Спаси и Сохрани

      Чимину были близки книги; он любовался витиеватыми буквами, проводя по ним кончиками пальцев, словно желая прочесть их на ощупь. Слова, тиснённые на переплёте и шершавые на неровных страницах, вызывали у читателя ощущение трепещущих крыльев за спиной. Быть может, где-то в глубине несмелых грёз юноша не отрицал, что хотел бы вот так держать в руках книгу, содержащую пределы его фантазий, его видений.       В этот миг он перелистывал излюбленный сборник, освободившись от надоедливых занятий. Сегодняшний учебный день был посвящён письму, религии, истории и арифметике. Несмотря на то что Чимин не испытывал неудобств при изучении наук (исключением являлась религия, вызывающая двоякие чувства), имел живой ум и никогда не забывал о домашних заданиях, каждая учительница считала своим долгом ткнуть мальчишку носом в его оплошность, даже самую ничтожную. «Это всё из-за пересудов и нареканий мисс Дарси», — думалось Чимину в сложную минуту, но в итоге он принял решение не искать причину, посчитав это пустой тратой времени. Сей способ уменьшить внутреннюю боль не приносил плодов. Поэтому юноша садился за очередную хорошо знакомую книгу, ограждаясь от пылких эмоций её потёртым корешком.       Когда в поместье поселился мистер Чон, теряться в раздумьях и уноситься душой прочь стало затруднительно. Доктор начал попадаться на глаза не единожды за день, будто нарочно находил Чимина, тенью следуя за ним. Чаще всего Чонгук, как пышный цветок средь пчёл, был окружён воспитательницами, которые либо не смели оставлять его в одиночестве с воспитанниками, либо были столь поглощены его харизмой, что забывали о делах насущных. Чимин имел подозрение, что обстоятельства сочетались. Порой мужчина разговаривал с юношами, расспрашивая об их самочувствии, здоровье и недугах.       Утром после того волнительного и причудливого разговора с Чимином мистер Чон назначил время посещения его кабинета во флигеле каждому мальчику в сопровождении воспитательницы. Каждому, кроме одного юноши, внимательно прислушивающегося к разговорам о Чонгуке. Мальчишки, прошедшие осмотр, довольно пренебрежительно судачили о докторе и его поступках, кои задели гордость юных созданий. Чонгук не стыдился задавать личные вопросы и записывал всё мелким почерком в увесистую тетрадь, предназначенную для ведения больных. Не каждому пришёлся бы по душе факт наличия у постороннего человека стольких сведений.       Действия мистера Чона Чимину, несмотря на явную неприязнь, показались довольно рассудительными. Юношей на миг овладело желание взглянуть на содержимое тетради; вероятно, он найдёт там нечто увлекательное как о медицине, так и о товарищах по несчастью. Но Чимин отбросил недостойную мысль и продолжил упорно избегать присутствия мужчины подле.       Книга упала из рук на колени. Настроение для чтения спряталось и не желало являться, слова пустились в пляс вместе с мыслями. Голову охватили пустяковые детали, кои, Чимину думалось, он и позабыть успел: повседневные заботы новоприбывшего врача, его волосы смольного оттенка и изящные карманные часы с цепочкой. И, несомненно, всё происходящее во флигеле, что столь хорошо было видно Чимину из окна. Какой позор!       Отложив в сторону никак не исправляющие положение дел повести, юноша решил прогуляться, раз у него имелась подобная возможность. Сегодня солнце не щадило никого. По всей видимости, в один из дней оно пробралось лучами через оконную створку на кухню, понаблюдало за усердной работой кухарки и заметило пышущий жаром духовой шкаф. Может быть, оно влюбилось в него или позавидовало ему, но подражать точно стало. Никто, даже мисс Дарси, не решился в полдень выбраться в сад и заняться шитьём или рисованием в тени беседки, а Чимин увидел в жарком дне чудеснейший шанс найти уединение.       После нескольких занятий по искусству верховой езды, что могли бы стать утешением для мальчишки, его отстранили от них. Лошадей в поместье имелось всего четыре, а Чимин оказался прекрасным наездником, так почему же он должен обучаться езде и занимать место того, кто даже держаться в седле не умеет? Такая вот была логика. На тот момент никто не изъявил желания занять место Чимина. Юноша немного расстроился, но и обрадовался, что избавился от надоедливого общества «наездников», фыркающих похуже лошадей.       Верховую езду он всегда любил. Ещё до прибытия в Лондон, в детстве, что нарисовано по-прежнему свежей акварелью, Чимин свободные часы проводил в родовом поместье под присмотром матери и гувернанток. В конюшне имелась задорная и жизнерадостная кобыла по кличке Полли — лошадь, которой ребёнок, не раздумывая, подарил своё маленькое сердце. На ней мальчишка как следует всему обучился: и скакать, и брать преграды, и мчать туда, куда велела душа. Чимин не чаял души в Полли, а она — в нём. Это была высшая степень понимания, в котором животное по-матерински ласково и осторожно несло ребёнка. Вследствие сей гармонии настал час, когда Чимин превзошёл в навыках отца, гордо восседающего в седле. Но мальчик был столь наивен и смущён своими успехами, что каждый раз ослаблял поводья, провожая взглядом прямую спину родителя и даже на расстоянии чувствуя тяжесть его ауры.       Сие место стало раем. Чимин до сих пор с теплотой и грустью вспоминал о нём во время лёгкой хандры. Знакомые деревья, шепчущие поля, извилистый тонкий ручей — всё это являлось частью поместья и теми хрупкими воспоминаниями, кои душа хранит до последних земных дней. Однажды началась гроза, столь могучая и пугающая, что Чимин, будучи чувственным ребёнком, не мог совладать с дрожью. Его обуял не всепоглощающий страх, как можно было предположить, а восхищение и повиновение природе. Ему бы не врезался в память тот день, даже невзирая на мощь водопада, за которым исчез мир, если бы не случившееся после.       Чимин, опьянённый потоком чувств и желаний, недолго раздумывал. Он был ничем и никем по сравнению со стихией. Его разрывала внутренняя буря, желающая воссоединиться с большими холодными каплями и яркими молниями. Мальчишка порывался выбежать на улицу и закружиться в вихре с поднятой к небу в мольбе головой, но ему пришла идея получше.       Он был чрезмерно мал и весел и не думал о последствиях. Поэтому, надев седло и ловко запрыгнув на Полли, он помчался по знакомому пути, чтобы вновь ловить волосами ветер и смеяться что есть духу, разделяя мгновения счастья с верной спутницей. Разумеется, дороги размыло и грязь поглотила собой все тропы, обращая всякий путь в трясину. Пусть наездник и не гнал лошадь, но всё же злополучный исход настиг их. Полли поскользнулась, жалобно взвизгнув. Чимин не удержал поводьев и, потеряв равновесие, слетел с седла в чащу, а кобыла, издав истошный, пронзительный стон, рухнула на бок.       На зов ребёнка сбежались слуги, а следом пришёл отец; последний придирчиво и долго осматривал животное, оставив заботы о сыне гувернантке. Больше всего его беспокоил скакательный сустав на задней ноге Полли, которая не могла подняться. После он хмыкнул, приняв непоколебимое решение, и мрачным тоном уведомил Чимина, что лошадь больше не сможет развлекать его верховой ездой. Эта фраза задела ребёнка, осознавшего, что гнедая подруга являлась неотъемлемым членом семьи лишь для него.       Чимин в точности помнил следующие события… Он слёзно умолял всех без разбору помиловать создание, ведь был уверен, что вылечить его лошадку не составит труда, а здешний врач обязательно поможет им. Полли же билась телом о почву, размякшую от ливня, и разбрызгивала грязную воду во все стороны. Паника охватила её, как демон, и она смотрела своими обезумевшими чёрными глазами Чимину прямо в душу. Быть может, даже глубже. Мальчишка, промокнув до нитки, не мог отвести взора от сей картины. Тепло и свет исчезли из этого мира — остался лишь холод, пожирающий сердце. Он пропустил то, как отец отлучился и вернулся с револьвером в руке, не заметил и крики ошеломлённой прислуги, что вспомнила о ребёнке.       Не исключено, что мистер Мейер позабыл о сыне, наблюдающем за тем, что наверняка изменит его, или же желал преподать своеобразный урок наивному мальчику. Так или иначе, в следующий миг раздался выстрел, заглушающий и бас грома, и дробь дождя, а тёмные блестящие глаза навеки застыли в вечности. Вода в лужах, трава, земля — всё обагрилось кровью, которая тьмой расползалась в поисках пристанища. Лошадь более не билась в конвульсиях, она замерла в попытке догнать пустоту, но раздирающий тишину крик не утих. Чимин сорвал голос и упал наземь прямо в темноту. На нём смешались дождевая вода, крупные слезы и кровь первого настоящего друга. После юноша молчал несколько недель кряду, не потому что лишился речи, а потому что перед взором до сих пор стояла сцена убийства Полли.       Повзрослев и приобретя чёткость мыслей, Чимин пришёл к выводу — в тот роковой вечер у отца не было выбора, он лишь облегчил страдания, что неизбежно мучили бы лошадь. Но всё же, юноша задавался вопросом: «Должен ли ребёнок видеть подобное, и должно ли животное приобретать покой через жестокость?». Чимину оставалось надеяться, что в будущем всё будет не столь мрачно. Горечь утраты со временем затянулась, как рана соединительной тканью, оставив после себя уродливый рубец, что всегда будет отзываться тупой фантомной болью.       Чимин как раз подошёл к конюшне, когда воспоминание прервалось. Он внимательно оглядел всех четырёх лошадей и погладил серую в яблоках, кроткую и ласковую. Кобыла отозвалась тихим фырканьем и ткнулась мордой в руку, нюхая человека, который определённо ей понравился. Юноша еле слышно засмеялся и широко улыбнулся, понимая, что за мгновение успел прикипеть сердцем к этой леди. Он не единожды клялся себе не совершать подобного, но на следующее утро забывал обо всём, и вот очередная ласточка в небе — его попутчица, божья коровка на подоконнике — верный слушатель, а пожилая собака во внутреннем дворике — хранитель его тайн.       Спрашивать разрешения у мисс Грей, ответственной за лошадей, или уведомлять воспитательниц о своём бунтарском желании Чимин не стал. Уж слишком его увлекли неугасаемые воспоминания и тягостные размышления. Юноша ловко проверил подпругу и ремни, даже этого не заметив, без колебаний вскочил в седло и галопом поскакал по тропе, отдаляясь от пансиона, охваченного заблуждениями и злобой. Также он не обратил внимания на случайного наблюдателя, который успел подметить и напряжённость, и строгость, и тяжесть, затаившуюся в надбровьях. Непривычная для мальчишки серьёзность окутала его лик. Чимин находился не здесь, он всё ещё сквозь годы смотрел в блестящие глаза, умоляющие о помощи. Его не беспокоили будущие наказания, боль от них и дополнительные часы изучения Библии, потому что он не боялся, а жизнь его ничему не учила… Или всё же научила слишком многому?       Мистер Чон, который и был тем свидетелем немой сцены, долго не размышляя, откуда в нём стремление впутаться в чужие неприятности, оседлал вороного коня и поспешил нагнать воспитанника.       Чимин упорно не замечал погони, ветер хлестал его лицо, передавая настроение, отросшие пряди ожили, воздух забрался под кожу, делая мальчишку невесомым. Ещё бы миг, ещё один вдох — и он бы взлетел. Шквал эмоций поглотил юную душу, несущуюся против солнца и природы навстречу неизвестному. Гибкое тело прильнуло к кобыле, руки решительно обвили её шею, чтобы срастись в единое существо, того самого мифического кентавра, и скрыться в лесу на веки вечные.       Все слова исчезли, строки не рождались, рифма не слетала птицей с уст, но Чимин не падал духом. Он воодушевился, ведь свобода, окрылённость, вечность, наполненная свежим дыханием (как бы это ни называли) были выше всех существующих ныне слов. Топот копыт отзывался в голове успокаивающей колыбелью, тени деревьев превратили мир в исполосованную светом ткань. Очередной луч мягко коснулся лица и тотчас исчез. И Чимин закрыл веки, прижавшись щекой к лошадиной гриве, с полным пониманием — ради этой минуты не жаль и жизнь отдать.       Лошадь остановилась на широкой поляне, щедро усыпанной полевыми цветами. Не было и намёка на присутствие человека, в этом уголке жила лишь природа наедине с собой. Узкая тропа скрылась в чаще кустарников, особняк исчез из виду за надёжными разлогими деревьями. Чимин медленно вёл лошадь по кругу, разрешая перевести дыхание и ей, и себе, и бережно избегал колючего терновника. Лесная мелодия направила мысли в нужное русло, будто настраивая ноты и помогая найти гармонию, утерянную, сдаётся, ещё в детстве.       Неожиданно всё прекратилось, оборвалось, рассеялось, исчезло… Лес перестал шуметь так интимно лишь для Чимина, птицы умолкли и сорвались с ветвей в небо. Сперва юноша заметил движущееся к нему тёмное пятно и встрепенулся, узнав в этом образе стеклянные чёрные глаза Полли. Но фантом отступил, а на поляну выехал всадник, нарушивший покой и умиротворение.       — Что вы здесь делаете? — беспардонно первым спросил мальчишка, ведь растерял всю вежливость, когда впервые повстречал сего человека.       Мужчина с тихой уверенностью направился прямо к Чимину, не обращая внимания на несоблюдение формальностей. Впрочем, в их разговорах было не до манер.       — Решил прогуляться.       Что греха таить, Чонгук смотрелся в седле так, будто родился в нём, или по меньшей мере, сбруя принадлежала лично ему. В воображении мальчишки мистер Чон гордо возвышался над кронами дубов и был самым статным наездником среди всех, кого он встречал. Наблюдая за этим мужчиной, юноша ощутил, как вдруг с его ключицы в лёгкие упала раненая птичка и принялась обречённо трепетать, зовя на помощь. Но он не мог её спасти.       — И, не чая того, столкнулись со мной? Вам лучше вернуться в пансион, — язвительный тон вырвался, и Чимин тут же пожалел о сказанном, сжимая в руках поводья. Он не мог беспрекословно следовать утомительным правилам приличия и не желал быть порядочным и послушным.       Смотря перед собой на изумрудные пряди ясеней, юноша ускорил лошадь, но не осмелился позорно ускакать прочь. Мимолётное желание узнать больше заставило мальчишку взглянуть на молодого доктора и поймать его спокойную улыбку. Чимин отвернулся столь резко и быстро, как только мог, и зажмурил веки до падающих звёзд. Крепкие надёжные руки, чёткий гордый профиль и волосы цвета вороньего крыла застигли его врасплох. И пусть сердце его, отчаянно барахтающееся, рухнуло в пятки, но мистер Мейер не позволил крупицам сомнений зародиться в нём.       — Я полагал, что во время прошлой встречи у нас состоялась весьма приятная беседа, — с явной досадой произнёс Чонгук, немного опустив голову, чтобы скрыть замешательство. Мистер Мейер потерял дар речи от догадки, что он мог задеть своей грубостью человека, желающего прогуляться с ним.       До этого их лошади шли бок о бок, пусть всадники и не смотрели друг другу в глаза, но теперь же мужчина решил замедлиться. И в сей раз Чимин не смел оглянуться. Мальчишка вёл серую в яблоках по кругу вдоль лесной поляны, а мистер Чон молча следовал за ним, раздумывая о чём-то своём. Его непроницаемый взор ощущался спиной, будто в сию секунду стая воронов способна налететь на юношу в попытке сбросить с лошади.       Как нужно было отвлечься от столь настырного собеседника, вызывающего наравне волнение и подлинную растерянность? Чимин не ведал. Он мог бы отстраниться, уйти и сосредоточиться на вдохновляющих думах, но он не сумел сдержаться и унять порыв. Сей джентльмен сделал пустые выводы, будто между ними зарождается товарищество, но отнюдь, это было совершенно не так! Пламя обуяло юную душу, врываясь неучтивыми фразами.       — Не обольщайтесь, откуда мне знать о ваших истинных мотивах? Вы вполне могли избавиться от меня самым незатейливым способом — нечаянно занести в рану заразу, — Чимин, всё же оглянувшись, ухватился за чужой глубокий взгляд и тотчас испугался пропасть в нём.       Он легко натянул поводья — лошадь без промедления перешла на рысь, но Чонгук всё равно его догонял, позволяя лишь немного вырываться вперёд. Они в замешательстве ловили взоры друг друга, чувствуя в этом, кроме горечи фраз, нечто иное, необъяснимое. В их взглядах оседали искры.              — Значит, вот какого вы обо мне мнения, — слова мистера Чона средь летнего зноя стали морозной стужей, от которой замерло всё живое. И более ни радужные цветы, ни могучие деревья, ни шёпот ветра — ничего не завлекало юношу. Всё покрылось лёгкой дымкой, серебристым туманом.       Чимин резко остановил послушную лошадь и, перекрывая дорогу, развернул её боком, а Чонгук, опешивший, но остающийся внешне спокойным, вовремя отреагировал, затормозив. Животные принялись недовольно фыркать друг на друга, словно жалуясь на своих всадников или же выражая взаимное раздражение.       Чимин, не желая более заглядывать в тёмные колодцы чужих глаз, смотрел прямо перед собой, но не видел ничего, кроме пляшущей пятнами зелени. Внешне он был нерушим, пусть его сердце и кипело в огне. Чонгук же не предпринимал попыток возобновить разговор и продолжить путь, оставляя позади несносного мальчишку. Он лишь повиновался воспитаннику и застыл в ожидании. Они застыли оба, только Чимин различил в своём гневе штрихи одинокой тоски и печали и медлил от обуявшего его недоумения. Решив выбросить вон всё лишнее и руководствоваться здравым рассудком, юноша чётко произнёс:       — Мистер Чон, извольте принять к сведению: я не располагаю охотою беседовать с человеком, не способным прямо изъясниться в том, о чём он судачит. В ком вы ищете дружбы? В том, кого презираете, даже не потрудившись узнать? Наше с вами положение не располагает к подобному общению.       Гордый юноша ожидал чего угодно: колкостей в свою сторону, нахальства, отрицания или даже оправданий, но своей реакцией мужчина заставил его изумиться ещё больше и позволить беседе течь далее.       — Чимин, вы можете своенравничать сколько вам угодно, но вы не можете не согласиться, сколь благосклонна к нам и чудесна в сей день погода, — мягкий голос был столь приятен, что мальчишка невольно повернулся к его источнику и тут же нашёл ту же плавность и силу в выражении лица и манере держаться.       Чонгук неспешно восхвалял погожий день, плотную тень рощи, способную укрыть от прямых лучей, и лошадей, забывших о наездниках и нашедших траву весьма сносным лакомством. По всей видимости, доктора не заботило ярое желание Чимина оборвать разговор и скрыться от него в пансионе. Его спокойная и плавная речь заворожила бы любое существо. И правда, вслушиваться в хрипловатые ноты, низкий глубокий голос и ловить смысл, как капли дождя устами, получалось само собой. Точно убаюкивание для несносного ребёнка.       — Соглашусь, природа сглаживает недостатки невыносимо жарких дней, но человек своей дерзостью их усугубляет. Хорошо, что об этом можно забыть вдали от города, — нашёлся мальчишка, растерянно скользя взглядом по мистеру Чону и его коню. Что первый, что второй выглядели величаво и уверенно.       Тёмно-аспидный покров шерсти так и лоснился на солнце, словно натёртый сливочным маслом. Лошадь водила ушами, прислушиваясь к разговору людей, но не смела ослушаться хозяина. Это был конь Чонгука. Подобных красавцев в пансионе доселе не водилось. Сам же владелец сегодня обошёлся без сюртука, его стан подчёркивали тёмный жилет и классические брюки. И Чимину пришла в голову мысль, что его спутник был одет совершенно не для верховой езды, а значит, принял решение довольно спонтанно.       — Поездка верхом — это замечательная идея в эту пору, — мужчина наверняка отметил проявленный интерес к своей персоне, но не стал глазеть в ответ. Лишь так же вежливо и мягко продолжал беседу.       — Будь моя воля, я бы не слезал с седла ни дня, — молвил Чимин, полностью забыв о былой враждебности. Приятное внимание, учтивый разговор на интересную для него тему, возможность поделиться с кем-то своими наблюдениями отвлекли его и сделали уязвимым. И как бы он ни пытался оградиться, серая в яблоках решила иначе, пытаясь приблизиться к вороному жеребцу.       Чонгук заметил неприкрытое возмущение юноши и недолгую борьбу с животным, в которой он без труда победил. Доброжелательная улыбка заиграла на его лице, отрезвив мальчишку, что тут же поспешно спрятал глаза, найдя занимательным рисовать узоры на шерсти союзницы.       — Как зовут вашу лошадь?       — Она не моя. У них нет здесь имён, а если и есть — воспитанники их не знают, — резко отозвался Чимин, ощущая неутолимое желание наслать невзгоду на того, кто прервал его прогулку. Юноша начал расчёсывать пальцами тёмную гриву кобылы, успокаивая то ли её, то ли себя.       — Вы обязаны дать ей имя — она вас приняла и теперь вряд ли отпустит, — мистер Чон отметил наличие той тонкой и прочной связи, что рождается беззвучно, но явно, меж животным и человеком.       — Это глупость, — Чимин смог только отмахнуться от внезапного предложения, продолжая неспешную прогулку по лугу.       — Вы же сами в это не верите, — Чонгук не оставлял попыток переубедить мальчишку, что с каждым мгновением всё больше и больше закрывался от собеседника. Они ехали не спеша и расслабленно, но говорили столь быстро и резво, словно каждый швырял не фразу, а платок в лицо недругу. — Вам нравится общество лошадей.       — Уж больше, чем ваше, — Чимин прикусил язык; разговор набирал обороты и был похож на обмен нелестных замечаний перед дуэлью. Ещё миг — соперники начнут отсчитывать количество шагов в направлении друг к другу.       И по всей видимости Чонгук оказался слишком самонадеянным и пропустил пулю, выпущенную наивным юношей. Его выстрел оказался метким и ошеломляющим. Мистер Чон в неверии приоткрыл рот и всмотрелся с явным изумлением в юное лицо, обращённое к нему. Несмотря на колкость и резкость в голосе, мальчишка невозмутимо улыбался, даже не заметив этого за собой. А ему улыбнулись в ответ, так простодушно и непосредственно, что, возможно, в дуэли победил отнюдь не Чимин.       — А с вами следует быть внимательнее — уж больно у вас острый язык. Не пораньтесь нечаянно о собственную остроту, — мистер Чон обладал донельзя завораживающей улыбкой, а, когда уста растягивались, обнажая ровные зубы, его лицо неведомым образом преображалось. Оно становилось столь утончённым, мужественным и красивым, но, вместе с этим, приобретало невыразимые тепло и уют, отражающиеся солнцем на щеках и горячими угольками в глазах.       Непринуждённости и лёгкости не нашлось места в душе Чимина, ибо в ней пустили ростки зачатки страха, прежде неведомого ему. Ужас, порождённый пытками и мольбами, затаился и терпеливо выжидал своего часа, чтобы явиться без согласия мальчишки. И вот он, наконец, развязал свой узел, и весь внутренний свет угас.       Руки до боли сжали поводья, но сбруя не помогала юноше оградиться от кошмара. Стараясь совладать с собой, Чимин задавался вопросами: «Почему же ныне в его голове зазвучала лишь Библия? Неужто она стала его истиной? Почему голос души принялся читать заповеди наизусть?» Откуда сей трепет юноше было неведомо.       — Зачем вы сюда приехали? — поэтому он не нашёл ничего более подходящего, чем обратить свои гнев и замешательство на собеседника, который и вызвал столь зловещую внезапную перемену.       — Чтобы помочь таким одиноким и оставленным судьбой детям, как вы, — долго не размышляя, ответил Чонгук, тотчас отметив: все его попытки расположить к себе воспитанника тщетны.       — Не лукавьте, мне не нужны ваши подготовленные речи. И я не ребёнок.       Молчание после сказанного затянулось. «Нужно было с самого начала развернуть лошадь и бесследно исчезнуть, раствориться в зелени или реках, забыв сей диалог», — подумалось Мейеру, всё ещё пытавшемуся разобраться, что же творится в его душе и жива ли она под гнётом молитв.       — Хорошо, я понимаю вас. Считайте, что приезд в пансион — это моя прихоть, — нашёлся Чонгук, но его смятение впервые показалось перед воспитанником, который обманывался тем, что врача невозможно задеть. Нечто в совершенном облике, хриплом баритоне и взгляде, устремлённом в прошлое, заставило Чимина увидеть за внешностью статного и беспристрастного Аполлона тот же, что и у него, съёжившийся страх, колючий и настырный.       — Иными словами, настоящую причину вы мне не поведаете? — юноша сам не сознавал, зачем выпытывает у этого человека его истинные намерения. Быть может, чтобы доказать себе — его переживания, возрастающие возле мистера Чона, беспочвенны.       — Иными словами, вы бы огорчились, узнав её.       — Беспокоитесь обо мне? Я удивлён. — Чимин с лёгкой усмешкой отвёл лучезарный взгляд — он уже не столь сильно, как минутой ранее, желал сбежать. Сей мужчина, чужой, пугающий и полный тайн, удивительным образом влиял на юношу куда больше, нежели гувернантки, родные и воспитательницы.       Мальчишка не мог не заметить и не поделиться своими наблюдениями, изменив тему беседы:       — Полагаю, вы произвели на мисс Дарси весьма благоприятное впечатление.       — Признаться, не только на неё, — Чонгук был прекрасно осведомлен о своей привлекательности и не обладал ни каплей смущения.       Его красота являлась целостной и зрелой с терпким запахом спелого винограда. А уверенность и достоинство не переступали ту едва уловимую грань, за которой начинается надменность и самодовольство. С какой стороны ни посмотри — изъянов не находилось. Чонгук представлял истинного джентльмена: галантного, умного, умеющего вести светскую беседу, легко подшучивать и ловко сглаживать острые углы.       Чимин не мог представить, что у столь благородного человека могут быть недоброжелатели, а ещё не мог время от времени не ловить себя на том, что ищет в его облике хоть что-то, что подтвердило бы — этот человек реален. Но мистер Чонгук оставался безупречным: с мягкой улыбкой, твёрдым голосом и прямой осанкой. Он был подобен снегу, в который хочется упасть, сначала ледяному, а после дарующему жар и онемение. Он был и знойным летом, солнцем, вызывающем недомогание. Он был всем, что влекло Чимина, и в то же время оставался опасен. Юноша чувствовал это нутром.       — Не смею спорить, многие женщины весьма расположены к вам.       «И не только женщины, поверьте», — мысленно добавил Чимин, имея в виду нескольких воспитанников. Мистер Чон очаровывал всех вокруг себя, независимо от возраста и пола, и это восхищало юношу, но и неимоверно раздражало.       — К чему вы говорите об этом? — мистер Чон, невзирая на деликатность поднятой темы, сохранял беззаботность и шутливость, не испытав ни капли стеснения. Его невозмутимый нрав лишь подкинул дров во внутренний разжигающийся костёр мальчишки, который, нахмурившись, резко остановил лошадь.       — У меня есть для вас непрошенный совет, — Чимин не мог перестать терзать нижнюю губу, пытаясь преодолеть вмиг возникшую неловкость.       — И какой же? — с мягкой улыбкой немного тише спросил Чонгук, заглядывая в юное лицо, в котором серьёзность боролась со смущением.       Он с невольным интересом заметил поалевшую нижнюю губу, плотный румянец на щеках, напряжённое выражение лица и тяжёлый холодный взгляд. А юноша же нехотя так же заострил внимание на мужских аристократических пальцах, что подрагивали то ли от предвкушения, то ли от внутреннего напряжения. В любом случае Чимин явно волновал мистера Чона, который, впрочем, изо всех сил стремился казаться безмятежным.       — Усердный труд наставниц в этом пансионе неоценим. Они опасаются, что вы способны пленить сердце кого-то из воспитанников и сочтут за дерзость, ежели все их старания окажутся тщетны. Простите мою откровенность, но присмотритесь к мисс Дарси. Тем самым снищете расположение прочих наставниц и сбережёте им нервы, — голос прозвучал отрешённым от всяких чувств, делая расстояние меж собеседниками несоизмеримо больше. И было неважно, что в жизни, их лошади стояли бок о бок.       — Вот как? — на устах Чонгука промелькнула едва заметная улыбка, взор смягчился, а руки перестали дрожать.       Чимин в сию же секунду вспыхнул, потеряв самообладание и решив, что над ним потешаются, и как можно твёрже произнёс, глядя прямо в тёмные глаза:       — Однако мы оба знаем, что вы не способны увлечься мужчиной. Куда скорее вас вывернет на какого-нибудь несчастного мальчишку.       — Вы сейчас как никогда ранее напоминаете мне миссис Ридли. И почему вы уверены, что я не в состоянии завлечь юношу? — мистер Чон не преминул воспользоваться возможностью поддеть собеседника, сбивая с толку и доводя до смущения.       Чимин опешил, а щёки его и вовсе сделались подобны двум наливным яблокам. Быть может, в этой дуэли погибли они оба. Юноша не нашёл, чем парировать сие заявление, поэтому вперил взор на одну из еле заметно покачивающихся ветвей. Где-то там сидела птица, что вылетела из его груди и рассказывала в песне о своём путешествии, заглушая таким образом монотонную молитву, доносившуюся из глубин души.       — А ещё мисс Дарси перестанет так тщательно следовать за мной. Как следствие, я получу больше свободы и вам не потребуется залечивать всё новые и новые раны. Посему вы убережёте своего первого в пансионе больного, — Чимин попытался сохранить безмятежность, переводя разговор в иное русло, и перешёл к доводам, существенным для обеих сторон.       Но речь мальчишки у доктора вызвала лишь лёгкий доброжелательный смех, отчего мистер Мейер неосознанно вновь взглянул на него. Он подмечал каждую деталь, находя её прекрасно дополняющую образ. В этом мужчине ничего не было лишним: ни лучики-морщинки возле глаз, ни еле заметная щетина, ни крупный нос.       — Может, это вам стоит перестать сбегать и творить, что душе угодно? — Чонгук наклонил голову набок; внезапный порыв ветра оживил его волосы, что смоляными волнами очертили лицо.       — Нет, — чётко и громко ответил Чимин, не разрешая себе отвернуться и желая выдержать сей настойчивый, пробирающий и пытливый взор. Казалось, он сумел проникнуть в саму душу, прочитать её на одном дыхании, как стих, упиться ею и оставить пометки на полях. Чимин испытал жуткий дискомфорт от чувств, неизведанных ранее, непонимания, что с ним творится, и глубокого замешательства.       — Почему же вы не желаете подчиняться правилам сего учебного заведения?       — Такому чёрствому сухарю и впрямь не понять, — с горькой усмешкой произнёс Чимин, наблюдая, как мужчина увлажняет губы слюной, будто вкушая каждое слово.       — Как бы мне ни хотелось обратного, но у вас всё же получается задевать меня словами, — в один миг наклонившись ещё ближе к юноше, словно намереваясь посчитать его ресницы, подытожил мистер Чон.       Тень мужчины накрыла ахнувшего мальчишку с ног до головы, но тот не мог пошевелиться, не мог думать или дышать. Он оцепенел от ужаса и близости неприятного ему человека.       Надо было гнать лошадь подальше от Чонгука, ведь он мог похитить кое-что невероятно ценное, без чего юноша не смог бы жить. Что же? Чимин не понимал, ведь ничего не имел за душою. Быть может, стремились завладеть именно ею…       — Вы не можете усидеть спокойно на лошади?       — Мне безразлично, что вы думаете, — сухо бросил Чимин и резко натянул поводья, разворачивая лошадь к тропе. Животное сорвалось с места и молнией полетело через зелёную чащу в направлении пансиона.       — А я так не считаю! — крикнул ему в спину мистер Чон, но юноша не остановился.       Он гнал кобылу что есть мочи, потерявшись в шуме ветра, стуке копыт и хороводе противоречий. Выехав из молчаливой рощи на утоптанную временем дорогу, Чимин обратил взор к полю, выгоревшему и спокойному. Деревья бережно опускали свои кроны над тропой, создавая тень для путников, а поле по правую руку открывало вид на сад вдалеке и пансион — каменного зверя среди нетронутой природы. Но ни заботливые ясени, ни златистая красота цветов, ни свежесть, которую принёс с собой ветер, не смогли успокоить мальчишку и усыпить его бдительность. Он знал — за ним погоня.       Мистер Чон не желал заканчивать беседу столь враждебно. Ему ещё было что сказать, и, в принципе, этот мужчина являлся весьма упрямой и гордой личностью, предпочитающей оставить за собой последнее слово. Вороной скакун, верный спутник Чонгука во всех путешествиях, быстро сократил расстояние меж собой и лошадью Чимина.       Юноша не сдавался. Его обуял дикий страх быть пойманным, расцарапанным цепкими клювами и когтями воронов, что преследовали его. Чон стал в его воображении тёмной птицей, затаившей злобу. Он отождествлялся с ночью, опасностью и… грехом.       Они неслись.       Чимин не желал погрязнуть в трясине пороков, куда его непременно затянет сей человек. Но и вместе с тем, он не мог изгнать из себя любопытство, притяжение и желание узнать, что на уме у мистера Чона.       Они неслись, поднимая плотную пыль в воздух и ощущая, как тот охотно липнет к влажной коже. В какой-то момент юноше даже почудилось, что приключение будет длиться вечность, но нет. Его нагнали непредвиденно плавно и легко. Тёплая широкая ладонь обхватила локоть мальчишки в попытке остановить его, и Чимин, поражённый сим внезапным касанием, повернулся к мистеру Чону. Нечто в его бездонном взгляде побудило придержать лошадь.       Юноша весь напрягся и не спешил вступать в диалог, его щёки неотвратимо обдало жаром. Сама мысль, что его коснулся мужчина, делала ситуацию донельзя трагичной. Было неважно как, где и при каких обстоятельствах до него дотронулись. Что-то порочное уже заползло под кожу, медленно двигалось к сердцу, вызывая то ли дрожь, то ли неуловимый, запретный импульс. Мерещилось, что Чимин никогда уже не будет прежним.       Но, ежели отринуть весь первородный страх, вскрывшийся, точно нарыв, и гноем излившийся в душу, как же жаждалось забыться и дозволить руке мистера Чона вернуть юношу на ту самую поляну, скрытую от мира тёрном. Переплетённые между собою исповеди грехов, клятвы, богомольные изречения стали густым клубом тревоги, осевшей в каждой клеточке тела. Она обездвижила и обезоружила юную душу, столь наивную и трепещущую пред неведомым.       Ещё тогда, в ночь, когда Чимин позволил себе вольность подсмотреть, что же происходит за окнами врача, и увидел больше, чем ему полагалось, он осознал в полной мере силу влияния пансиона на своё подсознание. Строгое воспитание наставниц теперь же пожинало плоды. Рассудок мальчишки продолжал быть зеркально чист, так почему же его поглотил ужас, словно он стоит пред раскрытой пастью зверя?       — Отпустите! — воскликнул Чимин, что был не в состоянии сокрыть жалостливую нотку мольбы. — Какое вам дело до меня? Неужто настолько не дорожите своим местом? Почему вы преследуете воспитанника пансиона?       Юноша пытался держать всё под контролем, выстреливать фразами и взглядом, поразить дерзостью. Но резкость приобрела судорожный вид, а надменность окрасилась хаотичностью, всё предавало мистера Мейера: его голос, тело, даже мысли! Он прилагал усилия, чтобы заглушить пороки праведными молитвами, но чем больше Чимин пытался это сделать, тем хуже получалось.       — Понятия не имею… Мне показалось, что вы — человек, кому близка моя тишина, — задумчиво произнёс мистер Чон, будто бы растерявшись от осознания своих деяний и не узнав себя.       — Лучше направьте своё внимание на приглянувшуюся вам воспитательницу и не прикасайтесь ко мне более, ибо вас могут неправильно понять, — Чимин весь дрожал и сжимал поводья, желая поскорее избавиться от джентльмена. Его неровный голос излучал лишь враждебность, которой при желании мог напиться целый полк, но Чонгук ни капли не смутился.       — Что же, вы правы, — мистер Чон отступил в сторону — расстояние между собеседниками наконец-то увеличилось. — Чтобы избежать ваших последующих оскорблений, скажу, что я правда не понимаю и отрицаю романтическую привязанность между людьми одного пола. Вы же — весьма интересная личность, поэтому, чтобы скрасить одиночество, я решил посвятить его разговорам с вами.       Горечь оброненных слов стекала по горлу, и Чимин почувствовал острое желание прошипеть в лицо противнику. Однако во внимании мужчины таилась некая прелесть, и юноше льстило, что его воспринимали, как достойного собеседника, с которым не зазорно и часы коротать, и вести беседу.       — Спасибо за честность, но лучше скрасьте одиночество обществом женщин.       Не дожидаясь ответа, Чимин сжал коленями бока кобылы и щёлкнул языком, и лошадь мигом перешла в стремительную рысь. Мальчик скрылся в лесной чаще, будто за ним гналась стая воронов, пусть и вымышленных. Он ощущал затылком их дыхание, слышал шелест крыльев и видел их злобные глаза прямо перед собой. И пусть юноша и отдалялся от того, кто спутал мысли и разбередил душу, но освободиться от него никак не мог.

***

      Чимин избегал нового жильца пансиона день за днём. Впрочем, Чонгук также сторонился воспитанника. Смею предположить, что их разговор обоим дал достаточно пищи для размышлений, поэтому Чимин вознамерился прежде обдумать услышанное и взвесить сказанное, дабы выбрать надлежащую манеру поведения. Как бы там ни было, он до сих пор чувствовал угрозу, исходящую от мистера Чона. Столь явно и точно она поразила мальчишку, что тот боялся даже смотреть в сторону мужчины, чьё присутствие тяготело его даже через стены.       В моменты чистейшей искренности наедине с собой, в потрескивающей тишине комнаты Чимин на миг разрешал себе сознаться: ему приглянулась компания Чонгука. Понравилось беседовать, препираться, слушать и молчать, понравилось гнать лошадей бок о бок и следить за чужой мимикой. Ему понравились вороные волосы, опасность, исходящая от сего человека, и его запах, терпкий и насыщенный, с нотками мускуса и винограда. И, быть может, Чонгук, как мужчина, мог завладеть юным сердцем, даже ничего не предприняв. Но миг был скоротечен, и Чимин безжалостно убивал порочные мысли прочтением молитв.       Юноша был полон сил и вдохновения. Он был подобен налитому цветку, что на рассветной заре готовился впервые распуститься и явить миру себя. Утончённый, с тонкими запястьями, твёрдой осанкой и горделивым выражением лица — в Чимине явно прослеживалась дворянская кровь, коей быть не могло. И он без всякого усилия нашёл бы себе в Лондоне выгодную партию, одобренную семьёй и обществом, но юный мистер Мейер оказался отрезан как от первого, так и от второго. А самое главное — ему не требовалась невеста. Но он не мог запереть душу, желавшую испить запретный эликсир и познать неведомые чувства. Вот так в закрытом пансионе сей алый цветок дозрел, тихо и мирно ожидая своего рассвета.       Чимин уверял себя, что не нуждается в сердечном влечении и глубокой привязанности. Что именно повлияло на юношу, Священное Писание, что следовало по пятам, или же стремление защитить себя, ибо подобное было презираемо мистером Чоном, нам не ведомо. Но его выбор казался непоколебим.       Было страшно представить, что произойдёт, если наставницы заподозрят неладное. Мисс Дарси всегда отличалась особой проницательностью, и Чимин так нечестиво внимал Всевышнему, когда её взор скользил по нему. При всём желании у юноши не получалось всецело властвовать над собой. Его предавали ладони, обильно потеющие, когда Чонгук пристально смотрел на мальчишку, и тело, которое прошибало мелкой дрожью, когда мужчина проходил слишком близко. Чимин корил себя за слабость пред этим человеком; съёжившись, укутанный в плед с головой, он шептал заповеди с отчаянной надеждой, будто они способны прогнать горгулий и воронов, следящих за ним. Он просыпался поздней ночью от порочных ведений. Мужское обнажённое тело, единожды узренное из окна спальни, освещалось лишь тусклым светом свечи, но с той поры навечно отразилось в памяти, преследуя в тревожных снах. Если бы хоть что-нибудь из этого стало известно мисс Дарси или кому-то ещё, Чимин лишился бы всего. Его поместили бы в душегубку, оставив жить в безмолвии и сырости, отобрали бы мечты и стремление творить. И он никогда не коснулся бы того, что с придыханием звал свободой.       Посему следовало держаться подальше от Чон Чонгука. И сей рассказ и закончился бы на этой ноте, если бы не одно небольшое, но судьбоносное стечение обстоятельств.       Мы не скажем точно, сколько времени провёл Чимин наедине с душевными терзаниями. В тот день, понедельник по календарю, ход событий переменился раз и навсегда. Воздух стал плотнее обычного, с каждым вздохом он проникал в бронхи, словно закупоривая их и разогревая изнутри мучительной жарой. Кухарки цокали языками, неутешительно качая головами, обменивались тревожными взглядами и молча продолжали готовить стряпню в ожидании чего-то зловещего. Воспитательницы были заняты обучением учеников и в упор не желали замечать надвигающиеся на пансион мрачные тучи. Скотина, забытая на лугу, жалобно мычала и прижималась друг к другу, не ведая, чем прогневала природу.       Чимин, избавившись от общества мисс Дарси и воспитанников, сидел на кухне возле окна и резал яблоки на большие сочные ломтики по наставлению главной кухарки — морщинистой миссис Браун. У неё безостановочно дрожали пальцы и вечно падал на пол нож, и тогда любой, попавшийся под руку сей женщины, получал оплеуху. Вот это её руки делали отменно. Зачастую несносный мальчишка с фамилией Мейер прибегал в её владения и умолял поручить ему какую-нибудь работёнку. Кухарка соглашалась, прекрасно зная, что таким образом юноша прятался от гневных учительниц в тёмных одеяниях и назойливых ребят. Но, конечно же, он так же, как и все, получал тумаки и слышал отборную брань.       На кухне Чимину нравилось: монотонная работа, стук ножа о деревянную доску, ароматы свежих овощей и летний воздух, который возле духовки кажется свежим. Узнав, что её воспитанник находит сие занятие приятным, мисс Дарси немедля отдавала приказ выгнать мальчишку из кухни, ссылаясь на то, что аристократу не дозволено утруждать себя чёрной работой. Миссис Браун изгоняла юношу, словно надоедливую букашку, отмахиваясь от него кухонным полотенцем, но, невзирая на суровость, каждый раз позволяла помочь. Разумеется, пока воспитательницы не видели. Прочие же терпеть не могли кухни: душного пара от котлов, запаха варева и алых лиц кухарок, а потому долгое время не искали Чимина.       Мальчишка, стащив ломтик яблока, медленно жевал его и вполуха слушал бормотание миссис Браун, тем временем орудуя большим ножом. Он знал: мисс Дарси непременно будет его бранить, поэтому спокойно наблюдал за происходящим на улице из окна, пользуясь моментом. Тонкие ветви застыли, будто затаив дыхание от плохого предчувствия, цветы пытались прижаться к земле, а угрюмое небо нависло над рощей, сгущаясь как плотный дым. Всё вокруг замерло, всё, кроме сторожевой собаки, которая поднимала клубы пыли. Безрассудное животное тщетно пыталось поймать собственный хвост, рассчитывая этим насытить вечернюю трапезу.       Тишина внезапно стала пугающей. Ни птицы, ни стрекозы, ни лёгкий ветерок не решались её разрезать. Мальчишка жадно дышал, не в состоянии насытиться кислородом, и вдруг ему показалось, что воздух пытается его удушить изнутри. В одно мгновение солнце исчезло, скрывшись за плотными тучами, и мир погрузился во мрак, будто никогда свет его не озарял. Собака забыла о своем хвосте и со скулежом забилась в сколоченную из досок будку, накренённую в одну сторону.       Перед тем, как погрязнуть в агонии,       Забыть, что кроме тьмы существует мир,       Всё потеряет слух и вздохнет с иронией,       Предвкушая последний жестокий пир.       И тогда никто не будет доволен       Силою, упавшей с небес…       О ней ли молил ты, человек обезволенный?       Её ты считал одним из чудес?!       Так вот теперь же гром, грохот и крик,       Расколотый мир, берег и лик       Принимай всё в каплях слез святых!       Или уже не хочешь тех дней роковых?!       Порой желания не подчиняются воле,       Ливень не смоет извечных проблем.       Так плыви же в открытое море,       Оставь природу ты насовсем.       Не на улицу, в сердце своё погляди       Найди причину почему так несчастен!       Почему же в тебе льют затяжные дожди?       Понять это — в твоей, а не в моей власти…

      Ветер, мощный и суровый, набравшись сил после затишья, небрежно сорвал тонкие беззащитные листья и понёс их далеко-далеко и высоко-высоко, желая забрать себе. Тучи превратились во мглу, которая закрыла собой всё небо и, оставив ночь, украла день без обещания вернуть. Тяжёлый воздух осел в лёгких пылью и зноем, перекрывая дыхание и отбирая жизненные силы человека. Громыхание небес небрежно разорвало тишину на клочки, ослепляющая молния ударила в открытом поле недалеко от пансиона, отпечатавшись искрами на веках, а гром лишил слуха, зарождая желание спрятаться под кроватью от кары природы.       Чимин закрыл глаза и прислушался к собственному сердцебиению. Сладко-кислый вкус яблока на языке и вспышки света преследовали его, но он был не прочь им поддаться. Его интересовало нечто иное — он чётко слышал раскаты грома внутри, за рёбрами. И не мог уловить первопричину сей непогоды.