Спаси и Сохрани

      Чимин не заметил, с каким усердием кухарки раскатывали тесто, когда он проходил мимо, как преданно на него смотрела Старушка, удивляясь его торопливости, как благодарно блестели витражные окна. Воспитательницы же были слишком полны забот о гостях, чтобы обратить внимание на отсутствие одного непослушного мальчишки. А тот стремглав пронёсся мимо конюшни к знакомым и родным деревьям, которым не терпелось укутать его в объятия.       И в тот миг, когда долгожданный момент уединения должен был вот-вот наступить, пред юношей возникла преграда — из конюшни вышел мистер Чон, занятый глубокими думами. Как только мужчина заметил, что на него со скоростью падающей кометы несётся воспитанник, он широко раскрыл глаза и успел лишь удивлённо вскрикнуть перед столкновением. Пошатнувшись, но всё же не рухнув в траву, Чонгук в попытке удержать равновесие ухватился за плечи юноши — запыхавшегося, раскрасневшегося и упорно прячущего взор.       Разумение, кто перед ним, пришло к Чимину не сразу; он готов был без промедления броситься в бега, но его тряхнул за плечо слегка опешивший от неожиданной встречи друг. Мистер Чон с осторожной улыбкой поспешил отпустить юношу, спрятав ладони за спиной, и отступил на шаг.       Расстояние меж ними, что стремительно исчезло, возвратилось с разочарованным вздохом. Напряжения, витавшее в воздухе, никто не заметил.       — Желаешь узнать исход беседы? — с горькой усмешкой спросил Чимин и, ничего не объясняя, продолжил путь.       Как и предполагалось, мужчина пошёл за ним, держась рядом и внимательно следя за каждым движением помрачневшего юноши.       — Если не принесу этим тебе смятение, — когда листва скрыла их фигуры от любопытных взоров, мистер Чон осмелился протянуть руку и коснуться пальцами шероховатой и тонкой ткани чужого рукава. Так невесомо и незаметно, что обладатель даже не заподозрил об этом.       — Не уверен, смогу ли облечь произошедшее в слова, — Чимин нахмурился от размышлений, терзавших его душу.       Он ощущал себя нагим перед мистером Чоном, но не испытывал смущения из-за этого. Скорее всего, всё потому, что тот был врачом, — именно так хотелось думать. Неизвестность грядущего вызывала треволнения, коими хотелось с кем-нибудь поделиться, разделить их и сбросить с себя. Содрать с собственной души шкуру, если потребуется.       — Хочешь сбежать? — с озорством спросил Чонгук, прекрасно видя подавленное состояние мальчишки, но не поддаваясь ему.       — Да, подумывал об этом. Ты становишься моим сообщником, — нутро откликнулось слабой улыбкой, и Чимин ощутил, что может поведать обо всём, а слова… они обязательно придут.       — Ни я, ни ты не желаем находиться здесь, поэтому никаких возражений.       Чонгук вёл себя как подобает джентльмену: протягивал юноше руку, помогая переступить чрез поваленное дерево, отклонял ветви, не разрешая им задеть чужое бархатное лицо, отгонял назойливых насекомых и много чего ещё, что было незаметно для того, кто не пытается отыскать сих деталей.       — Вновь ищешь неприятности, — Чимин колебался лишь для вида, ни на миг не останавливаясь. Ему нравилось препираться с мистером Чоном. Сей ритуал и теперь успокаивал его.       — Только если немного, — Чонгук улыбнулся и отпустил руку воспитанника, которая задержалась в его ладони дольше положенного.       Словно нечто осознав, он остановился и взглянул на клонящееся к деревьям солнце. Юноша не мог отказать себе в том, чтобы провести взглядом по чёткому профилю на фоне зелени и приглушённого неба.       Им стоило поторопиться. Посему Чимин сбивчиво начал повесть о том, как стоял каменной глыбой или, точнее, призраком посреди кабинета миссис Ридли и слушал о своей участи. Он не преминул использовать яркие метафоры, чтобы описать в полной мере степень своего отчаяния. Сперва он походил на корабль, уходящий в беспросветную глубину, после — на приговорённого к казни с петлей на шее, а под конец стал путником, увязшим в трясине, обречённым лишь наблюдать за течением жизни, не знавшей к нему милости.       Чонгук следовал за ним, внимательно слушая и не перебивая. Они петляли меж деревьями, углубляясь в дебри, уходя всё дальше от дороги в совершенно неизвестном мистеру Чону направлении. Поместье, розовый сад, луг — всё осталось позади. Чимин без страха шёл в чащу, туда, где можно было подумать, ни разу не ступала нога человека. Его пересказ подошёл к концу, но, не услыхав скорого ответа, юноша не спешил оглядываться.       — Чимин, я понимаю твою печаль, но не всё так безысходно! Подумай, ведь тебе предлагают стабильность, — мужчина говорил весьма спокойно, не сомневаясь в своих убеждениях, чем заставил юношу замереть на месте.       — Мне предлагают изменить себе. Неужто ты не понимаешь? — с неверием произнёс Чимин, пытаясь увидеть в чужом лице то понимание, что доселе находил.       — Да, но… быть может, ещё не всё решено. Я уверен, положение дел можно исправить, — Чонгук еле ощутимо похлопал воспитанника по спине в попытке приободрить.       — Может быть… — вымолвил Чимин глухо, не желая продолжать разговор.       В его голосе звучала усталость, будто все доводы разбивались о тяжёлый, невидимый камень. Он ожидал сочувствия, но ощутил лишь собственное бессилие. В некоторых убеждениях они с Чонгуком неимоверно отличались.       Он поспешил ускориться и оторваться от напарника, который не отставал, но более не останавливал на нём взор, не обращался без надобности и пропал в раздумьях о неизбежном. Посему он не видел, как тень огорчения легла на лицо мужчины, опустив уголки губ и наполнив глаза туманом.       Лишь боязнь заплутать помогла юноше обуздать чувства. В том чарующем месте он бывал лишь раз, когда ушёл глубоко в лес в попытке сбежать после первой ночи в пансионе. Руководствуясь отрывками воспоминаний и острой интуицией, Чимин шёл так, точно лично был знаком с каждой травинкой на его пути. Не хотелось признавать, но присутствие Чонгука отчасти снимало тяготы и тревоги.       Высокие дубы и буки занимали лучшие места, тогда как молодые их сородичи тянулись к солнцу. Живности видно не было, однако её присутствие ощущалось в каждом шорохе. Где-то с ветви на ветвь метнулась смелая белка, кратко запел дрозд, и на его зов откликнулись другие птицы — одни раздражённо, другие будто с весельем. Густые кусты прятали вход в жилище лисицы, а на поляне, на которую вышли путники, мелкие насекомые кружили в танце вокруг ярких цветов. Природа, сама того не ведая — а быть может, и ведая — исцеляла душу потерянного юноши.       Чимин забыл о страхе заплутать и остаться здесь навеки; запамятовал и о том, что же его смутило в беседе с Чонгуком, не думал о матери и будущем. Ничто из этого не казалось ему важным в тот миг, когда деревья приветственно качали ему ветвями.       Чтобы поделиться своими наблюдениями, юноша всё же взглянул на Чонгука, который был предоставлен сам себе, и с облегчением улыбнулся. Сейчас мужчина походил на любопытного мальчишку — пакостное создание, которое не умело жить без приключений. За его ухом торчала былинка, а лицо оказалось переполнено восторгом, блеском и умиротворением.       Чимин знал, что ничего не нужно объяснять и показывать. Всё увидели и поняли. И вот бы так было всегда.       Мистер Чон вновь казался понятным и близким человеком, а недавнее непонимание — не столь существенным, чтобы о нём вспоминать. В простой одежде, без всякого бахвальства и притворства он был не доктором вовсе, не интеллигентом, который говорит по учебнику этикета, не гостем, который покинет поместье после холодов. Он был просто взрослым мужчиной с искренней улыбкой, горящими глазами и широкими плечами. И вмиг Чимину показалось, что в этом мире возможно всё, независимо от того, какие дали пред ним рисовало общество.       Мелкая дрожь охватила мальчишку, но он не смел останавливаться, чтобы запомнить до мельчайших подробностей чужой образ. Отчего-то нерешительность и боязливость приказали ускорить шаг и довольствоваться увиденным ранее. Складывалось впечатление, будто Чимин увидел нечто, не предназначенное для него. Ничто из уже пережитого не ошарашивало столь сильно.       Чонгук точно являлся частью светлого и великого Божьего замысла, уготованного юноше — по крайней мере, так хотелось думать. И Чимин ощутил себя благословлённым светом человека, открывшегося ему. Меж ними более не чувствовалось преграды, возведённой обществом.       Они шествовали там, где отсутствовала тропа, всё дальше и дальше от поместья. Мистер Чон любовался красотами первозданной природы, а юный воспитанник вдруг открыл для себя, что настоящие эмоции, куда привлекательнее скромной благовоспитанности.       — Почему ты так уверен в… — смело начал Чонгук и, сбившись, оборвал фразу, посчитав вопрос крайне неуместным.       — В чём? — Чимин остановился, преградив путь мужчине, у которого не было и шанса скрыться.       — В том, что тебя привлекают мужчины. В романтическом плане, — интимность поднятой темы ощущалась в неуверенном, приглушённом тоне и крупной дрожью передавалась юноше. Кто бы мог предположить, что разговор о пороках настигнет его именно сегодня.       — Ты поэтому предполагаешь, что выбор моей матери верен — сомневаешься в моей осведомлённости о себе? — рассуждая вслух, Чимин ускорился, чтобы скрыть румянец в широкой листве чащи и найти за ней прелестный пейзаж.       — Отчасти, — весьма смущённо пробормотал Чонгук, ещё не заметив, что они пришли и даже не заблудились.       Солнечные лучи омывали долину, спрятавшуюся между холмами. Казалось, в зеркальной воде внушительного озера купаются солнце и облака, спутав его с небесами. Небо же благородно принимало мазки заката, наделяя теплом каждый листик. Деревья держались поодаль, точно побаиваясь приближаться к воде, и лишь ивы осмеливались склонять ветви над озером.       Мистер Чон крепко взял за руку Чимина, когда они спускались по пологому склону, и от оживления нетерпеливо терзал нижнюю губу. От воды веяло умиротворяющей прохладой и свежестью. Плакучие ивы обступили озеро, опуская в него свои локоны и покачивая ими под порывами ветра; густые камыши скрывали линию берега, оставляя для путников загадкой, где заканчивается суша. Утки ругались в тенистых зарослях, охраняя свои гнёзда, низко над водой пролетали ласточки, а ветви продолжали размеренно шуметь, словно радуясь всему сущему.       — Думаю, следует поведать тебе историю об одном мальчике, чтобы ты более не судил о нём по записям сварливой миссис Ридли, — в приподнятом духе молвил Чимин и пошёл вдоль по протоптанной животными тропе.       Чонгук последовал за ним, не отпуская его руку.       — Рай выглядит именно так, — прошептал мужчина.       — Если он существует, — с усмешкой дерзнул Чимин и не сдержал смех, заметив удивлённо взлетевшие густые брови собеседника.       Пансион был далеко и его чары вновь теряли свою силу над цветущей душою.       Вскоре юноша выбрал место, что однажды пришлось ему по душе: там можно было заглянуть в прозрачную воду и укрыться под тенью ивы, скромно растущей поодаль от озера.       Чонгук, скинув туфли и закатав брюки до колен, решился окунуть ноги, — с той самой ребяческой улыбкой и искрами в глазах, какие давно себе не позволял.       Чимин поддался соблазну и подошёл ближе, не учтя, что ребячество порой выражается не только словами. Быстрым движением рук Чон со смехом пустил в его сторону брызги, и юноша, не успев уклониться, поспешил отплатить тем же.       Вода взлетала к небу под аккомпанемент их смеха, сверкая в воздухе, словно россыпь алмазов. Никому не было дела до приличий, до взглядов общества, до вечного «что скажут». Всё это осталось за границами света и тени. Всплески, смех и полушутливые угрозы могли бы нарушить идиллию, несколько птиц и впрямь сорвались с ветвей и умчались прочь, но само место, казалось, приняло их, признало своими гостями. Одежда промокла, но в тягостную жару это стало блаженством.       Наконец, Чимин опустился на берег, с улыбкой наблюдая за мистером Чоном, который минутой ранее был повергнут и теперь стоял по колено в воде, откидывая мокрые пряди назад. Его тело, облегаемое влажной тканью, сверкало совершенством под последними лучами засыпающего солнца. Чонгук казался существом, вышедшим из лесных недр к воде — молодым хищником, способным растерзать любого. Мужчина стал живым шедевром, запечатлённым на полотне заката.       Почудилось, стоит лишь пошевелиться — и сон спадёт тонкой шалью с глаз, а всё окажется выдумкой. Чимин боялся моргнуть, глядя на лик, пленивший его, и не испытывал ни капли стыда за столь откровенное созерцание. Он пребывал в плену вдохновения, что не спешило отпускать поэта.       Ты так прекрасен под вуалью тени,       Я лишь наблюдатель, я в твоём вечном плене.       И пусть этот миг длится меньше одного вздоха,       Но он больше — он вечен… мне то хорошо, то плохо.       Ткань режет без отлагательств, притягивая, маня.       Ты поворачиваешь голову, меж реальностью и мечтами паря.       Крепость пала, горгульи умолкли, лапами придавив гранит.       Исход давно предрешён, и меня он не способен удивить.       Хочется взлететь, подорваться и упасть в объятия.       Не могу. Не должен. Боюсь твоего непринятия.       Я мечусь, плачу, рвусь на части… внутренне сгораю!       Снаружи спокойствие в закате лишь медленно тает.       Чимин спрятался под ветвями ивы, но строки и Чонгук последовали за ним. Мужчина расположился возле юноши; его влажная лодыжка задела чужую; его плечо коснулось мальчишеского.       И всё же, как бы бестактно близко они ни сидели, юноша оставался недоволен. Он упивался секундными касаниями, глядя на зелёные пряди, кружевом обрамляющие его вид.       Мистер Чон проявлял крайнюю вежливость и смиренность, терпеливо ожидая, когда решимость возьмёт верх над боязнью открыться и Чимин поведает о себе.       Оставлять сей вечер по собственной воле не представлялось юноше возможным, но ему стоило поторопиться и предаться воспоминаниям…       Ещё до пыльного Лондона и цокота копыт в памяти отчётливо запечатлелось одно невзрачное место на склоне недалеко от моря. Там всегда пахло извёсткой, чёрствым хлебом и свечным воском. С Чимином почти не говорили, обращались строго и учили послушанию с малых лет. Он был не одинок. Бремя упало на детей приюта с самого рождения, а их погнутые под его тяжестью спины образовывали бесчисленные знаки вопроса.       «Почему мы здесь? Чем мы заслужили? Что нам есть? Когда холод пройдёт?»       О родительской любви они не умоляли. Лишь глядели устало и слишком взросло на воспитателей голодным и безнадёжным взором. В их глазах Чимин не видел отражений и очень боялся, что его очи такие же пустые.       «Шторм бы с лёгкостью унёс тебя с пристани», «Может, того и желали? Ещё один голодный рот кормим!», «Небеса принесли тебя младенцем с непогодой! Кто мог оставить дитё в сих местах?!», «Это либо кара, либо благословение» — часто слышал лишённые света голоса Чимин, но не мог вразумить, от чего к нему питают неприязнь.       Его не особо жаловали — чужестранный младенец, завёрнутый в плотную ткань, был найден перед бурей на причале. Никто его не признавал, кроме судьбы, которая принесла в приют.       И вот в один из промозглых вечеров пожаловали двое: дама в широком тёмном платье, словно сама ночь, и серьёзный мужчина с моноклем и густыми усами. Они внимательно оглядели воспитанников. Миссис и мистер Мейер, которые недавно прибыли из Индии, лишь увидев Чимина, не колебались с решением.       А ребёнок на вопрос, согласен ли он уйти с ними, лишь кивнул и храбро пошёл следом. Его посадили в карету и отдали на попечение гувернантки. Новый дом был огромен, роскошен и просторен, и в нём не наблюдалось более детей.       Поначалу, невзирая на явные различия, он мало чем отличался от приюта, но вскоре ранние воспоминания начали тускнеть, а незнакомцы стали родными людьми. Мать предпочитала лично обучать мальчика чтению и письму, отец проводил с ним свободное время, учил верховой езде и много говорил о важных, по его мнению, вещах.       Чимин и думать забыл о стенах, покрытых плесенью из-за морского бриза, который зачастую пробирался в помещение и скользил между спящими детскими тельцами, прижатыми друг к другу.       Теперь же мальчика оберегали, лелеяли, заботились о нём, ему дали узнать, что значит родительская любовь. Чего ещё желать?        — Неужто они лишь желали показать обществу свою благотворительность и никогда не питали ко мне тёплых чувств? — сделав небольшую паузу, Чимин задался вопросом, потянувшись рукою к ивовым ветвям. Они шептали о прощении.       — Это мне не ведомо, — мягкий голос мистера Чона помог обрести покой и даже слабую улыбку.       — Жаль. Я думал, ты знаешь всё на свете, а мне стоит лишь спросить, — с лёгким озорством ответил Чимин, не осмеливаясь продолжить и проводя торги с самим собой: стоит ли продолжать.       — Почему же ты так думал? — не повернуться и не узреть широкую улыбку на лице Чонгука было невозможно.        — Ты взрослый и самодостаточный человек, который поведал все тайны вселенной, — серьёзно молвил юноша, отворачиваясь и лишая себя длительного любования чужим образом.       — Ох, поверь мне, Чимин, я не более чем такой же мальчишка, как и ты, — сказал он с лёгкой усмешкой, и вид его лишь подтверждал эти слова.       Джентльмен выглядел удивительно естественно, облокотившись на ствол дерева: растрёпанные волосы оттеняли бледную кожу, жилетка была расстёгнута, а рубашка — чуть смята. Он только что вырвался из оков приличий и не стыдился сего.       Юноша смотрел на свои руки, терзая пальцы. Так невыносимо было вспоминать события прошедших дней. Он приказывал ладоням перестать дрожать, впивался ногтями в кожу, прятал руки под одеждой, но всё без толку.       Его действия дерзко прервали. Чонгук накрыл руки младшего своими, пряча от неспокойной натуры и согревая умиротворяющим теплом, точно прохлада вечера могла вызвать крупную дрожь.       Чимин благодарно кивнул и отвернулся, не в силах, глядя на предмет грёз, совладать с собой, но руки не отнял.       — Говори своим сердцем, Чимин. Тебе нечего бояться, — на миг мужчина прикоснулся к влажной рубашке юноши на груди, очерчивая контур сердца, а после вновь накрыл чужую ладонь, незаметно поглаживая её.       Чимин прикрыл глаза, словно хотел услышать собственную душу. Позволит ли она ему говорить откровенно? Какова она — горькая, как недозрелое яблоко, или солёная, как слёзы или как суп миссис Дарси? На что она похожа — на холодный ноябрьский дождь или на бесконечную летнюю засуху?       — Не смею кривить душой, мать и отец любили меня, баловали и лелеяли так, как относились бы к своему родному сыну… После что-то изменилось. Быть может, я…       Плечи юноши поднялись и стремительно опустились от глубокого вздоха. Смелости не доставало, чтобы начать вещать о том, что порицается слушателем — Чимин был уверен. Озёрная гладь придала ему спокойствия, солнечные лучи вселяли надежду, а тепло чужих ладоней рассеяло одиночество, но было обманчивым и определённо лишним.       Юноша отнял руку, понимая, что собственной болью не следует с кем-то делиться. Он обнял колени, не отводя глаз от завораживающей воды, по которой размеренно плавали утки.       Озеро темнело и становилось всё глубже; ветер своевольничал, заигрывая с ивами, а трава бранилась на него. Птицы прекратили пение и разлетелись по гнёздам — они всего лишь страшились дыхания ночи и того, что оно может принести.       — Я пропал без вести в другом человеке и не смог скрыть этого. Не знал, что стоит сокрыть. Подумать не мог, что невинное касание губ столь наказуемо, — Чимин припомнил большие глаза того мальчишки, который стал его первой сердечной привязанностью. Тогда удивление на милом сердцу лице молниеносно сменилось омерзением. — Ненависть и презрение близких людей обрушились на меня градом посреди лета. Мой мир разрушился всего лишь от лёгкого поцелуя…       Сейчас всё стало предельно ясно. Горячие кулаки уже не казались необъяснимой вспышкой агрессии, от мысли о том случае давно исчезнувшие ссадины заныли с новой силой.       — Сей пансион — лучшее, что могли со мною сотворить. Это весьма великодушное решение, ибо теперь же я знаю принятое положение вещей, — пришёл к неутешительному выводу юноша.       — Чимин, мне жаль, — Чон снова предпринял попытку приблизиться к младшему, но был отвергнут.       Воспоминания разбередили старые раны, и невыносимо хотелось спрятаться от обиды и горечи. Доктор, даже столь искусный, как мистер Чон, не мог справиться с этой душевной болезнью.       — О нет, этого мне не требуется. Поверь, жалость — крайность, которой я бы желал избежать, — раздражённо сказал юноша притихшим ивам на другой стороне озера, словно это они были виноваты во всех его страданиях. А деревья, точно чувствуя вину, поникли, склонив головы.       Чимин поднял мелкий камешек и бросил его в воду — вдруг захотелось шагнуть за ним вслед.       — Я сомневался, да и сейчас сомневаюсь в правильности своего существования. Но, увы, меня не изменить. Даже если молитвы вырежут на моей коже, и они засияют адским пламенем изнутри; даже если я буду объят бесами; даже если цепи скуют мою сущность, а новые статуты вложат в голову — даже тогда, когда страх станет моим вторым именем, я останусь тем же. Я не изменюсь, даже стоя на коленях. Это то, что мне предельно ясно.       Слова, произнесённые не так и громко, свободно разлетелись по долине, заставляя прислушаться к ним с дивным трепетом и поверить в них.       — Я знаю, — с придыханием отозвался Чонгук, а вместе с ним зашелестели листья, зашумело озеро от порыва ветра.       Юноша очнулся от воспоминаний и обратил взор на своего верного слушателя. Ему не верилось, что он решился и поведал обо всём, ибо порядочный джентльмен, как Чонгук, был далёк от греховного падения. И страх потерять единственного близкого друга объял мальчишеское естество, точно пламя.       Мужчина озадаченно хмурился, перебирал полевые растения в руках и терзал нижнюю губу — весьма неблагоприятные предвестники.       — Понимаю, ты не терпишь подобного. Мужеложство — грех. Да и пусть так! Только не говори, что и в твоих глазах я найду ненависть, — сбивчиво, с мольбой пробормотал Чимин, более не смея порочить мистера Чона своим далеко не скромным взором.       Он прекрасно помнил случайно услышанную беседу врача с мисс Дарси и слова, из-за которых разгорелась неприязнь с его стороны к незнакомцу. Тогда мистер Чон рассуждал схоже со своей спутницей, и потому казалось вполне вероятным, что воспитанник будет вызывать в нём лишь отвращение.       Чонгук улыбнулся, противореча всем предположениям юноши, с необычайной лёгкостью убрал мокрую прядь, упавшую на глаза Чимина, и промолвил:       — Ни за что. Я мнил себя начитанным и разумным человеком, а сам погряз в предрассудках. Не мыслил здраво, не желал думать своей головой… Как столь чистое и вольное создание, как ты, может быть посланником дьявола? Я не поверю в это!       Он замер на миг, а после вспыльчиво продолжил:       — Твой не запятнанный чужими руками свежий ум вдохновляет меня. И, быть может, не всё то истина, что нам ведомо, а что же истина мы не познаем. Вот видишь, ты уже изменил мои суждения…       — О чём ты говоришь? — юноша невольно пододвинулся ближе, но посмотреть прямо не решался. Прошлое начало постепенно отпускать его в настоящее, что сидело покорно перед ним и говорило забавные речи, вызывая искренний смех. — Я чистое создание? Какая бессмыслица!       — Смущение так тебе к лицу.       Даже сгущающиеся вечерние тени не были в силах скрыть румянец Чимина, что лишь заалел ярче после фразы мужчины. Столь незначительный, но нужный комплимент помог осознать, насколько дорого ему хорошее отношение и как мало подобного наблюдалось в его жизни. А собственное отличие от других лишь усугубляло ситуацию.       Вмиг захотелось пожаловаться на всех, обидевших однажды, и всё же получить ту отвергнутую жалость, укутаться ею и разрешить облегчить страдания. Обида подступила комом к горлу, но мальчишка подавил её, не дозволяя вырваться изо рта. Ещё не хватало ему впасть в приступ громких рыданий.       Чонгук ощутил резкую перемену и заключил в объятия юношу столь естественно и правильно, что у Чимина не осталось и шанса воспротивиться. Крепкие надёжные руки надавили на его лопатки, позволяя прильнуть ближе, холодный кончик носа спрятался где-то в изгибе шеи, а одинокие слёзы исчезли в ткани рубашки. Никакого стыда не возникло, смятение исчезло, даже дрожь не потревожила Чимина. Он с открытым сердцем праведника слушал речь человека, который определённо был святым.       — Это вполне естественно — бояться. Несомненно, ты отличаешься от других, и это пугает. Но именно в этом твоя сила. Ты один из самых смелых и стойких людей, ведь до сих пор не предал самого себя. Ты позволяешь себе вольности, осмеливаешься ставить под сомнение слова воспитательниц… О да, сколько речей о тебе я слышал! Даже миссис Ридли не сумела сломить тебя своей тростью. И пусть твоя особенность причиняет боль и считается неприемлемой, ты — редкий, одарённый и свободолюбивый человек. И верь мне, в этом мире непременно найдутся люди, способные понять и принять тебя.       Мистер Чон легонько покачивал хрупкую фигуру в его руках, как беззащитного ребёнка, успокаивал словами, ещё больше вгоняя в краску, и ждал, пока юноша соберёт осколки души. Души, в которую непременно стоит заглянуть, как в зеркало, и принять своё отражение.       В конце концов, когда дыхание Чимина выровнялось, мужчина отпустил его. На пару мгновений их глаза встретились. Юноша готов был поклясться — он способен был разглядеть рисунок радужки чужих глаз, посчитать ресницы. Но чужое дыхание на чуть влажной щеке отрезвило. Всё прекратилось. Миг прожит, и его было не вернуть, как бы ни хотелось вновь очутиться столь близко.       — Спасибо, что не осуждаешь.       Чонгук не торопился прерывать тишину, поднялся с земли, отряхнул одежду и взглянул на почти исчезнувшее из виду солнце.       — Нам пора возвращаться. Воспитательницы предполагают, что я уехал верхом на прогулку, но вот тебя точно хватятся.       — Они уверены, что я заперт и буду сидеть в комнате до утра. Но ты прав, пора возвращаться.       Чимин последовал чужому примеру и, найдя туфли, взглянул на закат, переменивший свой окрас. Сиреневый небосвод постепенно уступал место более глубокому фиолету, переходящему в нежно-голубой, что с каждой минутой стремительно темнел.       И Чимин, и Чонгук понимали, что пора возвращаться в пансион. Однако ни один из них не желал нарушить очарование этого краткого единения. Всё же нехотя они обернулись спиной к закату и медленно двинулись в обратный путь.       — Давай вернёмся сюда завтра утром, — предложил Чимин.       — С удовольствием.       Но, конечно же, подходящий случай представился им не столь скоро.

***

      Как повелось, Чимин не весьма внимательно слушал речи воспитательницы, которая с Библией в руках поучала нравственности. На сей раз излишняя задумчивость была вызвана как раз мисс Дарси, а не какими-то далёкими мечтаниями. Юноша внимательно глядел на неё, изучая строгое закрытое платье тёмно-синего цвета, собранные в пучок волосы и исхудавшее лицо со следами усталости и напускной строгости. Ни единой неряшливой складки, ни единой непослушной пряди, ни единой лишней эмоции. Его мнение об этой женщине в тот день слегка изменилось, и тому послужило случайное обстоятельство.       Поздним вечером, после того как свечи и керосиновые лампы потухли, а наставницы, проверив воспитанников, отправились отдыхать, Чимин решил пробраться на кухню. После нескольких часов восстановления хрупких стихотворений голова его ныла и молила об отдыхе, а желудок — о лакомствах. Ни первому, ни второму мальчишка решил не отказывать и выскользнул из комнаты, спрятав листы в новый тайник за платяным шкафом, стонущим всякий раз, когда его тревожили.       Дом погрузился в глубокий сон, размеренно дыша и посапывая. Ночь пробиралась внутрь, убаюкивая обитателей, и сопровождала одного бодрствующего, что на носочках спускался по лестнице, осторожно заглядывая через перила.       Путь к кухне был свободен, а мысли об остывших пирогах с вишней так и манили Чимина поторопиться. Но в шаге от заветной двери юноша застыл, заметив блёклую и дребезжащую полосу света на полу. Следом послышались женские голоса, наполненные ароматом сокровенных тайн.       Чтобы не стать слушателем личной беседы, Чимин в расстроенных чувствах и с пустым желудком поспешил вернуться в кровать. И так бы оно и было, если бы он не услыхал жалобный звук всхлипываний. Любопытство взяло верх, и мальчишка помедлил, лишь бы узнать, кто же решил дать волю слезам в этом суровом месте.       — Полно страдать, дорогая, — утешения и мягкий тон собеседницы весьма располагали к откровению.       — Ох, Грейс, мне так страшно, что столь близкое счастье может оказаться всего лишь миражом, — приглушённо молвила мисс Дарси, стирая влагу с глаз полотенцем.       Осознав, что слёзы принадлежали не кому иному, как его воспитательнице, безучастной и сдержанной, Чимин застыл, не смея даже вдохнуть. Он не мог поверить, что эта женщина способна испытывать столь глубокие эмоции.       — Ну что вы! Вы же уже помолвлены. Не о чем волноваться.       — Да, мистер Чон — обходительный и интеллигентный джентльмен. Признаюсь, моё сердце затрепетало при первой же встрече с ним. А после его предложения оно не успокаивалось ни на миг. Но нечто не даёт мне покоя. Неясная смута окутала мою душу.       — Что же тревожит вас? — наперсница принесла кухоль с водой и поставила его на стол.       — Не знаю, но чую беду, — Нелл умолкла, послушно отпив немного, чтобы решиться на следующее признание, — Когда он берёт меня за руку — его холодна как лёд, когда гляжу в его глаза — вижу лишь своё бледное отражение и ни единого блеска. В его взоре столько раздумий… Чон рассудителен и умён, поэтому свободно рассуждает на любую тему. Но я не слышу подлинного интереса, когда он спрашивает обо мне или слушает мои рассказы.       — Брак всё изменит, не беспокойтесь. Оно всегда так порой бывает, потому что мужчины и женщины — разные по натуре. Поверьте, совместная жизнь — лучшее лекарство от преград между молодыми.       — Быть может, — слёзы давно высохли, но голос звучал слишком устало и сухо, ибо нутром женщина давно всё поняла, но не желала поворачивать назад. — Я ведь всегда желала создать семью, обрести уютный дом, стать матерью и любящей женой. Моего приданого и сбережений мистера Чона вполне достаточно, чтобы всё это осуществить.       — Вот видите, не стоит унывать, — воспитательница участливо похлопала подругу по плечу.       — Вы правы. Отец и мать будут так рады, что я возвращусь на родину с человеком, что по-настоящему стал дорог мне, — приободрившись, сказала мисс Дарси, но не сумела избавиться от тоскливого ожидания неизбежного, — но всё же… плохое предчувствие донимает меня.       — Вы просто-напросто не можете поверить в своё счастье, дорогая.       — Да, определённо.       Чимин ускользнул раньше, чем воспитательницы покинули кухню и отправились в свои покои. Лёжа под простынёй, юноша раздумывал о чувствах других людей и что скрывалось за их привычными выражениями лиц. И, зная о суровой наставнице чуть больше, он отметил — её лицо для него переменилось навсегда.       Теперь же, на утреннем уроке богослужения, Чимин изучал мисс Дарси под новым углом и удивлялся каждому открытию. Она вышла на свет, падающий из окна, и Чимин приметил множество мелких складок на длинной юбке, а ещё несколько волос, что покинули тугую причёску. Женское лицо, которое виделось каменным изваянием, просветлело от солнца и речей о Господе. Указка в тонких руках отбивала размеренный ритм под чтение ученика, а на лице отобразилась удовлетворённая улыбка, которая была столь умиротворённая и призрачная, как образ божьей матери. В несколько искажённом понимании, но эта женщина находила собственные маленькие радости в веровании и воспитании заблудших душ.       — Двадцать четыре старца падают пред Сидящим на престоле и поклоняются Живущему во веки веков, и полагают венцы свои перед престолом, говоря: достоин Ты, Господи, приять славу и честь и силу: ибо Ты сотворил всё, и всё по Твоей воле существует и сотворено. — воспитанник дочитал данный ему отрывок и перевернул страницу, чтобы продолжить, но мисс Дарси остановила его указкой и обвела подопечных пристальным взором.       — Способен ли человек изменить свою судьбу? — она слегка коснулась плеча очередного воспитанника — мальчика лет четырнадцати с вечно разодранной нижней губой и пшеничными волосами.       — Мы можем лишь повиноваться. Ибо Им заготовлен путь истины, — смиренно, без колебаний произнёс ученик и с вопрошанием, довольна ли воспитательница, взглянул на неё.       Женщина кивнула и вернулась к своему столу.       — Разумно. Всё устроено Богом. Невзгоды, уготовленные им, — это испытание духа. Человек же силён в послушании, но никак не в гордыне, — мисс Дарси погладила свой экземпляр Священного Писания и готова была продолжить занятие, но один весьма пытливый ум нарушил её планы.       — Простите. Если всё, что есть, создано Богом, значит, и душа человека, и его склонности, и мысли? — спросил Чимин после разрешения говорить и принялся с удвоенной внимательностью следить за учительницей.       — Да, дитя. Всё сущее в Его промысле, — она, предчувствуя продолжение дебатов, добавила суровости своему виду, не наделив Чимина даже коротким взглядом. Нелл не выносила споров на религиозные темы.       — Из этого следует, что человек не может быть виновен в том, кем был создан. Ведь так? — но мальчишку было не остановить. Желание отыскать истину и новые эмоции на чужом лице вело Чимина, точно слепое создание во мгле.       Столь прямая непокорность тотчас отразилась на мисс Дарси: её губы тонкой нитью опустились, глаза сощурились, мигом отыскав негодника, а пальцы сильнее положенного сжали указку.       — Осторожнее, мистер Мейер. Есть различие между Божьим замыслом и выбором человека.       Ученики, заинтересованные очередной дискуссией, которая, определённо, вновь закончится постыдным наказанием для Чимина и причиной забавы для них, оживились и начали вертеть головами, глядя то на бунтаря, то на воспитательницу.       — Но если всё предрешено, значит, выбора нет, — Чимин продолжал рассуждать вслух, разглядывая потолок, а после — дивный сад за окном. Он вновь возвратился к мисс Дарси и с еле заметной усмешкой, в которой бунта было больше, чем в тирадах революционеров, спросил: — Не Бог ли влагает в нас и то, что вы называете пороком?       — Господь дарует человеку испытание, чтобы тот научился различать добро и зло. И чрезвычайно досадно, если вы не усвоили это, — мисс Дарси звучала всё строже и громче.       Но чем дальше, тем дольше времени ей требовалось, чтобы найти ответ, который способен удовлетворить и её верующую душу, и чужую непокорную.       Чимин кивнул, принимая такое заявление, но отступать не стал, глядя на воспитательницу, отчего та невольно растеряла пыл. Ранее она останавливала споры ещё в их зародыше, но сегодня нечто переменилось.       — А если для человека общепринятое зло является добром, разве и это Божий замысел? — в этой дуэли выстрел острого на язык юноши стал решающим.       Женщина отбросила указку на стол, отчего та звонко отскочила и упала на пол. Мисс Дарси пересекла комнату и, схватив мальчишку за ворот, потащила его в уже знакомый и «любимый» угол.       — Довольно. Псалом двадцать пятый. Вслух, — раздражённо велела она и, отпустив Чимина, оставив стоять его в углу, схватилась за голову, точно сильные боли одолели её.       Юноша услышал с первого раза и зачитал по памяти, но в его голосе не слышалось ни ноты сожаления о сказанном.

— Рассуди меня, Господи, ибо я ходил в непорочности моей, и, уповая на Господа, не поколеблюсь.

Искуси меня, Господи, и испытай меня; расплавь внутренности мои и сердце моё,

ибо милость Твоя пред моими очами, и я ходил в истине Твоей

      Мисс Дарси слишком вымотали речи, и она села на стул, внимательно следя за учениками, что читали отрывок про себя. Поэтому она не могла заметить, как мистер Чон прогуливался по саду с книгой в руках.       Сознаваясь во всех грехах и моля о справедливости, Чимин перевёл взор на вид за окном и нашёл там свой главный порок, который никогда таковым не считал.       Мужчина был таким далёким, словно сошёл с полотна, переступив через раму, и исследовал мир, чуждый ему. Он заметил Чимина в тот же миг, как их глаза, привыкшие искать друг друга, встретились. Уста Чонгука тотчас озарила ребяческая улыбка, а сам он озорно и коротко подмигнул провинившемуся воспитаннику.

— А я хожу в моей непорочности; избавь меня, и помилуй меня.

Моя нога стоит на прямом пути; в собраниях благословлю Господа.

      И да, выбранный им путь был верен. В этом Чимин не сомневался.

***

      — Позволь задать тебе довольно личный вопрос, — мистер Чон расположился в тени могучего дуба, глядя на горизонт, подсвечивающийся золотом.       Чимин сидел чуть поодаль и предавался бессмысленному занятию — помогал ручейку муравьёв без приключений добраться до жилища. Вооружившись тонким сучком, юноша расчищал путь маленькому полку солдат, которые несли службу дни напролёт.       Лёгкий равномерный шум моря, созданного из колосьев, успокаивал его и позволял забыть об изнемогающем зное и нудных занятиях. Как зачастую бывало, во второй половине дня воспитательницы уставали и ослабляли контроль над детьми, посему у мальчишки получалось провести несколько часов как ему угодно.       Ненадолго задумавшись, юноша кивнул и с любопытством взглянул на мужчину, забыв о своей важной миссии. Чонгук и в этот раз принёс записную книжку и чернила, только теперь же не прятал их, а что-то увлечённо царапал на страницах. Возле него лежала газета, которая поначалу приковала к себе внимание доктора, а теперь же она осталась забытой в траве. Тем не менее Чимин с интересом поглядывал на неё, не решаясь, но очень желая незаметно стащить её.       Закрыв книгу, мистер Чон не торопился задавать вопрос и разглядывал немного уставшие от лета растения подле его ног, а мальчишка продолжал наблюдать за полком муравьёв.       Они провели возле луга уже достаточно времени и пора бы возвращаться, вот только никто из них не желал сего.       — Не бери пример с погоды и не томи, будь так добр, — Чимин по натуре был нетерпелив, но солнце настигло его бренную голову, а тень предательски ускользнула.              Устало вздохнув, пребывая в ленивой дрёме, он лёг прямо в траву, не желая подниматься. Как только глаза перестала пронзать боль и на мужчину стало возможным смотреть, сколько ему угодно, мальчишка успокоился.       — У тебя никогда ранее не возникало мысли, что люди одного пола не предназначены друг для друга? — смущение одолело Чонгука под конец фразы, и он закашлялся, закрывая рот рукой.       Их обувь осталась на солнце, нагреваясь до температуры духового шкафа. Белые стопы юноши всё время мелькали перед глазами собеседника, который подавлял желание поймать их, как двух рыбок.       — Нет, — просто ответил Чимин, отчего мужчина неосознанно приблизился к нему. Естественно, он всего лишь пытался спрятаться в тени. — А ты знал это с рождения?       — Трудно сказать. Я не думал о подобном или не помню, — Чонгук подле дерзкого юноши привык пренебрегать правилами этикета, ибо был осведомлён, что его не осудят за расстёгнутый жилет или сброшенный сюртук.       — А я отчего-то знал — притяжение меж людьми одного пола — это естественно. Всегда знал, сколько себя помню, — Чимин глядел на широкую спину, обтянутую белой тонкой тканью рубашки, и с неправильным удовольствием подмечал влажные пятна пота на ней. Точно он каждый божий день нуждался в подтверждении, что сей человек реален.       — Удивительно.       Мистер Чон повернулся к мальчишке, который выглядел столь беззащитным и светлым, вот так лёжа среди уставшей травы. В его глазах юноше почудилась неприкрытая нежность, но Чимин мигом спровадил ложные надежды. Ничему не бывать.       — Любовь всегда казалась мне очевидной вещью, поэтому я не тревожил мать и гувернантку.       — Очевидной? Над её истинным значением бьются великие философы всех времён и народов и никак не могут найти ответ! — мужчина громко рассмеялся, запрокидывая голову к небу, и подставил мощную шею солнечным лучам и юному взору.       — Конечно, я никакой не философ, но моя логика совершенно проста: я могу любить природу, животных, солнце и звёзды, так почему же не могу полюбить человека, который манит мой взор?       — Можешь, мой дорогой друг. Но так уж повелось, что для женщины создали мужчину, и наоборот, мужчину для женщины, — мистер Чон тряхнул головой, точно в попытке сбросить дрёму и зной, а его смольные волосы тут же приковали к себе Чимина. — Иные виды любви же заключают в себе иные эмоции, а мы говорим именно о романтической и глубокой.       — Ох, мой дорогой друг, — высоко пропел юноша, посмотрев на возвышающиеся над ним зелёные ветви на фоне бескрайне яркого лазурного неба. — Не тому ли нас учит Писание, что через настоящую любовь Господь нисходит к нам, жалким смертным, и тем самым становится ближе? И не это ли истина нашего существования? Так кто же дерзнул наложить на это запрет?       — Ты слишком смышлён. Я не могу с тобой спорить, — ошеломлённо признал Чонгук, неотрывно глядя на воспитанника, который не переставал его удивлять.       — И не надо, — Чимин искренне улыбнулся, но спрятал от собеседника взгляд, полный глубоких мыслей. — Признай, что я прав.       Юноша поторопился сесть и выпрямиться, глядя на золотистый луг так, словно пред ним открывались непознанные ранее законы. Размышления и впрямь унесли его далеко от берегов Англии. Он забыл о муравьях, что заканчивали переходить по переправе через карьер, загадочной газете, которая хранила в себе нечто важное для доктора, да и самом докторе, затаившем дыхание и следившем за человеком, который умел дышать не только воздухом, но и чувствами.       — Понимаешь, любовь — это нечто столь чистое и искреннее, что соединяет двух людей среди сотен и тысяч иных. Как же она может быть низведена до простого назначения, к земному и грубому? Истинная любовь не знает границ, не подчиняется законам плоти, она должна парить, — Чимин приподнял голову, обращаясь совсем не к мистеру Чону, и еле слышно добавил: — Как молитва, возносящаяся к небу.             На миг юноша потерял дар речи, пытаясь разобраться в собственной буре эмоций, которую вызвала довольно личная беседа, и вновь ощутил, как его уста готовы изречь строки, завладевшие сознанием. Чимина сдерживал лишь страх непринятия, ибо даже после полного доверия тот никуда не исчезал.       Чонгук же, сам того не ведая, одной фразой развеял все сомнения и показал, что открыться ему является скорее утешением, нежели риском.       — Знаешь, я вижу, что ты прав.       — Не Бог я вам и не судья отнюдь.       Не знаю я законов, писанных на небесах.       А кто же знает? Давайте без прелюдий!       Каждый из нас давно погряз в своих грехах.       В кого влюбляться, в кого — нет?       Неужели этим занят наш Всевышний?!       Личность — мой вам ответ,       Жизнь сама даст каждому урок не лишний,       А ты люби, пока возможно, ведь не каждому дано       Возвыситься, а не упасть на илистое дно…       Чонгук заворожённо смотрел на юношу, который, словно очнувшись от наваждения, поспешил подняться и выйти из-под плотной кроны. Каждый раз мальчишке казалось, что взор мистера Чона меняется, точно он находил в нём новые грани. Это наблюдение донельзя смущало Чимина, посему было принято решение скрыть выражение лица и заняться сбором полевых цветов.       Мужчина тактично сохранил тишину, давая возможность привести чувства в порядок. Газета вновь привлекла его внимание, но смелости совершить задуманное не хватило, поэтому Чонгук последовал за воспитанником и начал помогать ему в сборе растений. Меж ними не прибавилось трагичности, наоборот, понимание возросло. Ибо даже в молчании Чимин чувствовал согласие и решимость, а не осуждение.       Разглядывая приунывшие под прямыми лучами ромашки, юноша пытался понять, как возможно знать то, что никогда не станет реальным. Он мог ощутить холодную и мягкую водную глядь, искристое тепло огня, шероховатость колосьев и дуновение слабого ветерка.       Но ещё он знал и прекрасно ощущал кожей прочную и нерушимую связь меж собой и мистером Чоном. Её упорно игнорировали и отрицали, но протяни руку — и вот она — неотъемлемая часть чего-то большего, чего-то непоколебимого и до тянущей боли родного.       — У тебя очень аристократические руки, — комплимент сорвался с губ прежде, чем Чимин успел осознать его, путаясь мыслями в ветвях деревьев.       — Благодарю. Ты находишь их привлекательными? — довольно и весьма серьёзно произнёс Чонгук, вертя руками перед своим лицом и пристально изучая их.       Чимин отступил от него, точно от огня, и опешил от собственной дерзости.       — Да, все руки по-своему привлекательны и уникальны. — сбивчиво начал объяснять мальчишка, не заметив, как его ладонь попала в плен чужих. — Когда смотришь или касаешься, сразу осознаёшь, что это сокровенное. Инструмент, которым творит человек на земле.              Оправдания получились слабые, да и расстояние стремительно растаяло под давлением чужих широких шагов. Дух перехватило, а собранные несчастные цветы исчезли в гуще колосьев, выскользнув от человека. Мистер Чон задумчиво и долго разглядывал юные пальцы, отчего Чимин не смел шелохнуться.       — А вот твои руки мне нравятся по-особенному сильно, — и вот мужчина сумел произнести вслух то, что оказалось столь откровенным и обличающим в непримирительной нежности. — Они отличаются от всех, что я видел ранее. Это руки романтика, поэта, мыслителя.       — Почему же? Что в них такого? — вопросил Чимин, так и не заметив пропажу цветов, и тоже с интересом вгляделся в свои руки.       Он не был готов услышать ответ, да и никогда бы не сумел подготовиться к этому. Щёки предательски порозовели, а сердце замерло. Это всё последствия летней духоты. Конечно, но вот ощущения потерянности, детской доверчивости и глупости никак не спишешь на беспощадное солнце.       — Потому что они твои, Чимин.       Это прозвучало не как оскорбление или насмешка, а как волшебный трепет крыльев бабочки, способной изменить судьбу человечества.       Юноша поспешил стряхнуть пелену очевидной привязанности, чтобы не выдать своей слабости, и постарался вспомнить, кто таков мистер Чон. Доктор, уважаемый человек, товарищ, наставник. Но, скольких бы усилий ни прилагал Чимин, он не переставал видеть в Чонгуке донельзя привлекательного и влекущего к себе мужчину.       Юноша поспешил возвратиться к дубовой роще. Подобрав туфли и накинув жилет, он избегал взоров в сторону друга, точно между ними произошло нечто запретное. Чимин решил лицезреть бескрайние просторы природы и наслаждаться ароматами — всё это исцеляло и помогало восстановить равновесие. Он торопливо зашагал прочь, не дожидаясь Чонгука, но, когда осознал, что за ним не следовали, всё же обернулся. Луга, поя прощальную песнь, обещали терпеливо ждать новой встречи.       Мистера Чона что-то задержало возле россыпи мелких цветов, но он уже торопился нагнать юношу, пряча руку за спиной.       — Я так рад, что судьба привела меня в этот пансион, — сказал он, как только сумел поравняться с Чимином, который пытался сохранить напускное равнодушие. Никак не получалось.       — Я тоже очень рад, — рассеянно промолвил юноша, думая совершенно об ином.       Его так и тянуло заглянуть за спину Чонгуку и посмотреть, что же от него прячут. Долго мучиться в догадках не пришлось.       Мужчина, остановившись ближе положенного, совсем несмело, даже робко, протянул Чимину несколько тонких цветов, с которыми реки поделились синевой. Хрупкие, точно хрустальные, и так обожаемые юношей колокольчики в девичьем стеснении опустили головы, колышась в объятиях человека. Почудилось, ещё миг — и их радостный, высокий звон разнесётся по округе, но они не решались издать ни звука.       Чимин сперва потянулся к цветам, но поспешил отнять руку, боясь нарушить умиротворение, которое они обрели в руках мистера Чона. Растения молча покачивались, словно кивая и поощряя мальчишку.       — Они столь поэтичны и нежны, что при первом же взгляде напомнили мне тебя, — хрипло признался Чонгук, а от его низкого, немного печального и глубокого голоса юноша весь встрепенулся.       Когда он ненамеренно задел пальцы мужчины своими, от кончиков пальцев искры устремились к сердцу, готовому тотчас возгореться. Так некстати Чимину припомнилось значение сих робких цветов.       Нежность и печаль объединялись в них смущением из-за тайных, трогательных чувств. Колокольчики всем своим видом показывали скромность, принятие и чистоту помыслов, а ещё уверяли в верности. Глубокое восхищение или же тоскливую привязанность они выражали в руках Чонгука? Чимин не желал знать. Он старался думать, что мистер Чон не вкладывал никаких значений в эти три сорванных колокольчика.       Это был бы невероятно честный, нежный и интеллигентный способ признания, но он им не являлся. В выражении лица Чонгука не находилось ничего, кроме признательности и дружелюбия. Открытость и невинность жеста покорили Чимина, который скрыл румянец и пробормотал:       — Это весьма неожиданно и приятно.       Он и не заметил, что каждый его вздох, шёпот, улыбку и выражение лица ловили с тщательной внимательностью. Чимин был занят иным — только сейчас он в полной мере осознал серьёзность испытываемых им чувств. Его грёзы не сумели остаться в постели, их не сдержали стены, предрассудки и страхи, ибо наедине с мистером Чоном юноша предавался им и жил ими.       Чонгук возобновил путь, пряча лицо в тенях деревьев и оживлённо рассуждая о пустяках. Кажется, о повадках белок, замеченных им в саду.       Чимин лишь делал вид, что слушает, бережно удерживая колокольчики, будто те могли рассыпаться от неосторожного движения. Стеснение оставило его, он внимал, ничего не слыша, зато видел всё: каждый порыв руки, каждую улыбку, каждую искру в чужих глазах. Чёрные пряди поблёскивали под солнцем, сильные руки раздвигали ветви, и от этого ткань рубашки смещалась по груди, маня взглядом и будто приглашая приподнять её выше.       Из-за узкой тропы Чонгук пошёл вперёд, открывая юноше вид на широкую спину. Взгляд Чимина блуждал по ней, словно по полотну, которое требовало слов, и задержался у линии воротника на уязвимой коже шеи, где прилипали влажные от жары пряди. Те капли пота и едва ощутимый аромат тела казались соблазном, в котором не было греха. Хотелось прильнуть ближе и насладиться сполна…       Ошеломлённый собственными мыслями, он понял, что впервые приблизился к разгадке, чем отличается романтическая привязанность от всех прочих. А после ощутил — Чимин в ожидании и неведении созрел. И тот, кто смог очаровать его, взбудоражить сердце и поглотить рассудок, явился, как ненавязчивый, но долгожданный прохладный ветер.       — Знаешь ли, я пошёл на некую авантюру и желаю услышать твоё мнение, — Чонгук вдруг повернулся к юноше, преградив путь.       Лишь несколько старых ясеней скрывали их от посторонних взглядов, и Чимин прильнул к стволу в смятении, ибо был уверен, что беседа окончена.       — И что же это? — Чимин с любопытством поймал чужой взор — немного смущённый, но прямой и искренний.       — Не сейчас, — молвил мистер Чон, поглядывая в сторону конюшни, и не решался продолжить. Лёгкое переживание отразилось в лучистых морщинах, слабом румянце и прикушенной нижней губе. Несмотря на это, глаза излучали озорство и нежность. — Я оставлю кое-что в дупле дряхлого дерева на заднем дворе. И буду ждать твоего ответа.       Чимин запнулся о корни дерева позади. В горле пересохло от нетерпения узнать, что же задумал сей мальчик в теле мужчины.       — Мистер Чон, какую игру вы затеяли? — лукаво спросил Чимин, широко улыбаясь и щурясь то ли от солнца, то ли от переполняющей радости.       — Весьма невинную, обещаю, — положив руку на сердце, пообещал мужчина и без прощаний вынырнул из укрытия, направляясь к скучающему без хозяина Торну.       Чимин бросил последний взгляд в гущу леса, из которой они только что вышли. Маленький мир, где листва хранила их тайные беседы, а следы шагов исчезали в траве, остался позади. Стрекозы шелестели крыльями, будто стражи порядка, провожая до самой опушки.       Юноша вернулся в пансион и пробрался в свою комнату, чтобы, выглянув в окно, увидеть, как Чонгук, обернувшись, дарит ему ещё одну улыбку и взмах руки.       Они увидятся вечером. Это прощание было преддверием новой, столь же скрытой, как эта, встречи. Тревоги и волнения растворились рядом с одним-единственным человеком, но сердце продолжало нестерпимо биться. Чимин поднял руку в ответ, хоть и знал, что его не заметят.       Сомнений не было — Чонгук был его сердцем и душой на расстоянии.

***

      Чуть позже под покрывалом, что было сомнительной преградой от злых духов, но верным защитником для мальчишки, Чимин достал свои сокровища, не в состоянии отдаться сну.       Стихи, засушенная роза оказались спрятаны обратно в тайник, а вот книга, подаренная Чонгуком в начале знакомства, своим переплётом грела душу. Беглые заметки мужчины казались глубже и важнее, чем прежде.       Юноша помнил каждую из них и перед тем, как спрятать меж страниц потускневшие колокольчики, чтобы подарить им вечность, решил провести время наедине со строками, проводя кончиками пальцев по шероховатой бумаге, запечатлевшей в чернилах сокровенные мысли Чонгука.

      «Как же велико их счастье! Судьба оказалась благосклонна, и любовь, и брак слились в едином благословении».

      Чимин перелистнул страницу под слабым светом догорающей свечи, которая так и стремилась объять пламенем кровать. Но это не имело никакого значения, когда одна влюблённая особь, читая, шептала те же строки, точно следуя давно забытому ритуалу. Он видел лёгкое раздражение и желание быть столь же удачливым и познать истинную любовь.

«Сказать «нет», когда общество столь настойчиво требует «да», — сие есть проявление исключительной силы духа. Она поистине свободна в мыслях, чувствах и поступках».

      Быть может, вольность помыслов и деяние — это именно то, к чему стремилась душа мистера Чона, и что он не мог себе позволить.       Чимин обнял книгу, чтобы оставить отпечаток своих эмоций, но, спохватившись из-за страха, что книга потеряет частичку Чонгука, отпрянул и вновь стал несмело прикасаться к записям.

«И всё же… мне хотелось бы, чтобы меня увидели так же ясно, как она увидела его».

      Эту фразу юноша едва сумел разобрать среди хвороста перечёркиваний. Создатель счёл её слабостью, коей не место на полях страниц, и потому подверг неисчисляемым пыткам. Однако чернила имели иное мнение.       Стоило словам открыться Чимину, как они тотчас начали преследовать его даже во снах.

«Истинные чувства способны преодолеть и гордость, и предубеждения. Нужно лишь иметь смелость выразить свои намерения. Эти тонкости подвластны избранным сердцам».

      Последняя, но близкая и родная мысль расположилась на форзаце в нижнем левом углу, чтобы лишь внимательный человек сумел её найти. Чимин видел в сумраке корявую надпись, написанную в спешке, словно человек боялся передумать или забыть, и не справился с соблазном. Желание быть ближе, разделить написанное и показать свою признательность преследовали его не один день. Противиться более не представлялось возможным.       Чимин прильнул сухими губами к засохшим чернилам, не в силах справиться с дрожью и отчаянным сердцебиением. Он совершил запретное и порочное, но не торопился отстраняться.       Осознание содеянного повлияло совершенно противоположно: юноша стал лихорадочно целовать места, где когда-то перо мистера Чона оставило следы. Он плотно закрыл глаза и упивался сладкой радостью, которая будто патока стекала в его душе. Порок придал ему смелости, протянул руку и показал, что есть наслаждение.       Ах, если бы Чимин мог так же легко прильнуть к тонким устам! Но всё, что он мог — это после ряда поцелуев, слабо прошептать:       — Ты — это я. Я — это ты.       Увы или к счастью,       Мы взаперти.       Мы В З А П Е Р Т И.