Спаси и Сохрани

      Зелёные кроны молодых деревьев шумели под порывом ветра, наполняя воздух шёпотом, уносящимся птицей ввысь. Если закрыть глаза, можно было почувствовать, как мелодия буйного леса заполняет тело, такое податливое и лёгкое. Шум листьев и ветвей проникал под кожу, передавая вибрацию в самое сердце, которое искало путь к единству с природой. Сложно было припомнить, как жилось ранее — до этого солнечного дня, в пыльном и дождливом Лондоне.       Стоило мрачному месту, погрязшему в алчности, лужах и топоте лошадей, мчащихся без устали по городу, затронуть мысли, как звон, привычно звучащий в голове, исчез. А трепыхающаяся в мечтаниях душа гулко упала на брусчатку под копыта животного. Она на краткий миг возвратилась в лето прошлого года, что так живо предстало пред юношей в памяти.       Местность вокруг молодого человека не утратила былой красоты от столь внезапного и пасмурного видения. Она не стала обыденной. До сих пор казалось, что к ней невозможно привыкнуть, а ведь прошёл год с момента приезда в этот чудный край. Деревья всё так же шумели, успокаивая. Правда, нынче мучительно далеко, где-то там за холмом, совсем не рядом. Они продолжали бахвалиться пышными кудрями друг перед другом, устремляясь прочь от лежащего на поляне юноши, точно девицы, застигнутые врасплох кавалером, решившим узреть недозволенное. Вот только догонять их никто не собирался. Деревья бунтовали, о чём-то напевая облакам, проплывавшим мимо. Они подзывали к себе потерявшегося в траве человека, чьи брюки были безвозвратно испачканы акварелью молодой зелени.       Над юношей нависли небеса, грозясь упасть; солнце понемногу клонилось к далёкому горизонту. За виднеющимися деревьями жили холмы, приютившие шумные и живые рощи, а далее был простор для фантазии. Хотелось думать, что природе нет конца, а Лондона не существует. Есть только поля и реки, леса и горы.       Взгляд взметнулся вдаль, где виднелась осиновая роща. Ноги прекрасно помнили протоптанную дорожку, которая извивалась между величественными кустами чайных роз. Они буйно цвели в эту пору, заставляя любого задерживать дыхание и от любования, и от насыщенного аромата. Далее путь лежал к каменному поместью с садом-лабиринтом и грозными горгульями — бездушными стражами, восседающими на ступеньках и любых выступах здания. Чимину до сих пор не удалось сосчитать их всех. Он был уверен, что нескольких пропустил.       Ранее, согласно записям, обнаруженным в небольшой библиотеке и открывшимся юноше в ночи, здесь обитала благородная семья. Её дотла сожгла моровая язва во время странствий по землям Англии. Что ж, бубонная чума забирала всех неугодных ей, она не глядела на возраст, пол, положение в обществе или доброту сердца. Она бы определённо покорила и юношу, так ему, по крайней мере, думалось.       Нежданно мысли потемнели, и молодой человек начал размышлять о том, что случилось бы с обитателями поместья в дальнейшем, будь они живы. Сколько нерождённых душ их детей блуждало, безмолвно крича о горе минувших дней. Сотни незнакомых лиц несчастных пронеслись под закрытыми веками и исчезли во мраке. Их кости лежали повсюду. Возможно, и под Чимином, отдыхающим в высокой траве.       Юноша вздрогнул, прижал ладонь к груди, где трепетало сердце, и, сорвавшись с места, устремился к роще. Он намеревался возвратиться в комнату до того, как кто-либо заметит его исчезновение. Травинки принялись лизать бледные тонкие щиколотки. Честно признаться, у былинок произошла настоящая трагедия — человек, которого они считали частью нетронутой природы, вновь убегал от них прочь. Что плохого они сотворили? Ответа не нашлось, поэтому они пытались удержать полюбившегося им юношу.       Чимин не замедлялся, на бегу проводя ладонями по молодым яблоням, не иначе как нежно прощаясь с ними. Спрятаться бы навечно, потеряться в оттенках зелёного, слиться с алыми и тёпло-розовыми цветами и никогда не возвращаться к камням и строгим взглядам. Уходя из любимого места, он ни разу не оборачивался, как бы сильно ни хотелось. Да и позади никого не было, кроме драгоценных растений. Юноша подхватил брошенный в кусты атласный тёмно-серый жилет и поспешно надел его поверх полупрозрачной рубашки, успевшей вырваться из объятий туго застёгнутых брюк.       Его последней надеждой стал вход в кухню. В часы послеобеденной тишины, когда вся стряпня была уже приготовлена, а кухня вымыта до блеска, повара и кухарки предпочитали отдыхать на заднем дворе — на веранде для прислуги, недалеко от вышеупомянутой двери. Они каждый раз громко болтали, заливисто смеялись и пили дешёвое пиво из деревянных кружек. Как-то Чимину удалось и самому попробовать янтарный напиток, что слегка горьковато оседал на языке. Его наивная теория потерпела крах: в пиво не была подмешана магия, вызывающая приступы смеха. Только голова кружилась, а земля казалась ближе, чем обычно. Одно из этого опыта Чимин уяснил твёрдо: пробраться и остаться незамеченным, когда прислуга особо весела, дело нехитрое. Сегодняшний день не был исключением.       Кое-как заправив рубашку, которую он обычно не снимал перед полуденным сном, юноша глубоко вздохнул. Он, миновав массивные двери, беззвучно ступая, направился в столовую, после чего ему требовалось взобраться на второй этаж по прочной гранитной лестнице. Впереди ждало самое сложное. Чимин мимолётом глянул на большие напольные часы между двумя светлыми окнами, которые могли бы стать достоинством дома и подарить недостающую ему лёгкость. Ах, если бы не тяжёлые и плотные портьеры!       Юноша встрепенулся, испугавшись насыщенного тёмного цвета занавесок, словно за ними мог кто-то спрятаться и следить за нарушившим режим воспитанником. Но часы лишь сказали человеку — остаётся всего пара мгновений до конца тихого часа и резкий звонок в руке миссис Ридли разнесётся по каждому закоулку величественного и отрешённого дома. Успеет ли Чимин?       Вместо того чтобы броситься к лестнице, он поднял голову, разглядывая белоснежных ангелов, искусно вылепленных на потолке. Если бы они действительно являлись добрыми, то не метали бы столь острые стрелы с небес на землю. Они бы не целились в людей, ничего не ведающих об этом. Юноша в тот миг хотел, чтобы неживые глаза нашли его, а младенчески пухлые руки отпустили тетиву, позволяя стреле сорваться. Он закрыл лицо ладонями — если долго всматриваться в алебастровую белизну глаз, бесподобные ангелы оживут и начнут кружить над головой, превращаясь в озлобленных горгулий. Скоро посыплются стрелы. Обычно этого не происходило: младенцы и дальше бездвижно украшали потолок, не доставая оружия. Но в тот день что-то пошло не так.       В одночасье два звука донеслись до юных ушей совершенно с противоположных сторон. Первый — уже привычный, несущий лёгкую боль. Щёки вмиг порозовели от стыда или, скорее, понимания — Чимину не удалось незаметно вернуться из своего путешествия. Это был размеренный стук указки по лестничным перилам его молодой учительницы. Мисс Дарси слыла приверженкой тёмных платьев с высокими накрахмаленными воротниками и тугих пучков, превращающих волосы в нечто цельное. Чимин не помнил ни единого случая, когда бы видел на свету хоть одну прядь, осмелившуюся выскользнуть из идеального узла.       Воспитательница полагала, что несёт в своём образе целомудрие, серьёзность и тяжесть знаний, накопившихся за годы службы. А Чимин видел лишь, как сжимаются тонкие губы от его непокорности, как углубляется складка меж бровями и как отражаются в её глазах молнии привычной для Англии грозы. Так хотелось лучезарно улыбнуться, но юноша ведь был так напуган!       Оторвав взгляд от своей личной надзирательницы, Чимин повернул голову к источнику второго неожиданного звука — к дубовой двери, отделяющей его от большого мира. Над входом восседала одна из горгулий, забравшихся внутрь дома, и, прищурившись, ухмылялась.       Впервые с того момента, как родители «временно» оставили Чимина на попечение закрытого пансиона, в поместье пожаловали гости. Раздался громкий стук! И если появление мисс Дарси стало привычно серым и самую малость устрашающим, то непредвиденный визит привёл юношу в восторг. Волна трепетного ожидания от предстоящей встречи с новым лицом захлестнула хрупкое тело от макушки до ступней. Даже пальцы ног поджались. Опасное и поглощающее предчувствие овладело воспитанником пансиона. Он так хотел лично открыть дверь и первым увидеть человека, посмевшего нарушить привычный порядок вещей.       Чимин очнулся через мгновение. Его рука застыла возле массивной щеколды, а после тяжёлой плетью упала вниз. Пусть сердце и желало узреть гостя, что-то безоговорочно тянуло юношу назад, в ту неприглядную комнату, выделенную ему. Он знал, что стоит опустить голову ниже обычного и не смотреть в разгневанные глаза мисс Дарси, и всё же колебался… Воспитательница, не дождавшись послушания, сжала ворот чужой сорочки, намереваясь проучить негодника. С поразительной силой она откинула мальчишку к лестнице, о ступеньки которой тот больно ударился. Но юноша мигом поднялся, забыв о загадочном госте и ангелах на потолке, что продолжали наблюдать за действом внизу и смеяться над глупым мальчишкой. Он, как беспомощный зверёк, в порыве найти укрытие бросился наверх к холодной кровати, которую так беспечно покинул.       «Ох, мисс Дарси! Когда-нибудь вы поймёте, в чём ошибались!»       Дерзко думалось Чимину уже под тонким покрывалом; его маленькая комната находилась в конце коридора, поэтому он всегда слышал, как звон, зарождаясь где-то в дальнем углу дома, медленно распространялся по стенам и приближался к нему. Ранее казалось, что издавать столь высокий звук могут лишь полевые колокольчики, но, приехав в Лондон, мальчик усвоил, что очень много вещей, чтобы привлечь внимание, научились подобной хитрости.       Клаксоны, вскрики, ругань — шум улицы всю дорогу догонял дребезжащую по брусчатке карету в большом и тусклом городе. От сего Чимин, как правило, забивался в её дальний угол с чётким осознанием наивности своих детских суждений. Ах, ну всё же, это ведь была музыка нетронутого леса, а её безжалостно украли и испоганили…       Я стал единственным, кто ваш голос слышит в тишине.       Пытался быть воспитанным, не получилось — я во мгле.       И вижу ручьи, что разносят крупицы вдаль.       Мне хочется прыгнуть вглубь, всё собрать, да вплавь…       Не дожидаясь разлуки, без крика и горечи,       Они воссоединяются плавно, по мелочи.       Звон колокольчиков во тьме умолкает,       Мои надежды в то время медленно тают…       И вот — закрыты дверцы, а вы шепчете, будто что-то плохое:       «Я здесь, в вашем сердце. Пусть я и воображение, но я живое…»       Лишь годы спустя мальчишка уразумел: полевые колокольчики безмолвны.       Чимину никогда не удавалось уснуть при свете солнца. Он следил за движениями витиеватых теней, ползущих по стенам, размышлял о таких бестолковых вещах, как полевые цветы, и слагал о них незамысловатые строки, почти сразу же забывая их. Сегодня от пролетевших в голове фраз нечто укололо в груди. Неужто стрела одного из амуров всё же добралась до цели?       Юноша губами повторил последнюю строчку, и вновь спица вонзилась в живую плоть; он забрался рукой под лёгкую сорочку — ничего. Так правдоподобно, словно он мог когда-то проглотить швейные иглы. Но он же не ребёнок… Вспоминая всё, что могло вызвать столь жгучее и пронзающее ощущение, Чимин в итоге потерпел неудачу, забыв о высокопарных строчках, сорвавшихся с уст. Громко цокнув языком, он перевернулся на другой бок, ожидая, когда же звон прекратится.              Подобное случалось не впервой. Внутренний голос говорил с ним, нашёптывал дивные предложения, складывал их, как шёлковые нити одна к другой, а после умолкал, как тот ненавистный колокольчик. Чимин забывал подаренные ему рифмы так же мимолётно, как и ловил их, точно в его голове открыли два окна и задорный ветерок ненароком занёс случайные строки, несомненно чужие. Но в иной раз хотелось думать, что они всё же принадлежали юноше.       У Чимина был прекрасный почерк: послушные буквы с аристократичным наклоном и стройными силуэтами могли говорить о душевном спокойствии их создателя и легко передавать смысл каждого слова. Но они не делали ни первого, ни второго. В голове мальчишки не существовало умиротворения, а властвовал настоящий сквозняк. Буквы же, переместившись на пожелтевшую бумагу, теряли былую воздушность, делая для посторонних содержание плоским. Ни цвета, ни запаха, ни формы — лишь чернильные строчки и несколько клякс. А юноша видел в них целый мир.       Он бы записывал всё, чтобы не забыть, не потерять и не сожалеть. Ему из раза в раз хотелось заглянуть по ту сторону листа, пусть он и ощущал себя после этого ещё более одиноким… Но ему строго-настрого запретили записывать мысли. Мать не была в восторге от бредовых речей сына, отец же приходил в ярость, когда видел непостижимые ему несуразные предложения.       «Что вы намеревались этим сказать? Солнце и луна — это всего лишь огромные шары, подчиняющиеся законам физики!». Чимин не мог согласиться, ибо солнце для него — свет, дарующий возможность увидеть луну, а луна — отражение солнца. Они оставались едины даже врозь и стали связаны навеки. Чудным образом юноша видел в истории небесных светил трагедию, привлекшую его. Она не пылала красками ночи иль волнения, не была омыта слезами горя, а являлась юной, неопытной, но уже обречённой.       Вспомнилась луна, озарённая светом того вечера, когда Чимин впервые увидел пансион. Они ехали с матерью в скрипучей карете, сидя друг напротив друга. Женщина казалась далёкой как физически, так и духовно, и мальчишку обуяло острое желание прикоснуться к ней. Она дала ему жизнь, оттого хотелось верить, что и защитит от невзгод. Её глаза тут же распахнулись, словно от глубокого сна, а тело прильнуло к обтянутой бархатом стенке, ещё дальше от сына, которому в родном взгляде почудилось приближение обморока. Он дёрнулся к матери, желая ухватиться за тонкую руку, а после в её глазах отразилась луна, столь полная и яркая. Даже она не смогла полностью заслонить собой отвращение и ужас, проступившие на лице женщины.       Мальчишка мог бы выпытывать причину глубокой отстранённости весь путь, но он знал миссис Мейер, как никто другой. От него отреклись, его везут в неизвестность и не хотят более видеть. Тогда Чимин кинул смутный взор на проносящийся мимо пейзаж, чтобы задать вопрос тому, кто никогда не оставит. Обратиться в мыслях к молчаливой луне: «Неужели она меня не простит?». Он и не ведал, в чём провинился.       В тот миг тёмная карета остановилась, лошади устало фыркали и продолжали стучать копытами по пыльной дороге, упрашивая распрячь их и отпустить в конюшню. Они жаждали получить ведро прохладной воды и копну свежего овса. А Чимин пожелал бы никогда не покидать маленький и тёмный экипаж.       Раздался скрип открывающейся двери, и мальчишка впервые увидел место, в которое, невзирая на большое расстояние, его отправили. В темноте ночи особняк казался неприступным замком, готовым поглотить новую жертву. Юноша тряхнул головой, пытаясь отогнать зловещие видения, но никак не мог отвести глаз от ужасающих и кошмарных статуй горгулий, смотрящих на него со всех сторон. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда.       Тогда воспитательницы их радушно приняли, поселив в гостиничных покоях, но крайняя взволнованность и непонимание не покидали Чимина. По прошествии трёх дней миссис Мейер отбыла, так и не сказав ни слова своему сыну. Он же знал — она не вернётся. Это подсказало ему внутреннее чутьё.       Звон стал невыносимо громким. Миссис Ридли, не изменяя традициям, остановилась у дальней комнаты, комнаты Чимина, повернулась лицом к коридору и с удвоенным рвением принялась звенеть, пытаясь изгнать всех демонов из пансиона. Воспоминания отступили.       Мальчишка с нескрываемой радостью вскочил, поднял помятый жилет, о котором мало заботился, и начал прихорашиваться перед зеркалом, укладывая непослушные отросшие пряди и вновь разглаживая рубашку. Его ничуть не расстроила сегодняшняя прогулка, даже более того — он намеревался узнать, кто же к ним прибыл. А ещё он находился в хорошем расположении духа, потому как вечером за ним следили не столь усердно и позволяли прогулки по саду.       Скорее всего, его ожидает прилюдный урок воспитания от мисс Дарси. Она всегда была склонна к предубеждениям и обожала играть на гордости своего подопечного. К сожалению, ей придётся постараться, чтобы по-настоящему задеть юношу. Ради загадок, которые скрывал мир, Чимин готов был рисковать, строить планы и уходить всё дальше от пансиона, чтобы после возвращаться в последний миг в одухотворённом настроении, причиной которого стал закат или особенно довольная лошадь, жующая овёс.       Казалось, без этого он и не являлся Чимином. А всего лишь мистером Мейером.

***

      — Одиннадцать, двенадцать…       — Громче, молодой человек.       — Тринадцать, четырнадцать, — тонкая указка наставницы с усердием хлестала мягкие пучки пальцев, со свистом разрезая воздух.       Чимин стойко терпел, не показывая собравшимся в обеденном зале ту непереносимую боль, что терзала его. За столом расположились все жители пансиона: ученики — двадцать мальчишек в возрасте до восемнадцати лет; их воспитательницы, начиная от миссис Ридли, главной и единственной замужней женщины в доме, заканчивая мисс Грей, которая обучала верховой езде и редко удостаивала своим присутствием.       Дети, отчасти разделившие судьбу юноши, стоявшего в центре помещения и разглядывающего розоватые полосы на ладонях, сидели с ровными спинами и отрешёнными лицами. Они выглядели не равнодушными, а испуганными, ибо прятали взгляд в полупустых тарелках и не спешили продолжать трапезу. Никто не хотел получить выговор за мимолётный признак сострадания. Тем более, Чимин — угнетённый и подавленный чужой волей — это обычное дело. Всякая жалость в стенах этого дома чахла.       Когда количество ударов превысило отметку двадцать пять, мальчишка отметил, что перестал считать, но замечание ему не сделали. Мисс Дарси слишком увлеклась использованием своей указки, как розгой. Когда величина платы за проступок её удовлетворила, она одобрительно похлопала Чимина по плечу, точно он оправдал все ожидания, и сдержанно пригласила сесть за стол.       Его порция давно уже остыла. Юноша посмотрел на блюдо перед собой, но до сих пор видел натянутую женскую улыбку, продолжающую хлестать его душу. Очередная насмешка. Каждому в доме, забытом меж полей и лесов, было ведомо: все учительницы поголовно ненавидят детей, которых им приходится воспитывать, а боль подопечных приносит им уж слишком много удовольствия.       Чимин аккуратно, стараясь никого не задеть, сел за стол. Он был чрезвычайно голоден — полуденную булку с маслом он отдал скулящей старой собаке, которую нехотя кормили ради приличия. Пользы от неё было ноль, как и от парнишки с израненными руками за обеденным столом. Как ему держать приборы, если боль зарождается даже от дрожи?       Юноша уставился на трясущиеся покрасневшие ладони на коленях и так захотел их сжать — показать самому себе силу, которую не сломить. Он мог преодолеть слабость, как тонкая берёза — ветер, как упрямый карп — течение вод, как резвая лошадь — извилистую дорогу. Рука легла на стол и сжала вилку. Мгновенная радость переполнила мальчишку до самых краёв, искренняя улыбка расцвела на лице, но миг — и прибор звонко упал на пол. Теперь всё внимание было приковано к нему. Жалкому, слабому и поверженному.       Почти все глядели устало, не ожидая другого от Чимина, будто даже здесь ему не нашлось места. Его взор, ищущий хотя бы намёк на поддержку, скользил по лицам и остановился на тёмных портьерах. Их задёрнули, невзирая на нежный естественный свет погожего летнего дня. Солнце ещё оставило ему щедрую порцию лучей и тёплого дыхания — Чимин не сомневался. В доме уже кое-где горели свечи, создавая мрачную и готическую атмосферу под стать пансиона.       Впрочем, юноше стало безразлично, что о нём думают здесь и сейчас. Он разучился чувствовать физическую боль так ярко и отчётливо, как другие, придающие ей особое значение. Но Чимин — нет. Он являлся тем, кто готов получить ещё сотню ударов розгой, десятки выговоров и столько сухих улыбок и слов, сколько звёзд на небе, лишь бы убрали эти тяжёлые тёмно-зелёные шторы, угнетающие рассудок.

***

      Думая о высшем, юноша зачастую забывался. Всё виделось ему песчинками… И пусть вместе они создавали необъятное побережье, но что отдельно одна песчинка? Размышления о прирождённой незначительности и ничтожной силе, которыми его наделил Всевышний, всегда вселяли грусть, поэтому Чимин не заострял внимание на том, что его гложет. Лучше устремлять глаза ввысь, чем смотреть под ноги. Этой мудрости хотелось придерживаться чаще, чем получалось.       Грандиозные планы переполняли изнутри: вот бы познать как можно больше, найти истину, что станет его проводником к вершинам гор неизведанного и далёкого. Но по существу он оставался глубоко одиноким маленьким мальчиком, запертым в чужом доме. Чимин смиренно ждал совершеннолетия, хоть и смутно представлял, что собирается совершить. Поступить в университет или же колесить по миру? Его неопытное сердце так и заходилось при упоминании захватывающих и неожиданных приключений, но даже оно не знало, чего желает наверняка. Юная потерянность и детская наивность овладевали душой, поднимая её к облакам, где всё возможно.       В какой-то степени Чимин был благодарен пансиону за свободу мыслей, саморазвитие и духовное единение с природой. В голове раздался гром — как бы там ни было, в том далёком будущем должны быть насыщенные закаты и мягкие рассветы, окутанные широкими разноцветными полями. Там должна быть гнедая лошадь, которую он будет любить больше, чем себя; там обязательно будет река или озеро и поющие птицы в небе. Там будут разрешены чернила и строки. Касаясь грубой узорчатой древесной коры, мальчишка чувствовал струящуюся по кончикам пальцев энергию, которую невозможно было обратить в слова.              Он родился ребёнком природы. Не людей, города или страны. Он чувствовал себя дитём этого дуба и почвы под ногами, солнца над головой, а ещё неспешного ветра, путающегося в кудрях и щекочущего щёки.       Я мог бы все отдать,       Чтобы наверняка ответ тот желанный узнать.       И рассыпаться пеплом после разгадки,       Как это — любить без оглядки?       Строчки тихо сорвались с губ и унеслись в пышную листву дерева. Откуда они взялись? Что привело к ним? Для Чимина, который печально осмысливал прошептанное и не верил своим губам, они стали ещё загадочнее, чем сама любовь. Юноша оглянулся на зовущую его наставницу и поспешил возвратиться в благоухающий сад роз, чтобы продолжить прогулку рядом с остальными мальчишками.       Четверостишие поселило смуту в его сердце, ибо Чимин и так был полон любви ко всему вокруг. Он испытывал светлые чувства каждый день и сохранил нежность к тем, кто оставили его. Что тогда не так? Что?       Брешь обнаружилась неожиданно, но существовала уже давно. И теперь каждый раз, когда Чимин вспоминал о любви, он оступался и подходил к ней ближе. Мысли о роскошных цветах, их дивном аромате и музыке ветра не приносили облегчения, а лишь усугубляли положение. Всё от того, что он нашёл…       Мы уверены в том, что знаем правильное для нас значение, но у Чимина не нашлось даже этого. Он мог облачить эфемерное ощущение в слова, передать красивыми метафорами силу чувств, но откуда ему было знать, что это и есть воспеваемая всеми любовь?       Сама диковина заключалась в том, что никогда до этого юноша не задумывался о подобном. Он не размышлял о глубокой привязанности, как о чём-то доступном ему. Это было, скорее, далёкое, существующее на планете, в книгах, стихах и на чужих устах. В украдкой пойманных взорах, прикосновениях рук и заливистом смехе. Во всём том, что мог заметить Чимин, как посторонний наблюдатель. Он видел любовь бабочки к розе, молнии к грозе, чернил и пера к бумаге… Также любовь открывалась Чимину при взгляде на дорогие сердцу вещи или людей, но не подходила ближе, не давала подержать себя за руку.       Но существовало нечто большее. Он чувствовал, что упускает что-то из виду, посему не разбрасывался смелыми заявлениями и страшился даже вслух произносить заветное слово. Юноша лишь отметил, как много ещё скрыто от него и как это прекрасно в своей неизвестности.       Неопытно перебинтованные ладони выглядели жутко и вызывали щемящую жалость. Их слабость и страдания передавались горными ручьями всему телу, наводняя организм болью. «Придётся отложить следующее путешествие в чужие земли», — думалось Чимину, пока ещё большая печаль застилала его.       Вдруг на грязный бинт села стрекоза, храбрая и большеглазая, она смотрела на человека, дёргая крылышками, будто пытаясь растормошить его. Чимин прыснул со смеху — как мало нужно, чтобы стать всемогущим! Да эта букашка выглядела именно так — она уже покорила весь мир, отражающийся в её огромных глазах. Раз у неё получилось, значит, и у Чимина всё обязательно выйдет.       После поздней прогулки он, как и другие воспитанники, усердно читал Библию. В целом этому важному занятию было отведено много времени. Чтение священной книги значилось в расписании после завтрака, обеда и ужина, если не учитывать всех обязательных молитв, произнесённых на коленях перед кроватью. Чимину было уже не припомнить, в который раз он видит ту или иную страницу. Некоторые из них имели особое значение для его воспитательницы. Поэтому она велела перечитывать их каждый день, проговаривать вслух в свободную минуту и тогда, когда поступь греха будет особенно близка.       Сначала мальчишка даже не вдумывался в то, что покорно повторял изо дня в день. Постепенно приходило осознание, туман рассеивался, а косые взгляды и пренебрежительное отношение к нему приобретали смысл. Хоть истинная причина и казалась несущественной, всё же она стала поводом для того, чтобы Чимина отправили на воспитание в закрытый пансион.       Однажды вечером, после месяца жизни в новых стенах, он читал историю о Содоме и Гоморре, которую ему настоятельно рекомендовала миссис Ридли, и ужасался, боясь следующих строк. Юношу обдало холодом: блуд и грех этих городов пугали, а их жители стали дьяволами во плоти. Чимину начало казаться, что тьма подкрадывается к нему, выползая из тёмных углов комнаты, что она шипит и хочет поглотить мальчишку. Его благочестивое сердце наполнилось дрожью и отвращением. Встряхнув головой и открыв настежь окно, Чимин вернулся к самым запомнившимся ему фразам. Он читал, читал, читал и понимал, что ему отнюдь не случайно указали на эту историю.       «И вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; и мы познаем их…»       «Гивитяне, подобно мужам Содома, соединявшие с жестокостью любострастие и мужеложство, требовали от старца, оказавшего левиту гостеприимство, выдать левита для акта мужеложства с ним»       «Как Содом и Гоморра и окрестные города, подобно им блудодействовавшие и ходившие за иною плотью, подвергшись казни огня вечного, поставлены в пример»       Всю ночь Чимина преследовали истомляющие кошмары. Он просыпался в холодном поту и отчаянно молился в страхе, что не увидит более солнца. Что свет покинул его душу. Именно тогда он постиг — это не просто пансион для обеспеченных семей. Это место для детей с трудностями различного характера, которые невозможно решить без постороннего вмешательства. Мисс Дарси каждый день собирала детей и читала отрывки из Библии, разбирая их и рассуждая о правильности, бытии и грехе, пока молодые умы жадно впитывали каждое слово, как сухая земля впитывает капли дождя. И вот, на следующий же день после бессонной ночи, наполненной дрожащим шёпотом, словно зная наперёд, о чём вчера читал Чимин, и подмечая бледность его кожи, нервозность и озноб, воспитательница зачитала о тех самых зловещих городах.       — Что же вы думаете об этом? — она редко давала возможность высказаться.       Чаще всего против неё выступал новичок, Чимин Мейер, неверно, угловато и дурно трактовавший услышанное. Он стойко и уверенно говорил о прощении, мире и свободе, чем сводил с ума мисс Дарси каждый урок, но сегодня он не был в состоянии вести дискуссии.       Никто ей не ответил — все пребывали в немом оцепенении, пытаясь выдворить из головы ужасающие сцены. Грязные слова и поступки, изложенные на бумаге, въелись под кожу детей.       — Священное Писание повествует о страшной участи, постигшей жителей Содома, за мерзость мужеложства. И ныне Господь не замедлит с карой для всякого, кто последует тому же греху. Внемлите же, дети, не только деяние, но и помысел противен Господу. От одной лишь мысли о совращении с полом своим обрушится на вас гнев Божий.       Чимин в последнее мгновение прикусил губу, подавляя порыв и умалчивая о том, что он не согласен с этой священной, но жестокой книгой. Конечно, события, произошедшие в сих городах, невыносимы и зловещи… Но как он может изменить свою порочную сущность, прочитав рассказ, написанный чужим пером неизвестно при каких обстоятельствах? Ведь он даже своему перу не доверял…       Юноша сдержанно уважал Библию — книгу, что является отражением мыслей писателя, его рассуждениями, а не Господа Бога. Чимин настолько пылко отреагировал на речь мисс Дарси, что вскоре ощутил яркое жжение прикушенной губы.       Он был свободен всю свою жизнь, жил, не зная заповедей и молитв, он радовался каждому событию и слышал, как душа его громко поёт и руководит им, а не он ею.       О Боже, как мне обратиться так, чтобы ты услышал,       У меня плачет сердце в попытках сберечься,       Но не могу его сломать до конца,       Ведь это буду уже далеко не я…       Глаза застлало плотным туманом, но Чимин всё же сумел сдержать терзающий душу крик.       Прошёл всего лишь месяц его пребывания в пансионе. Речи столь сомнительного толка подстерегали его за каждым углом, но юноша старался не слышать их. Он исправно посещал обязательные занятия, читал вслух и соглашался со всеми замечаниями мисс Дарси, лишь в редких случаях позволяя себе вступить в спор.       Наставница приводила в пример не только Библию, но и иные трактаты: религиозные, медицинские и нравственные, повести и рассказы из уст в уста. Чимин невозмутимо наблюдал за тем, как строки и речи мисс Дарси отпечатываются на лицах других мальчишек, которые наивно верили всему сказанному. Они полагали, что устами взрослых глаголет истина, но ими глаголал лишь предрассудок, завёрнутый в священное слово. Мисс Дарси всё чаще и чаще симпатизировала именно таким детям — внушаемым и слепым.       Чимин же не ведал, как ему быть в этом мире. Чувство расползающихся трещин, покрывающих тело изнутри, овладевало им и подпитывало страх одиночества. Не лучше ли примкнуть к этой группе, разделить их верования и убеждения, отринув отшельничество? Нет, никогда это не станет выбором юноши, видевшего в обожжённом солнцем поле отражение истины.       Перелистывая страничку, Чимин вспомнил ещё один вечер накануне Рождества. Тогда все были необычайно рады празднеству. К особо послушным ребятам прибыли родственники, чтобы похвалить своё чадо за примерное поведение и провести с ним несколько выходных. К Чимину, как и следовало ожидать, никто не пожаловал, поэтому он слонялся по дому, стараясь не попадаться на глаза воспитательницам, и рассматривал снежинки, прильнувшие к оконным стёклам. Они ещё не растаяли, но уже ведали о своей трагичной участи. Юноша размышлял о больших и добротных санях, оставленных в Лондоне. Сколько радостных часов и потешных игр задержалось в недалёком детстве, спрятанном под снежными сугробами, как под пуховым одеялом. Именно в тот миг, когда душа поддалась сладости воспоминаний, он услышал резкий голос мисс Дарси, донёсшийся из покоев по соседству.       — Этот несмышлёный мальчишка поздно к нам явился. Не уверена, что у меня выйдет воспитать его должным образом и вложить в голову подлинный смысл бытия. Он проявляет лишь непоколебимую твёрдость и не в тех случаях, когда стоит. В глазах его таятся чистый грех и неповиновение, словно сам Сатана слушает мою речь и смеётся. Ох, накажет его Господь, накажет, — она пропитала слова печалью и напускными переживаниями, от чего сердце Чимина тут же сжалось, учуяв фальшь.       Речь шла о нём — ясно как белый день. Лишь он не спешил с ответом на очередной изощрённый вопрос, не торопился озвучить прочитанное или объяснять, почему же несчастные мужчины из рассказа корчились в муках от невыносимой боли. Как правило, юноша прикусывал губу, плотно сомкнув рот, и никогда не поддавался, сколько бы ударов указкой ни получал. В его молчании находили место и повиновение, успокаивающее на время воспитательниц, и бескомпромиссная непокорность. Но лишь Чимин наверняка знал, что первое — это ложь, а второе — истина. Остальным приходилось лишь догадываться.       — Не сдавайтесь, мисс Дарси. Пусть накажет Всевышний его хорошенько, раз это не в наших силах, — второй женский голос утешал воспитательницу, но в нём слышались некие нотки превосходства. Ежели иные наставницы смели проявлять неуважение и ехидство, значит, дела шли отнюдь не благополучно. Все желали от чистого сердца, чтобы Чимин получил плату, достойную деяниям.       Перед сном мисс Дарси зашла к своему воспитаннику и вновь настойчиво потребовала пересказать ей прочитанное и услышанное ранее. Чимин, как послушный ребёнок, повиновался. Он неподвижно лежал в постели, разрешая гладить свою голову, и чувствовал себя самым маленьким и бестолковым во всём большом поместье…       — Вы ведь понимаете, Чимин, какой грех быть мужчине с мужчиной? Нет ничего страшнее, чем блуд и неподчинение Создателю! Вразумитесь и услышьте меня, — женский голос в воображении юноши сочился изумрудным ядом, точно неизвестная хворь овладевала им и желала повести за руку к неминуемой гибели.       Мисс Дарси была ею, той болезнью. Она подбиралась всё ближе и ближе, разрушая свободолюбивые мысли и рассудок, отбирала бумагу, наказывала за любое нарушение и говорила одними и теми же когда-то прочитанными фразами. Её устами молвили сотни душ умерших, а её собственный голос звучал редко, почти незаметно.       В настоящее время наставница склонилась к лицу Чимина, напомнив зверя, готового поглотить добычу.       Один-единственный раз юноша не сдержал губы сомкнутыми, озвучивая ту правду, что будет нести, пока сможет самостоятельно мыслить. Правду, найденную в Библии. Его накрыло ощущение — ещё секунда и он вспыхнет от молчания, а страшные речи наставницы вызовут настоящие рвотные позывы. Но он продолжал смотреть прямо в строгие непроницаемые глаза, упорно и стойко, так как живущий на Земле лишь семнадцать лет смотреть не умеет.       И Василиск, вокруг заячьей шеи завитый,       Ничего не подозревая, яд на белую шерсть льёт.       И вот, мгновение, рывок — падает он замертво,       А меж глаз его резцы глубоко в плоти замерли…       — Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: Возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.       За подобное невинное цитирование Чимин получил тридцать пять рассекающих воздух ударов плетью по обнажённой спине на следующее утро. Даже намёк на вызов подавляли. Он лежал на снегу на заднем дворе в разорванной рубашке, после того как, уйдя в дом, все его покинули. Он лежал в красных пятнах крови. Юноша ощущал невыносимое жжение порезов, кипящая жидкость обдала его спину, тело ломило от боли, страдания… и от неведомой свободы. Чимин смотрел на белоснежную рощу, укрытую и мягкую, и улыбался как никогда прежде. Пошёл снег, накрывая кровоточащие раны холодным компрессом.       Чимин захлопнул книгу, не прочитав ни строки.       Воспоминания спустя полгода потускнели, но чувства не выцветали никогда. Его восхищала собственная смелость, рождая чувство возвышенного полёта, посетившее после воспитательных мер. В тот час, хоть на одну ночь, он обрёл больше, чем все в том доме имели за всю жизнь. Ему не стало проще, даже наоборот, но с того времени Чимин проявлял терпение, выдержку и смекалку, сбегал, ловя невиданные критичному глазу чудеса, и знал — всё обязательно изменится. Он жил в ожидании залпа, что расколет небосвод, и тот осыплется осколками. Так и случилось.

***

      Зачастую, лёжа в тишине, спрятавшись на несколько минут от воспитательниц и остальных, юноша жалел, что не умеет живописно рисовать. Его память не так хорошо преуспела в сохранении живых и красочных пейзажей перед глазами, как бумага. Между кустами пышных роз, куда посмел вторгнуться лишь отчаянный, нашлось небольшое укрытие, спрятанное от посторонних глаз. Оно было тщательно огорожено шипами, ветвями и цветами, напоминая сцену из сказки, оторванной от реальности.       Чимин запамятовал, как обнаружил сие место. Возможно, привычное любопытство взяло верх, и юноша осмелился проверить, что же спрятано в колючих, но превосходных кустах. Увиденное поразило и влюбило его в себя.       Миссис Ридли часто называла его ребёнком, не замечая, как Чимин за прошедший год вытянулся и начал терять детскую припухлость щёк. Иногда он и правда выглядел моложе своих лет, но чтобы остаться дитём… Ох, нет. Он стал стройным и изящным юношей с аристократической выправкой и слишком вольным взглядом. Чимин удручённо помотал головой: его тело и разум давно окрепли и были готовы к испытаниям взрослой жизни, пусть и с по-детски непосредственным духом.       Вот так он лежал, наблюдая за бабочками-однодневками, парящими неподалёку, и раздумывал, что совершить, чтобы его слова и поступки воспринимали всерьёз.       Лето воцарилось, обретя полную власть. К полудню воздух нагревался неимоверно сильно и шёл рябью, подобно воде, в которую бросили камушек. Чимин лениво наблюдал за тем, как расплавляются на горизонте деревья под влиянием раскалённого воздуха. К вечеру жар спадал, и разгорячённая земля выдыхала, щедро отдавая собранную за день горячую любовь солнца. Сумерки медлили, и можно было заметить, как успокаивается природа, утомлённая тяжёлым днём; почувствовать, как замирает время в благостной тишине. Вечерние прогулки стали приятным занятием в июльские дни: Чимин прятался в плотной тени деревьев и кустов, не вспоминая об игре в шахматы или чтении книг на мягком диване в гостиной.       Миновало три дня с тех пор, как бинты, перепачканные пылью и грязью, спрятали руки юноши, а ещё три дня с появления постороннего человека в жизни поместья. Пусть Чимин и ни разу не видел гостя, но ощущал его присутствие, будто призрака, способного проходить сквозь стены, на которых тотчас появлялись полосы чужих прикосновений. Как бы ни было любопытно, непредвиденный страх овладел мальчишкой, из-за чего он начал ещё чаще и смелее покидать дом. А также с особым рвением избегать комнат для гостей.       Однажды ночью, когда сон убежал так далеко, что и нескольких часов кряду не хватило бы его догнать, Чимин решил не пускаться в погоню, а понаблюдать за золотистыми звёздами и узким серпом молодого месяца. Из окна был виден внутренний двор пансиона, где располагались скромный живой лабиринт из тщательно подстриженных кустов и фонтаны, не работающие не первый год.       Юноша кинул взгляд в сторону выхода на улицу для прислуги — тот оказался заперт — и неожиданно сбоку углядел слабый источник света. В окне флигеля, который пристроили к боковой части основного здания, горела свеча, а чья-то тёмная фигура размеренно прохаживалась внутри помещения. Это не мог быть кто-то из воспитанников, живших с Чимином под крылом миссис Ридли, или одна из воспитательниц в тёмных строгих платьях. Никто из прислуги не имел такой стройной и подтянутой фигуры, которая излучала и изящность, и силу. Она двигалась уверенно и плавно, что присуще лишь безмолвному течению полноводной реки.       Птичье сердце запело громче, когда незнакомец приблизился к окну. Чимин отшатнулся, невольно прижавшись к стене, и замер, поймав дыхание руками. Он не сделал ничего постыдного, лишь стоял в своей комнате и смотрел на сад. На пышные цветы, окутанные ночью, на зелёную листву, прятавшую потайные мысли, на дорожку, вымощенную камнем…       Правду отрицать не получалось, как ни старайся. Образ крепкого мужского тела в льняных штанах запечатлелся в памяти юноши. Одного мгновения хватило, чтобы перерисовать силуэт на сотне выдуманных страниц, вложить их в толстый переплёт и разбросать книгами по всему сознанию. Широкий разворот грудной клетки, точёный профиль, узкая талия… Сердце билось о кости и лёгкие, рвалось наружу, мешая дышать.       Тогда страх Чимина увеличился в стократном размере. Он заключался не только во встрече с новоприбывшим обитателем поместья, но и в неоднозначной реакции на подтянутую мужскую грудь. До сего момента юноша стойко переносил все упрёки от обезумевших на религиозной основе наставниц и воспитанников, которые досаждали ему не меньше, чем мисс Дарси.       Его взор не застлала вера. Поэтому он никогда и подумать не мог, что регулярное чтение Писания или же наставления на путь истинный всё же повлияют на него. Разумом мальчишка сознавал — он не должен чувствовать стыд за своё сердце и душу, но его тело продолжало дрожать в ожидании кары за то, чему он позволил произойти. Чимин посмел узреть запретное и ощутить нечто иное, нежели отвращение или безразличие.       Неуловимо заключили и разорвали пополам.       Неужели тряпичной куклой мне стать?       И пошла трещинами сухая под ногами земля,       Не от палящего зноя, а от раз-о-чар-о-ва-ни-я.       Попытки тех змей мне никогда не сосчитать…       Опять его поглотили свежие, как весенние листья, воспоминания… Он и забыл, что находился в укрытии среди ароматных роз. Чимин резко поднялся, слыша приближающиеся к нему шаги, и ему почудилось, что приближаются двое.       Сейчас, во время тихого часа, гулять по саду могли лишь воспитательницы, что уж говорить о воспитанниках, послушно отдыхающих в своих постелях. Не было охоты подслушивать чужой разговор во второй раз — душа не располагала. Тем более, Чимина легко заметить, если собеседники подойдут к нежно-розовым розам чрезмерно близко.       Юноша упустил момент побега именно из-за глубины воспоминаний прошлой ночи, теперь ему оставалось притаиться и надеяться, что наставницы решат прогуляться чуть дальше. Пылающее на небосводе солнце совсем одурманило юного нарушителя, желающего пробраться в уютную тень дубовой рощи.       — Вы же осознаёте всю тяжесть нахождения здесь?       Чимин вздрогнул — его настигло плохое предчувствие, а оно никогда не подводило. Мальчишка прижался к дальнему разлогому кусту, не заботясь о хлопковых штанах и не ощущая впившихся в кожу острых шипов. Сейчас незнакомый и таинственный гость обретёт голос, а Чимин не был к этому готов. Его лицо покраснело от стыда и обилия мыслей, губы задрожали, и юноша прикусил нижнюю по привычке, ощутив солёность собственного пота. Нечто огромное и тёмное надвигалось на хрупкую фигуру, не способную сему противостоять.       — Простите, миледи, не совсем понимаю, о чём вы, — мужчина произносил слова с мягкостью и лёгкой сладковатостью, явно желая расположить к себе.       — Как же? Мистер Чон, эти дети — исчадия ада, а поместье — их неумолимая тюрьма. Не уверена, в праве ли я говорить вам столь резкие слова, но, будь моя воля, я бы предала пламени дом вместе с этими негодяями.       Чимин не питал ложных надежд по поводу своей наставницы, поэтому, пусть её слова и причинили боль, они не нанесли сильного ущерба. Мальчишка, очевидно, любил предаваться грёзам, но отлично различал реальность и спектакль, придуманный его воображением.       — Ну-ну, не горячитесь так, мисс Дарси. Всё, что нужно знать для моей работы, мне рассказала миссис Ридли, — собеседники остановились неподалёку и расположились в белой ажурной беседке, но громкость разговора не убавилась. — Я понимаю ваше волнение, но смею заверить, что презираю грех и всякое злодеяние. Мой отец был праведным человеком и привил мне любовь к Библии с самого детства. На мой взгляд, ваши ученики вовремя не получили должного воспитания, а вы благородно исправляете сию ошибку. Вы тоже, в каком-то роде, врачи, которые лечат эти наивные изувеченные души. Я буду всячески поддерживать ваши начинания.       Фразы незнакомца били больнее, чем откровения воспитательницы. Чимин осмелился допустить привязанность к гостю, ведь искал в нём защитника, даже не зная его лица. И не столь важно было, кем окажется человек, пришедший в их дом. Он стал для брошенного всеми юноши открытием нового континента — впечатляющим и вызывающим ожидание скорых перемен. Увы, правда оказалась довольно печальна. Чимину бы ни за что не даровали избавление.       — О, вы так добры. Мне стало легче. Сами ведь понимаете, вы, не осознавая сего, поведёте их к соблазну и пороку. Ах, если бы вы явили им суть истинных высоких отношений между мужчиной и женщиной, — мисс Дарси открыто кокетничала, позволяла себе легкомысленные улыбки и жеманство, отчего Чимин не мог узнать в ней ту суровую наставницу, коей она являлась.       Он даже позволил себе на краткий миг выглянуть и увидеть из укрытия, как Нелл смущённо расправляет юбку, не скрывая розовый румянец на щеках. К сожалению, её собеседника разглядеть не удалось. Тот сидел спиной к пышным розам в тёмном сюртуке, закутав шею галстуком-платком. Так пафосно и неуместно в знойный летний день, зато под стать должности. Чимин отпрянул, прячась за шипами и лепестками, и ласково прикоснулся к земле подле него, ища опору.       — Спасибо за честность, мисс Дарси. Надеюсь, нам выпадет возможность узнать друг друга поближе.       После пары предложений разговор подошёл к завершению, и собеседники распрощались. Женщина с мягкой улыбкой грациозно поплыла к дому, напоминая мальчишке утку, неспешно скользящую по воде. Мистер Чон же не собирался покидать беседку.       Чимин в тягостном ожидании разобрал две белых розы, а после начал вновь складывать из лепестков новые цветы. Недавно вселившийся обитатель поместья никак не желал уходить, рассматривал дом и размышлял о неизведанном. Вдруг он, поднявшись, размеренным шагом прошёлся по беседке и направился прямиком к кустам роз, таившим чужое дыхание.       «Наверное, ему нравится пленяющий аромат», — отчаянно подумал мальчишка, отползая в гущу растений, впивающихся в спину острыми колючками.       Мужчина остановился в двух шагах от него, и если ему вздумалось бы отклонить несколько ветвей в сторону и присесть на корточки, то он определённо встретился бы с испуганными глазами, похожими на двух карих зверьков. Мальчишка и не заметил, как растерял весь свой пыл и задетую гордость, коих держал рядом с собой всё время. В один миг он почувствовал себя вновь застигнутым врасплох.       — Вылезайте, я вижу ваши туфли, — всё тем же неспешным и мягким тоном обратился к нему мистер Чон.       Укрытие не спасло. Чимин глубоко вдохнул, пытаясь вернуть лицу вечную непринуждённость и бледность, и, не думая о последствиях, резко поднялся, игнорируя звёзды, падающие с небес на голову. Юноша был ненамного выше кустов, поэтому над листвой показалась лишь его голова с растрёпанной шевелюрой и испепеляющим взглядом. Он хотел было вежливо представиться, оставив без внимания подробности щекотливой ситуации, постигшей его, но замер в замешательстве, разглядывая удивлённое лицо в двух шагах от себя.       Мужчина оказался выше и шире в плечах; стройный стан его был заперт в сюртуке полуночно-синего цвета, из-под которого виднелся ворот тонкой рубашки, кромка тёмного жилета и пышный шейный платок. На незнакомце всё смотрелось так уместно, что Чимин простился с мыслью о нелепости сего одеяния в сегодняшнюю жару.       Всё же причиной ступора послужила отнюдь не красота образа и не обстоятельства знакомства. Эти глаза, новые и не похожие ни на что, виданное в ближайших землях. Они рассказывали всем без разбору о происхождении мистера Чона одной своей изящной формой. Мужчина пред ним был таким же, как и Чимин, — чужим в Англии. Врач первым пришёл в чувства и улыбнулся шире, источая мягкое сияние. Видимо, он так же не смел надеяться узреть сородича в этом Богом покинутом месте.       — Что вы делаете? — хоть собеседник и казался настроен доброжелательно, Чимин не почувствовал искренности и не доверился тёплой ауре, тянущейся к нему. Чуждая ему неприязнь подкатила к горлу, преграждая путь словам.       — Гербарий собираю, — с уверенностью ответил юноша, даже не пытаясь как-то подтвердить свою реплику. И глупцу понятно, что это был камень, брошенный в сторону врача.       Господин Чон ухмыльнулся, его учтивая улыбка исчезла, а уголки губ вздёрнулись вверх, обнажая ровные зубы.       — Весьма интересное занятие.       Плотная тишина пополам со зноем заполнили их разговор. Шелест листвы под еле заметным редким дыханием ветра и щебет птиц успокаивали Чимина, желающего вернуть контроль над собой. Человек перед ним не стоил переживаний, тем более он скоро уедет. Ничего не соединяло их судьбы, кроме поместья и мисс Дарси.       В сию минуту проснулось резкое желание вернуться в комнату и успокоить растерзанную душу чтением молитв. Мальчишка питал отвращение к религиозному фанатизму и показной благочестивости, но бормотание одних и тех же строк успокаивало его пыл и отрезвляло рассудок, как ничто иное. В остальном молитвы, по его мнению, были бесполезны.       — Вы ещё что-то хотели? — более мягко спросил он, желая как можно скорее прекратить никудышный разговор.       Неожиданное бессилие, растущее с каждым словом, поглотило чувственного юношу, который не мог скрыться от растущего чувства страха перед чем-то тёмным, неизведанным и надвигающимся на него. Неужто чутьё подвело его, и этот человек — самый заурядный негодяй, что не принесёт ничего, кроме досады, в жизнь Чимина?       — Да, впрочем, неважно. Я, Чонгук Чон, с сегодняшнего дня лечащий врач обитателей пансиона, — мужчина хотел было подать руку в знак знакомства, но колючие кусты воспрепятствовали этому, становясь на сторону воспитанника пансиона.       Рукопожатие не произошло. В итоге Чон легко зачесал волосы назад, как ни в чём не бывало, и вернул руку, проделавшую пустое путешествие, в карман. Это ни в коем случае не выглядело неуклюже, как бы ни хотелось обратного.       — Чимин Мейер, невоспитанное исчадие ада, как вы могли догадаться, — вышло жёстче, чем предполагалось, но к чему расстраиваться.       Этот мистер Чон и так уже невысокого мнения о мальчишке, поэтому можно не скрывать своего истинного отношения к нему. Сначала Чимин лелеял надежду на то, что его избавят от одиночества и станут добрым другом. Сейчас же и словами, и действиями всё было повержено в прах.       — Несомненно, — кажется, мужчина ещё что-то пробормотал себе под орлиный нос, пока Чимин мысленно сравнивал его с птицей.       Мальчишка, не стесняясь постороннего взора, шустро опустился на корточки и проворно выбрался из кустов. Отряхнув одежду, он захотел сразу же поспешить в дом, игнорируя правила приличия, и наверняка так бы и сделал, если бы не господин Чон, решивший продолжить беседу:       — Сдаётся мне, мы будем видеться с вами чаще, чем я предполагал.       Чимин в непонимании повернулся к мистеру Чону, притягивающему его и отталкивающему одновременно, и заметил, как взгляд того остановился на его неряшливых бинтах, опутавших ладони. «Ну уж нет, пусть он будет хоть врачом всех врачей, но ко мне ему никогда не добраться!» Юноша торопливо и неловко спрятал руки за спиной.       — Отнюдь нет, вам не стоит волноваться. Мне пусть и требуется помощь, но, извольте, не до такой уж степени. Хорошего вам вечера, — после этих слов Чимину наконец-то удалось покинуть сад.       Тело покрылось испариной, рассудок — туманом. Оказалось крайне затруднительно находиться рядом с загадочным человеком, отравляющим его сознание то ли сладким, то ли горьким ядом. Нелегко сказать, почему мальчишка так отреагировал, откуда появились неведомые эмоции и вместе с этим желание услышать ещё хоть одну фразу из тонких уст.       Преодолевая расстояние до входной двери и физически ощущая взгляд на своей спине, Чимин не замечал крупной дрожи, обуявшей его, и точно знал одно: этот человек неспроста появился в его жизни и, скорее всего, погубит её, даже того не ведая. Уж слишком Чон Чонгук не походил на всех остальных людей, повстречавшихся на пути Чимина. Кроме омерзительных речей, пронзительного взора и привлекательной натуры, было в нём что-то притягивающее, таинственное и цепкое. Как топкая трясина.       За ужином новый обитатель пансиона был представлен всем ученикам как достопочтенный и уважаемый гость и размещён за столом среди наставниц. Он шутил и очаровывал воспитательниц, будто бы даже не стараясь. Мальчишки смотрели на него с восхищением и некой завистью. Вот каким должен быть настоящий мужчина! Ровная осанка, уверенность в каждом движении, ослепительная улыбка и игра на публику! Как он точно и легко разрезал мясо! Какая сила была заключена в его словах, ведь все, кто восседал за столом, внимали ему без возражений.       Лишь Чимин, опустив взгляд, неспешно доедал ужин, лелея единственное желание — первым добраться до постели. Оживлённые разговоры ни старших, ни сверстников не будили в нём любопытства и отклика. Он знал, что сегодня после вечернего чтения Библии воззовёт к Всевышнему несколько раз, дабы отвадить несчастье от себя. Приезд мистера Чона побудил в нём решимость уверовать на краткий миг.       — Чимин Мейер, верно? — звенящая тишина последовала по пятам за вопросом мистера Чона.       Чимину даже поднимать глаз не понадобилось, чтобы удостовериться — всё внимание приковано к нему. Проблема заключалась в том, что из-за глубоких волнений, поразивших хрупкую душу, юноша слышал призрачные звуки, терзающие слух. Ошибки быть не могло.       Мисс Дарси окаменела, её рот до побеления был запаян, но взгляд так и кричал воспитаннику о предстоящем выговоре. Нескрываемый интерес остальных вонзился разом в тонкое тело, сокрытое под сорочкой и плотным жилетом. Сбежать захотелось ещё сильнее. Как можно дальше через сад, к полям и незнакомым, но гостеприимным лесам, чтобы упасть в траву, слиться с ней и вдыхать влажный запах почвы, глядя на лазурное небо.       Так уж вышло, быть может, по велению самой природы, что послушный и несмышлёный мистер Мейер, коим его привыкло видеть общество, в самые неподходящие моменты прятался за спиной у другого Чимина. Того, кто не боялся читать вслух собственные стихи, отпускать голос по ветру и поднимать подбородок повыше, заявляя о себе. И теперь же контролировать сие перевоплощение рядом с новым знакомым он никак не мог.       — Позвольте заметить, достопочтенный мистер Чон, у вас отменная память.       Юноша не преминул ответить лестью или же воткнуть иглу под рёбра. Как кому угодно. Приправив фразу ребяческой улыбкой, он придал ответу столько кристальной невинности, что даже его воспитательница, бдящая и днём и ночью, ничего не смогла заметить. Мужчина же слегка наклонил голову, принимая сказанное и понимая искристый блеск молодых глаз. В них зарождалось нечто.       — Не мог не заметить, вам требуется сменить повязку, дабы избежать заражения раны, — мистер Чон ответил будничным тоном, будто раздавал направо и налево подобные советы уже не первый день.       — Не стоит.       — Быть может, мне виднее, — ответ казался заранее подготовлен — он прозвучал прежде, чем мальчишка успел договорить.       С каждой секундой рядом с высокомерным и пугающим человеком, а именно таким и предстал Чонгук, Чимин начинал дышать всё поверхностнее и быстрее под давлением невидимых рук животного страха, неизведанного ранее и властвовавшего в душе в сей миг. Точно он превратился в лань, не умеющую ничего, кроме как бежать в свою комнату, широко распахнув глаза.       — Чудесно. Я остановился во флигеле и там же буду принимать всех, кого одолеет недуг. Жду вас через час.       Но испуганным животным обернулось время, стремительно уносящееся вдаль.       Чимин кротко сидел и не мог оторвать взора от окна. Природа изнывала от жары и звала на помощь. С каждым днём солнце пекло настойчивее. Если прислушаться, можно было уловить треск сухих травинок, превращающихся в солому, удовлетворённое гудение насекомых, вечно жадных и преследующих скотину, тихие стоны разлогих деревьев, уснувших от бессилия. Лето выдалось изнурительным. В какой-то момент природа не выдержала его напора и начала вязнуть в плотном неподвижном воздухе, позволяя лучам прожигать и листья, и кожу.       Юноша тяжело вздохнул, разделяя со всем вокруг бесконечную усталость. Он вытер капельки пота со лба, взъерошил волосы и всё же решился спуститься к доктору, стараясь при этом не думать о нём. Мысли занимали воспоминания о прохладном озере. Вот бы нырнуть и уплыть ко дну, пока ноги не коснутся илистого песка…       Сегодня за трапезой одна из воспитательниц бегло отметила, что снижения температуры не предвидится и в этом году лето будет жарче, чем само пекло. Наставницы с ней согласились. Чимин заметил в выражении их лиц печаль и покорность нести бремя, возложенное на них иронично ими же. И правда, как они не падали в обморок в тёмных плотных платьях, что скрывали всё от щиколоток до кистей рук, оставалось загадкой. Видимо, это была одна из привилегий женской выносливости, которую никогда не понять таким остолопам, как семнадцатилетний мальчишка.       Чимин и не заметил, как оказался перед жилищем, отведённым врачу. Дверь была неплотно прикрыта, поэтому тонкая полоса света падала на лицо юноши, не решающегося постучать. Он невзначай скользнул взглядом в комнату и замер, не сделав и шагу. Письменный стол, усыпанный заметками, старые поцарапанные половицы, шаткий стул, на спинке которого разлеглась неопределённая ткань, стекающая к полу — всё разом создало картину давно обжитого помещения. Одна из теней зашевелилась и отделилась от остальных, раскрывая свою принадлежность живому существу. Чимин, придя в себя, резко отпрянул от дверной щели. Не ровён час, и возникнет дурная привычка тайком следить за мистером Чоном, ибо с ним, признаться, получалось только так.       Врач распахнул дверь перед воспитанником пансиона и призывно улыбнулся ему, будто ждал сего момента весь вечер. Чимин подметил его растрёпанный вид: отсутствие сюртука или даже обыкновенного жилета, незаправленную мятую рубашку, взъерошенные волосы и густой румянец от пары бокалов вина. В таком виде сего сударя Чонгуком, пусть и в мыслях, назвать не казалось дурным тоном, потому что тот был похож на мальчишку. Такого, как сам Мейер — несовершеннолетнего и незрелого.       — Заходите, скорее.       Чимина пропустили в небольшую комнату, и он первым делом начал впитывать малозаметные, но незаменимые детали: свежие цветы в вазе, следы воска и остатки давно сгоревших свечей на окне, огромное количество разнообразных книг (французский, английский, латынь — чего только там не нашлось), запечатанные чемоданы в углу. Кровать и личные принадлежности ютились в одной половине комнаты, в другой же было нечто наподобие рабочего места для приёма больных: простая кушетка, стол, стул и шкаф со стеклянными дверцами. Пусто, стерильно и чисто, как белый лист бумаги без единой кляксы.       — Смею заметить, вам не стоило назначать мне визит столь поздно. Многие воспитанники уже видят девятый сон. Я бы смог подождать до утра, — Чимин решил миролюбиво начать разговор. Во-первых, он не был враждебно настроен — уж слишком хотелось спать, во-вторых, с врачом стоило всё же подружиться, пусть личность этого мужчины до сих пор пугала.       — Сейчас вы более сговорчивы. Садитесь, — несмотря на явный смешок в голосе и небрежный вид, Чонгук был как никогда серьёзен, раскрыв один из чемоданов и расставив перед пациентом железные ёмкости, инструменты и бутыльки с различными жидкостями.       Острые ножницы, блеск стекла и звон металла. Свеча вздрогнула, но сбежать не намеревалась. Глаза Чимина выдали его внутренний ужас, раскрывшийся после взгляда на весь инструментарий, и мужчина тихо рассмеялся.       — Вы бывали ранее на приёме у врача?       Мальчишка утвердительно кивнул, пытаясь выловить хоть одно воспоминание из пруда памяти. Те походы были весьма диковинными, и Чимин не хотел бы их повторять. Мать оставляла его в одном медицинском учреждении, а после — в другом. Она не выпускала из рук мокрого от слёз платка и воротник сына, не думая о том, что ему тяжело дышать. Чимин отчётливо помнил холодный воздух, окутывающий его нагое тело, придирчивые взгляды посторонних, их хмурые лица, искажающиеся в гримасах, и бледные морщинистые руки, трогающие в поисках первопричины. Они пожимали плечами и неутешительно кивали. Чимин оставался полностью здоров, но неисправимо болен. В конце концов, он оказался здесь, в закрытом пансионе.       — Это не страшно, — Чонгук мягко, как, впрочем, и звучал его голос, положил руки на грязные бинты и поместил ладони юноши в одну из железных ёмкостей. — Не смотрите, лучше расскажите о себе. Сколько вам? Чем обычно занимаетесь в свободное время?       «Он пытается отвлечь», — подумалось Чимину. Он подавил первый порыв броситься бежать прочь. Никогда подобного ранее с ним не случалось, даже под пристальным вниманием иных врачей. Он прикрыл глаза в попытке задышать ровнее и глубже, не видеть, как Чон начал разрезать крупными ножницами его горе-повязку.       — Меня зовут Чимин, мне семнадцать. Точную дату рождения я не знаю, но, когда листья покроются золотом и ещё будут крепко держаться за ветви, мне исполнится восемнадцать. Здесь я нахожусь по велению родителей. Это место — само по себе противоречие, ибо каждый день я ловлю себя на удивительной и несуразной мысли: мне так скучно и уныло, а в расписании нет свободных минут. Дни здесь до тоски тяжёлые для меня, как зной для цветов. Неужто спасение только в побеге? Я этого не ведаю. Но это лишь мысли. Мисс Дарси знать о них необязательно, а то вам вновь придётся меня лечить.       Что-то обожгло ладони, и Чимин, распахнув глаза, коротко вскрикнул. По его рукам стекала прозрачная жидкость, а Чонгук ватой, зажатой в длинном инструменте, промачивал порезы, улыбаясь то ли словам юноши, то ли своей умелости.       Остаток процедуры миновал в тишине. Чимин более не желал ничего добавлять к произнесённому, Чонгук же с головой погрузился в работу. Когда новые белые бинты мастерски обволокли юные руки, словно вторая кожа, мальчишка со спокойным сердцем выдохнул. Выяснилось, что визит к врачу — не так уж сложно. Мистер Чон в сей миг принялся убирать использованные материалы, оставляя пациента сидеть без всякого дела.       — Благодарю вас. Нынче, возможно, я не умру, — решил неумело пошутить Чимин, отвергая укрепившееся в его сердце чувство неблагодарности и невоспитанности.       Сей врач вёл себя сдержанно и не показывал испытуемого отвращения, даже если оно и было в его душе. Он определённо находился на стороне заповедей и устойчивого определения романтической любви, но покамест оставался достойным человеком, добрым и бескорыстным.       — Вы уж постарайтесь, — с лёгкой улыбкой произнёс Чон, зачёсывая пряди назад. Он выглядел слегка утомлённым бесконечным летним днём. Усталость скопилась у него под глазами лиловыми лепестками, что клонили веки к долу, но отчего-то мужчина не спешил прощаться с мальчишкой. Он продолжал с неподдельным интересом следить за ним — сжавшимся на стуле и смущённым молчанием. — Я, к слову, также приметил, что в здешних краях необъяснимо скучно. Словно само поместье набрасывает на людей пелену тоски и серость камня.       Чимин посмотрел, не скрывая удивления, сначала на мистера Чона, а после — в распахнутое окно. Его домыслы подтвердили, и воображение взяло верх. Дом предстал перед ним привидением, затерявшимся в глуши среди лесов и полей; призраком былых времён, по ошибке заблудшим в реальность и живущим в медленном темпе, поглощая жизни одну за другой. Тяжёлая тень здания нависла над юношей; каменные статуи птиц и мифических существ разинули клювы, чтобы выколоть глаза смотрящему; изысканные амуры на потолках злобно искали новую жертву — всё это, заключённое в толстые стены, ожило и кружилось, смеялось и плясало в невиданном танце. Поместье существовало за счёт своих обитателей, питалось их надеждами и волнениями, погружало в иллюзию штиля, скрывая надвигающуюся грозу.       Горгульи глядят устало, лапами придавливая гранит,       Ты встал слишком рано, иди поспи…       Дом не хочет веселья, он не хочет игры,       На огне скучно блея, по течению ты плыви.       Пусть пламя щекочет нервы, а волны уносят вдаль.       Между ложью и правдой есть ты, замедленное время       и всепоглощающая печаль…       — Красиво. Необычно. Чьи это строки? — голос мистера Чона оборвал нить мыслей.       Стих со шлейфом печали, тянущейся следом, остался незавершённым. На периферии сознания Чимин осознавал — он пробормотал, подобно обезумевшему, сущую несуразицу себе под нос. И всё же мужчина разобрал каждое слово. Следовало бы объясниться и извиниться за подобное своеволие, но юноша уже брёл к выходу, всё ещё находясь под впечатлением оживших перед глазами картин.       — Мистер Чимин! — его окликнули — голос стал громом, частью бури, нависшей над юношей, который не смог ему воспротивиться. Чонгук сжимал кулаки, беспричинно нервничая, и смотрел живо, зачарованно, с волнительными языками пламени в глазах. Иначе, нежели прежде. — Вы ездите верхом? Любите лошадей?       Юноша невольно кивнул, а после, придя в себя, отрицательно затряс головой. Он не смел уделять столько времени сему человеку. Не тому, кого он видел полураздетым и ярко улыбающимся, в ком заметил высокомерность и интерес. Не тому, чьи речи раздражали и завораживали одновременно. И в конце концов, не тому, из чьего дома не хотелось уходить. Мурашки, дрожь, сердцебиение. Это был настоящий страх. Чимин не хотел стать бабочкой, летящей в огонь, деревом, принявшим разряд молнии. Его могла погубить лишь ещё одна минута подле Чон Чонгука, который в душе презирал людей, подобных Чимину.       — Вам не стоит водиться со мною. Прочтите лучше лишний раз Библию и помолитесь перед сном.       Он ушёл, не прощаясь. Воспитание и правила приличия пошли прахом, когда бурное воображение построило мрачные образы на зыбком основании действительности. Чимин побежал к дому, хотя сердце жаждало иного. Но между тьмой, придуманной и ожившей в голове, и подлинной, находящейся в старом флигеле, Чимин без сомнения выбрал первое.

«Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня»

***

      Ему часто без стеснения говорили, что он чудаковат; его называли весьма необычным ребёнком и кидали косые взгляды, когда Чимин декламировал никому не известные стихотворения. Поначалу юноша пытался показать близким, как чудесен мир, хоть окна его и взирали на угрюмые улицы Лондона. Он жил с видом на молчаливую Темзу и зачитывал ей вслух рассказы, наблюдал за закатами из окна обеденного зала и вплетал в них мелодию и слова. Учителя называли его одарённым, родители — бездарным. Пожалуй, он, окружённый речными течениями, пребывал меж двух берегов, задержавшись на полпути в незнании, куда же плыть, уцепившись за торчащую сломанную ветвь.       Городские жители предстали пред юношей броскими особями, падкими на звон монет. Их улыбки ослепляли, а бестактность лишала дара речи. От сего Чимин с наивностью восхищался людьми и не видел в этом ничего дурного.       О, кабы только было дозволено взирать на мир глазами юноши, и тогда, быть может, люди заметили бы что-то помимо серости. Чимин чувствовал стремление стереть угрюмость с лиц и нарисовать на них вдохновение. Облака — сливки, дождь — слёзы, листья — песня, а люди… Люди — это душа. Их голоса наполняли улицы с рассвета до рассвета.       Иногда в питейном заведении по соседству по субботам играл аккордеон, и Чимин ощущал кожей, как нечто необъяснимое пронзает его, вознося к потолку, как смех падших, но весёлых людей делает счастливым и его. Тогда мальчишка и решил, что его судьба так же проста, как у музыканта, охваченного свободой. У него не наблюдалось таланта к пению или игре, но всё же дарить ощущение прекрасного можно и иными способами. Юный мистер Мейер с рождения был наделён исключительной проницательностью и широтой мысли.       Осталось выбрать верный путь. Школа, университет, благопристойная жизнь сына дворянина, а после — работа в бюро. Ничего из этого не прельщало Чимина. Мысль о страшно скучном заведении, где люди то и дело вели подсчёты и бумаги, вызывала отвращение. Будущее не должно было сводиться к канцелярской пыли — юношу, он был уверен, ждал иной путь.       Но что он мог сделать? Его жизнь находилась не в его власти, а в руках родных. В качестве единственного наследника, ему не стоило придумывать бредни.       Теперь он находился в духовной школе, закрытом пансионе, темнице — называйте как пожелаете. По правде говоря, Чимин запамятовал, как к подобному решению пришла его матушка. Сын был для неё во многих аспектах «чрезмерно»: чрезмерно чувствительный, чрезмерно тонкий, чрезмерно малахольный, чрезмерно любопытный, чрезмерно необычный. А такому в университете не выжить и дня без специальной подготовки.       Однажды, во время занятия по английскому языку, Чимин засмотрелся на привлекательный профиль соседа по скамье и задумался о молодых людях в ином ключе. После сего он стал более внимательно поглядывать на мужчин, прислушиваться к внутренним ощущениям и с трепещущим сердцем отмечать нечто новое. Некоторые особи из его учебного класса казались ему довольно обворожительными и притягательными, но был один человек, что выделялся из толпы в глазах наивного Мейера. Он словно светился изнутри лишь для Чимина.       Стук в дверь перебил воспоминания, как крышка пианино, глухо упавшая на пальцы. И юноша более никак не мог вернуться мыслями в прошлое. В тот миг в комнату заглянула мисс Дарси, обводя помещение цепким взором. Наступило послеобеденное время и начало тихого часа. В сей день мальчишке не хотелось сбегать из четырёх стен, наоборот, он жаждал никогда их не покидать. Голова, ещё вчера разогретая волнениями и солнцем, ныла и стонала, оповещая о том, что даже привычная укромная тень дубов не спасёт от прямых лучей. А ещё за пределами комнаты можно было встретить мужчину весьма сомнительного толка.       Чимин мог бы предположить, что воспитательница проверяет его, но её взгляд был излишне задумчив, в какой-то степени неприступен. Она собиралась с мыслями и хотела поведать нечто запретное или пугающее. Мисс Дарси представляла собой, скорее, девушку, нежели женщину. Пусть мысленно Чимин и прибавлял ей несколько десятков лет, судя по её размышлениям, принципам и манере держаться, однако она была старше юноши от силы лет на пять.       — Чимин, нам следует серьёзно поговорить, — его наставница, не дожидаясь ответа, села на близстоящий стул, разглаживая складки на длинной юбке. Она выглядела весьма уверенно, как, в принципе, и всегда, но на кончиках пальцев юноша приметил необоснованную нервозность.       — Конечно.       Чимин устроился поудобнее на кровати, по всей видимости, его ждал занимательный разговор. Лицо воспитательницы вновь застыло под каменной маской, столь любимой ею.       — Ты уже достаточно взрослый и знаешь, как происходит соитие между женщиной и мужчиной, — мисс Дарси отбросила правила хорошего тона, чего не позволяла себе ранее.       К тому же после слов женщины — длительные беспочвенные переживания и строгость образа делали невозможным назвать её девушкой — в памяти всплыли лекции одной из воспитательниц. Она поучала старших мальчишек тонкостям деторождения.       По телу пробежала дрожь. Ох, какая это скользкая и неприятная тема! Дело было не в самом процессе или детях, а в навязчивом и вульгарном представлении обнажённой женщины. Как бы ни пытался Чимин осознать, что сие действие считается нормой, ничего не получалось.       Кивнув уже не столь смело, юноша с каждой секундой всё больше желал избежать дальнейшего разговора. Чимин подобрал колени под себя. Вот бы оказаться на ином уголке света, подальше от Нелл и её россказней, — стоять на палубе одинокого судна посреди морской глади или затеряться в бору, упиваясь терпкой хвоей.       — Так вот, пришло время просветить тебя относительно твоего грядущего. После окончания пансиона ты должен стать настоящим мужчиной. Мы удостоверимся в том, что гниль покинула твоё тело, а ты под пристальным взором Всевышнего ступишь во взрослую жизнь, — расставляя ударения, мисс Дарси довольно чётко произнесла каждое слово. Продолжать не имело смысла. По выражению лица юноши стало ясно, что он догадлив, хоть и глуп.       — Вы намекаете, что я должен… — всё же Чимин хотел убедиться. Озноб пробил его тело, оставляя на коже изморозь, маленькие волоски на затылке вспушились, точно протестуя, мышцы напряглись, подобно натянутым струнам.       — Я говорю прямо, — раздражённо ответила женщина, поднимаясь и направляясь к двери. Этот глупец играл на её нервах, как неумеха на скрипке — досаждающе. Вновь придётся пить настойку трав перед сном, дабы провести ночь в небытии. — Этой осенью, на своё совершеннолетие, ты разделишь ложе с женщиной.       — Но, если я откажусь?! — из последних сил выкрикнул юноша, отбрасывая прочь одеяло. Он хотел было подняться, но ног совершенно не чувствовал. Их покинули сила и воля. Вот бы хоть кроху надежды, и тогда бы… Тогда бы Чимин смог ходить!       Мисс Дарси остановилась. Она широко улыбалась, наслаждаясь своей властью, ибо измываться над воспитанниками было её единственным развлечением.       — Уж лучше тебе не сопротивляться, Чимин. Твои родители выбрали тебе достойную партию. И с особым рвением жаждут твоего совершеннолетия.       Дверь, подгоняемая сквозным ветром и бурным нравом воспитательницы, гулко захлопнулась, оставляя перепуганного Чимина в тишине. Он не смог уснуть, не смог погасить свечу, не смог унять дрожь… Темнота, скопившаяся в дальних углах комнаты, медленно надвигалась на него, и юноша вжался в металлическую кровать ещё отчаяннее. Он был один. Мать и отец давно сделали выбор за него. «Друзья» — неизвестное слово. Как не сломиться? Как не дать себя сломить?       Ночь стала неуютным пристанищем для фантазии, она превратилась в обитель монстров.       От бессилия и ужаса, поглотивших нутро, Чимин прижал руки к груди и принялся за то, чего терпеть не мог пуще прочего на белом свете, но делал с покорной готовностью весьма часто последнее время — начал читать молитву.

***

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; Хлеб наш насущный дай нам на сей день; И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь.