Спаси и Сохрани

      Естественно, когда Чимин и мистер Чон вернулись в пансион позже положенного срока, гроза, нависшая над домом чёрными тучами, наконец разразилась. Грянул страшный гром. Засверкали молнии. Обязанностью каждой воспитательницы являлось бросить на Чимина взор, полный укора и осуждения. Ибо в их мыслях и в их мире мальчишка всегда был виновником всех трагедий, что бы ни произошло.       Как только лошади остановились пред входом, мисс Дарси, которая издалека заметила экипаж, выволокла воспитанника из него. Привычно сжав в руке воротник, она проводила юношу до комнаты. Первым наказанием стали строгий выговор и лишение завтраков, чему мальчишка явно не обрадовался. После воспитательница бросила испепеляющий взгляд на Чимина и без лишних слов закрыла дверь. В замке повернулся ключ.       Юноша бросился к окну, чтобы ещё пару секунд поглядеть на Чонгука, шедшего во флигель. И правда, мужчина показался на узкой дорожке, но вскоре его настигла мисс Дарси, которая оказалась весьма проворной.       Пред глазами Чимина развернулась одна из тех нежных сцен в романе, при прочтении которых дама краснеет, активно машет веером, дует губы, но продолжает чтение. Женщина, придерживая длинную юбку, подбежала к мистеру Чону и после краткого приветствия упала в его объятия.       Чимин заметил несколько прядей, выбившихся из всегда строгого пучка. Быть может, Нелл и правда запнулась о камень, но, скорее всего, это была уловка, к которой так часто прибегали отчаянные девушки. Что же, как бы выспренно и наигранно ни выглядело, это сработало. Чонгук придержал мисс Дарси за талию, выпустив из рук саквояж. Их лица оказались непозволительно близко.       Чимин побледнел, но с места сдвинуться не мог. Незадолго до сей минуты они с мистером Чоном договорились о скорой встрече, а теперь в руках мужчины была воспитательница. Но к чему удивление? Это же была его невеста!       Мисс Дарси покраснела и смущённо спрятала лицо, а после сделала попытку высвободиться скорее ради приличия. Чонгук не стал ей противиться и позволил отойти, как того требует этикет.       Была ли это лишь игра, призванная увлечь, или же нет, не ему судить. Вдруг молодой учительнице, пусть и чрезмерно набожной, и впрямь пришёлся по сердцу мистер Чон. Быть может, он уже поселился в её мыслях…       От сей мысли стало невыносимо дурно. Хуже всяких выговоров. Ибо безликая воспитательница, бдящая днём и ночью, бьющая по рукам и превозносящая Библию, впервые с момента знакомства предстала пред юношей обыкновенной девушкой.       Знакомый звон колокольчика миссис Ридли потребовал, чтобы все воспитанники явились к завтраку. Все, кроме одного. Чимин продолжал наблюдать за тем, как мило беседовали мистер Чон и мисс Дарси.       Воспитательница провела доктора до дверей его жилища, а после, всё ещё будучи смущённой, распрощалась. Она поторопилась к столу, но Чонгук заходить внутрь не спешил. Сей мужчина повернулся лицом к Чимину и взглянул прямо на него, будто зная о его участи и позволяя себе этот взгляд.       Его глаза и уста ярко улыбались мальчишке, но Чимин не спешил стыдливо прятаться. Злость и непокорность были ещё слишком свежи. Мистер Чон исчез за дверью, после чего юноша отошёл подальше от окна, сдерживая порыв бросить в него подаренную им же книгу.       В комнате, что стала темницей, время изменило течение. Часы остались далеко в прихожей, и как бы мальчишка ни вслушивался, бой, возвещающий об истечении ещё одного часа, не доносился до его покоев. Он слышал скрип старых половиц, беседы мальчишек, стук каблуков воспитательниц, но ни разу никто не подошёл к запертой двери. Чимин разрешил себе смотреть лишь на лоскут ярко-голубого неба и далёкую, призрачную рощу.       Заветный щелчок открывшейся двери вывел юношу из глубоких раздумий о его мрачном будущем. Спускаясь по лестнице и будто впервые разглядывая старинную роскошь поместья, Чимин невольно задумался о путешествии. С ним столько всего необычного произошло в городе! По ощущениям он будто прожил целую жизнь за несколько дней, а сие место замерло много веков назад. И юноша не ведал, что влекло его больше.       Провинившемуся было дозволено явиться к столу. Обстановка в зале накалилась добела. Невинные белоснежные ангелы, летающие под потолком, поджали губы и надули щёки в недовольстве. Небесные создания застыли в надежде остаться незамеченными. Что уж говорить об остальных воспитанниках, не издающих ни звука. Чимину вспомнился момент из недавнего прошлого: грязные бинты плотно обвили его руки, которые стали бесполезны во время трапезы и доставляли лишь неудобства.       Миссис Ридли подвела Чимина и поставила посреди комнаты так, чтобы каждый мог хорошенько его разглядеть. Чтобы вырваться из столовой и не слушать громкую тишину в ожидании кары, мальчишка принялся вспоминать все медицинские принадлежности, обращению с которыми его обучил мистер Чон. Но мысли вновь и вновь возвращались к этому мужчине, будто без него юноша не мог прожить и дня. Несмотря на строгие правила, Чонгук отсутствовал, как и мисс Дарси.       Тревожные опасения всколыхнули Чимина, и в тот миг он уже не мог отличить, что страшило сильнее: скорое наказание или невозможность вновь увидеть мистера Чона. Он не искал в нём защиты, лишь желал ещё раз взглянуть в его тёмные глаза, словно человек, которому перед приговором дозволили последнюю милость.       Всеобщее внимание стальными цепями обездвижило юношу — воспитательницы явно истосковались по своему ученику. Взор упал на бархатную подушку возле камина, на коей покоилась старинная увесистая Библия. Священное писание будто прожигало Чимина насквозь, словно ведая о каждом его проступке и потаённой мысли. Но Чимин не отводил глаз, ожидая, когда же от него останется лишь пепел. «Сожжение» прервал суровый голос миссис Ридли:       — Мистер Мейер, вы нарушили немало правил: предали наше доверие, не сдержали обещания, да и, в конце концов, не уберегли достойного человека от беды. Нанесли несмываемое пятно позора на его и вашу репутацию!       Юноша слушал терпеливо, внимательно, но безучастно. Взгляд оставался устремлённым глубоко внутрь. Тело не сгибалось под гнётом. Ни капли покаяния на его лице не проступило, и это неимоверно задело гордость пожилой дамы.       Трость женщины взмыла в воздух и подсекла колени мальчишки, отчего опешивший Чимин рухнул на пол. Боль от удара начала распространяться всполохами по телу, но юноша даже и не помыслил воспротивиться. Лишь покорно продолжал лежать в ожидании своей участи, не издавая ни единого звука. Он не мог позволить себе стонать, ибо за любым проявлением слабости следовало самоистязание. А эта кара всегда наносила раны куда серьёзнее, нежели миссис Ридли.       Яростное желание сбежать куда глаза глядят воскресло и запело в груди. Вот бы броситься вот так: без поклажи, сюртука и чести вглубь лесов, чтобы слиться с почвой после первого же дождя. Но в сию секунду бежать было некуда.       — Просите прощения! Молитесь, чтобы вам было даровано прощение. И если Господь снизойдёт к вам в милости своей — то не иначе как чудо, — миссис Ридли со знанием дела наставляла уму-разуму, безжалостно тыча деревяшкой в мальчишку, словно в прокажённого. Сначала в бок, потом в живот, в руки и далее — во все уязвимые места, где плоть мягка и беззащитна. Казалось, она надеялась, что сей несчастный исчезнет, рассеется, испарится или обратится во что-то иное, ведь даже самый жалкий зверь принёс бы ей больше пользы, нежели этот грешник.       — Неужто вы уже позабыли молитвы, что столь усердно заучивали под моим присмотром? — прогремела миссис Ридли, не дождавшись подчинения от юноши, который в тот миг живо воображал. Вот бы вместо него перед наставницей очутился настоящий волк, злобно скаливший зубы и угрожающе рычащий. Трость лишь раззадорила бы животное, но вреда уж точно не нанесла бы.       — На колени, живо!       Чимин сделал над собой усилие, чтобы изменить положение обмякшего тела, которое пыталось притвориться бездыханным. Сложив руки в молитвенном жесте, он начал молить о прощении, не срываясь на шёпот, не торопясь и не упуская ни строчки. Так, как его учили.       Было очевидно, что просьбы не будут услышаны — в следующий миг трость опустилась на спину юноши, чтобы сломить его пополам. Но он оставался непреклонным и стойко держался, почти безмятежно. Над его телом продолжалось измывательство.

Всемогущий и милосердный Отче, я заблудился и сбился с пути Твоего, как заблудшая овца. Я последовал похотям и желаниям сердца моего и нарушил законы святые Твои. Я не сотворил того, что должен был сотворить; и сотворил то, чего не надлежало делать; и нет во мне здравия.

      С каждым взмахом ярость миссис Ридли лишь разгоралась, и трость, будто вобравшая в себя всю гнетущую тяжесть пансиона, обрушивалась всё беспощаднее. Удары становились тяжёлым приговором, лишённым жалости, точно сама судьба ополчилась на мальчишку.       В памяти всплыли усталые очи Богоматери, вечно устремлённые на него. Все её святые спутники были обращены к ней и её сыну, а она смотрела в ответ обречённым, почти лишённым милости взором.       Где же твоя благодать?       Мышцы стонали от боли. Чимин мог поклясться, что слышал хруст позвонков. И постепенно утратили значение гордость, достоинство, принципы… Осталась лишь боль, причину которой мальчишка позабыл. И она опустила бледное лицо юноши к полу, заставляя преклониться пред Библией. Обескровленные губы продолжали читать молитву, в то время как лоб, покрытый испариной, коснулся каменной плитки. Казалось, дрожь проникла в кости, и было ли то трепетом пред священным иль судорогой от мучений, осталось сокрыто от наших глаз.       — Громче, — с нескрываемым удовлетворением приказала миссис Ридли, истязая душу и тело самого своенравного воспитанника.

Но Ты, Господи, помилуй меня, жалкого согрешившего. Даруй милость мне, сознающему вину свою. Восстанови кающегося по обетованиям Твоим, возвещённым человечеству во Христе Иисусе, Господе нашем. И даруй мне, о милосердный Отче, ради Него впредь жить благочестиво, праведно и целомудренно, во славу святого имени Твоего. Аминь.

      Прохлада камня, к которому прильнул Чимин, овладевала его телом. Ему почудилось, что кровь вся разом хлынула к сердцу, бросая на произвол судьбы остальное. Прижатые к груди острые колени превратились в две сухие ветви, что способны вытянуть из глубокой реки и помочь доплыть до берега. Юноша обхватил их и начал молиться сначала, затерявшись в ощущениях и превратившись не в волка, как хотелось бы. Маленький дикий зверёк готов был броситься наутёк без лишних раздумий, но продолжал терпеть истязания. Ибо не в его власти прекратить всё это.       Молитва постепенно, как размеренный стук часов, укачивала разодранную душу, отвлекала и отгораживала от реального мира. Чимин воображал себя посреди леса, где кроны со смехом приветствуют его, а ветер ведёт под руку к убежищу, в котором трость служит лишь опорой в дороге.       Ударов становилось всё меньше. А когда они наконец стихли, вдалеке послышались шаги — равнодушные воспитанники и воспитательницы покинули столовую и самого Чимина. Но сии перемены не были подмечены одиноким юношей, продолжавшим каяться, глядя широко раскрытыми глазами в темноту.       Плотная тишина и гул собственного сердца заглушили последние строки молитвы. Чимин не ведал, сколько времени прошло, прежде чем сквозь помутнённый рассудок до него донёсся чей-то голос:       — Как вы смеете так обращаться со своим воспитанником?!       Приблизившись к мальчишке, человек остановился и, тяжело дыша, накрыл своей тенью юное тело, которое пыталось ото всех спрятаться. Казалось, ещё немного и чужое дыхание укроет лицо Чимина, но мужчина резко отстранился, прежде чем воскликнуть:       — Это неподобающе!              — Мистер Чон, попрошу впредь быть аккуратным в своих заявлениях! — как только миссис Ридли произнесла первое слово, юноша инстинктивно сжался.       — Он ни в чём не виноват! Да, Господь милосердный, он же ещё ребёнок! — мужской голос на надрыве воззвал к совести, но его отчаяние могло быть расценено воспитательницей только как неуместная жалость.       — Право, давайте не будем горячиться. Каждый из нас выполняет свою работу, — конечно же, мисс Дарси, пропустившая обед, не могла упустить возможности увидеть своего воспитанника в его крайней слабости.       Пусть знание о том, что Чонгук пришёл за ним, помогло юноше дышать, но всё же плотный туман в голове не спешил рассеиваться. Шум перепалки закружил Чимина в круговороте хаоса, холодный камень исчез из-под тела, которое стало легче пуха. Нечто тёплое и мягкое обволокло мальчишку, что не смел открыть очи и проверить, не пал ли он часом в пучину кошмаров.       — Он — исчадие ада, мистер Чон, как вы не видите?! — чувствуя, что теряет контроль, нервно вскричала миссис Ридли, пока вокруг неё порхала мисс Дарси, пытаясь успокоить достойную женщину.       — Вы переступили черту в методах воспитания, — беспристрастно ответил мужчина, совладав с эмоциями, и бережно подхватил избитого мальчишку под колени и голову. — Я, как врач и человек, не могу позволить подобное отношение.       После сих слов мистер Чон развернулся на каблуках, пренебрёг правилами приличия и покинул залу, оставив дам растерянно смотреть ему вслед. Чимин пребывал меж сознанием и забвением, и так упорно продолжал хвататься за первое, боясь, что врач растворится в воздухе.       Напрасно он волновался. Чонгук не спешил оставлять мальчишку. Возле входа во флигель, когда юноша ощутил достаточно сил, чтобы встать на ноги и наконец-то обратиться в бегство, ему сего не позволили. Обнаружилось, что мужские руки были сильными не только на вид.              Юноша щекой ощутил мягкость чужого ложа, пока остальное тело горело в пламени. Его искалеченную спину обдуло лёгким ветерком, за которым последовала волна боли. Смяв простынь и закусив губу, Чимин спрятал лицо в ворохе подушек. И ему стало легче от слабого мускусного аромата, исходящего от них.       Физическая боль всегда была тяжёлым соперником. Мать уверяла, что её сын слишком нежен для джентльмена, отец не спорил и считал ребёнка попросту трусом. Вот бы мысленно воззвать на помощь в ожидании защиты от своей семьи и опоры… Но остались лишь горькие воспоминания и тонкий, еле слышимый зов родителей, полный надежды. Напрасно — да, Чимин знал, но сдержать одинокую слезу не смог.       — Извини, твоим рубашкам не везёт в последнее время. Я одолжу тебе что-то из своего гардероба, — пытаясь успокоить, произнёс мистер Чон и принялся аккуратно разрезать ткань на чужой спине.       Мальчишка промычал нечто невразумительное от боли и разочарования, но никак не мешал действиям врача.       Чонгук тщательно осматривал спину, пальцами одной руки очерчивая повреждения, а другой поглаживая нагое плечо, чтобы отвлечь от болезненных касаний. А юноша в тот миг был озадачен будущим, что догоняло его. Вера в лучшее помогала ему идти, не опуская головы. До сего времени у него получалось отрицать тот факт, что свободы после совершеннолетия не существовало, но теперь же…       Нет. Его не отпустят, покуда он будет жив — вот в чём была истина.       Спокойного бытия ему не видать, ибо общество уготовило ему ещё не одну череду испытаний, искушений, тягот… Всего, что ему угодно, а не Чимину! Противостоять было бесполезно, ведь каждый раз гнев то ли Бога, то ли людей обрушивался на юные плечи.       Ощущение чужих прикосновений исчезло, и Чимин содрогнулся, сжавшись в запятую. Без тепла мистера Чона тело умирало, а с ним — сгорало заживо. Ожидание, когда же расстояние вновь исчезнет, никак не помогло мальчишке, ибо, едва большие ладони настигли его, он испугался будто впервые.       — Эта лечебная мазь уменьшит боль. Потерпи немного, — ласково произнёс мужчина, словно пытаясь укачать Чимина, и медленно и плавно продолжил наносить мазь на раны.       Его движения рисовали заботу, кою юноша отрицал, ссылаясь на собственную неспособность здраво оценить ситуацию. Но тем не менее мистер Чон тщательно обработал все повреждения и не отошёл от мальчишки даже после завершения.       Чонгук с весьма задумчивым видом принялся наводить порядок в медицинских инструментах, а после взял один из томов и открыл на первой попавшейся странице.       Юноша повернул голову к нему, чтобы иметь возможность наблюдать за мужчиной, и со слабой улыбкой заметил, что название книги перевёрнуто вверх тормашками. Мистер Чон, глядя на страницы, опёрся головой на руку и не отрывался от своего занятного времяпрепровождения. Длинные тени от его пальцев падали на лицо мрачной вуалью, подчёркивая глубину морщин, рот мужчины был плотно сомкнут, но и на нём лежала печаль от произошедшего.       — Зачем ты печёшься обо мне? — хрипло вопросил мальчишка, не смея вынести тишины и боли.       Пусть врач и остался подле своего пациента, но для него он стал таким далёким в своей собранности… От сего Чимин задался весьма логичным вопросом: а имеет ли он право быть столь близким с человеком, который отчего-то поощряет их дружбу?       Лучше теперь услышать горькую правду и разбить безнадёжные иллюзии, которые поддерживают в его сердце желание жить, нежели продолжить существовать в мире грёз, ловить каждое движение объекта томных вздохов и искать в его взоре намёк на нечто большее. Да и к чему юлить! Чимин не обрёл спокойной жизни, не познал её прелести. С приездом доктора всё лишь усложнилось: мальчишка точно угодил в кипящий котёл, ожидая, когда земной ад уступит место преисподней.       Чонгук удивлённо взглянул на юношу и, заметив оплошность с книгой, отложил её в сторону. В его глазах схлестнулись понимание и растерянность, отчего мужчина вытер ладони о брюки и шумно сглотнул. Осознавать глубину, спрятанную в обычном вопросе, он не собирался. До сегодняшнего дня он весьма ловко и удачно избегал скользких тем, каверзных вопросов и неопределённости.       «Мистер Чон ведает о моём прошлом лишь из чужих уст, потому может много в чём заблуждаться на мой счёт», — подметил Чимин, который не торопился возвращаться в воспоминания юных лет. Случай не предвиделся, да и колебания одолевали его, потому юноша никак не мог решиться на ответное откровение с товарищем.       — Дружба со мной отягощает твоё положение здесь. Так почему же ты продолжаешь заботиться обо мне? — терпеливо продолжил мальчишка, крепко зажмурив глаза. Каждое слово было выверено со скрупулёзной точностью. — Только не увиливай от ответа, пожалуйста. От нашего общения тебе никакой выгоды. Крайне неразумно — тягаться со мною!       Чонгук тотчас вскочил на ноги, чуть не опрокинув стул, и принялся мерить шагами комнату, сложив руки за спиной. В воздухе, полном ароматов древесины и бумаги, появилась нервозность. Чимин подсматривал за мужчиной и подмечал, что тот вновь взъерошен: его волосы растрёпаны, рубашка помята, а глаза неспокойны. Действительно, Чимин должен был благодарить за спасение, а не вопрошать о чём-то невообразимом! Мальчишка отвернулся к стене и сжался, превращаясь из запятой в точку.       — По правде, у меня нет объяснений. Наше общение немыслимо, и да, совершенно верно — мне было бы куда проще жить в пансионе, игнорируя воспитанников. В ожидании свадебного торжества проводил бы время с мисс Дарси… — Чонгук запнулся и поднял взгляд на юношу, но увидел лишь избитую спину.       Тем не менее мальчишка ощутил тот взор меж лопаток и точно знал — столь пристально на него смотрели крайне редко. Мурашки пробежали по его телу; захотелось скрыть обнажённое тело под пледом и вместо него предложить взглянуть на ничем не защищённую душу со словами: «Возьми, мне для тебя ничего не жаль».       — Невзирая на активную светскую жизнь и множество знакомств, мне не доводилось встретить друга, который бы понимал меня по-настоящему. Когда бы я знал наверняка, что с этим человеком смотрю на мир одними глазами. Столь настоящую, искреннюю дружбу я встречал лишь в книгах, — вновь начал мужчина, пытаясь объяснить всё, что его тревожило, но получалось столь сумбурно…       Шаги ускорились, их ритм сорвался. Мистер Чон остановился, столь беспомощен и потерян, а после продолжил осевшим голосом:       — Всю жизнь меня преследовал смутный образ. Скорее, даже ощущение того, что именно я буду чувствовать. И лишь познакомившись с тобой, я осознал — наваждение стало явью.       Чимин более не ощущал боли, да и вовсе позабыл об избиении, невыплаканных слезах и обиде на жестокий мир. Он с интересом слушал откровение и, конечно же, искал между строк нечто большее… Посему ему пришлось повернуться к мужчине и посмотреть на его опущенные плечи, усталое лицо и в его открытые, столь чистые глаза. Ах, это были глаза праведника, не ведающего, что подступил слишком близко к запретной черте. И всё же, слова о дружбе и не более были искренними.       Чонгук, заметив внимание мальчишки, пододвинул стул ближе к постели и сел на него, точно боясь спугнуть трепещущую пташку.       — Однажды, в первую ночь в поместье, мне привиделся сон. Он был столь ярок и вместе с этим не имел чётких граней. Лазурь озера сливалась с зеленью лесных крон, солнечные блики озарили водную гладь, то был рай на земле, не виданный никем доныне.       Чимин задержал дыхание и с нескрываемым любопытством слушал историю, которая, надо предполагать, относилась напрямую или косвенно к его вопросу.       — По ощущениям я не был одинок. Вновь тот же образ, неясный, хаотичный и свободный как ветер. Я не видел никого, но чувствовал каждой клеткой, слышал звонкий смех и ощущал, будто способен вдохнуть грудью целый мир… Не столь важно.       Чонгук умолк, на миг задумавшись. Чимин заметил, как тот нервно теребил в руках свою рубашку, будто сосредоточив на ней всё внимание. Можно было бесконечно наблюдать, как ткань скользит меж его длинных пальцев: то разглаживается ими, то аккуратно складывается, чтобы через мгновение вновь плавным течением спуститься.       — В первый раз я увидел тебя мельком и не придал тому значения. После нашего знакомства ты показался мне тем ещё сорванцом. Но чем дальше, тем больше я начал ловить себя на мысли, что лёгкость после общения с тобой не покидает меня. Не знаю, было ли то видение или мои домыслы, но я видел твой образ во сне задолго до того, как мы познакомились. А быть может, сей образ изменился, как только мы познакомились… Вот отчего я с таким упорством желаю сохранить нашу дружбу. Ты стал не только занимательным собеседником, но и близким другом, которого мне всегда не хватало. И я просто не в силах отказаться от этого. Пусть оно и сулит мне мелкие неудобства.       У Чимина внутри всё замерло: ни дрожи, ни вздоха, ни единого колебания. Он подпал под влияние чужих чар, взглянул на прошлое и точно очутился в чужом теле. Сотни эмоций хлестали его так же отчётливо, как и трость. Вот бы сбежать от сего водопада неподвластных ему чувств! Вот бы остаться в нём навечно, ибо всё вокруг и внутри принадлежало мистеру Чону!       Ох, до чего же чудным казался себе Чимин в тот миг, но никто, кроме него, не мог вразумить сути всей той безумной спешной речи. Юноша желал глубоко вдохнуть, но не смел, желал спрятаться в ворохе ресниц, но не решился, желал дать ответ, но не торопился… Осознание, насколько он стал важен для сего независимого мужчины, разрывало его изнутри. Мысли разбежались, как муравьи, которым наглец разрушил жильё.       Стало очевидно — Чонгук ощущал привязанность, как и мальчишка. Быть может, их чувства были в какой-то степени схожи. В какой-то нелепо дружеской и трагичной степени?       История о расплывчатом, но неимоверно красочном сне звучала столь поэтично, очаровательно и, смею признаться, безнадёжно. Лёгкая и доверчивая натура юноши готова была петь от счастья и мечтаний. Воображение подбрасывало картину за картиной, словно Чимин прогуливался по галерее из чужих сновидений: он на берегу озера смотрит на Чонгука, который от души смеётся, а в следующий миг — лежит в высокой траве, глядя на пушистые облака; мистер Чон касается его щеки кончиками пальцев. Быть может, юноша и впрямь был миражом, рождённым чужой безмерной фантазией.       Вмиг испуганный Чимин рукой нашёл стук сердца, но не собирался ему верить. Даже боль не способна была переубедить впечатлительную душу. Страх иссяк довольно быстро, ибо что может быть ещё более возвышенно, нежели мысль о том, что ты — марево того, кому отдано бренное сердце?       Чимин давно решил не верить глазам и домыслам, но ему так хотелось поддаться искушению!       — Я понимаю, — прошелестел он, наблюдая, как проясняется выражение лица Чона: глубокие складки начали разглаживаться, как ткань рубашки.       Произнесённые слова оказались способны унять ураган волнений. Мальчишка потянулся пальцами к мужчине, не сдерживая желание ощутить тепло его рук, что дарили надежду, излечивали от недугов и сулили благодать.       Мистер Чон заключил ладонь юноши в свои и мягко погладил её, рассматривая выразительную родинку. Чимин отвернулся, но руки отнять не осмелился.       — Сердце, — тёплый баритон позволил отпустить страхи и отдаться моменту. Мужчина не предпринимал попыток объяснить свой неведомый порыв, а юноша — расспрашивать. Никакой недосказанности не ощущалось, посему Чимин расслабился, разрешая телу утонуть в постели, пропахшей мускусом и миндалём.       Прикосновения обжигали обоих, но никто не отнимал руки и не проявлял недовольства. Чимин позволил себе уплыть на волнах грёз далеко за горизонт, купаясь в тёплом, как парное молоко, касании. Ему почудилось, что чрез невинное прикосновение они исследовали души друг друга — столь робкие и тусклые. И они наполнялись светом и мощью, давая понять, что быть ближе с кем-то иным невозможно.       Чонгук отмер первым, поднявшись, нашёл чистую рубашку и аккуратно положил на стул подле кровати.       — Спасибо тебе за всё, — молвил мальчишка, еле заставляя тяжёлые веки не закрываться. Тело стало неповоротливым, как столетнее древо.       — Это меньшее, что я мог сделать для тебя. Завтра я обязательно проверю, как обстоят дела со спиной.       Чонгук, видимо, осознав, что его пациенту требуется покой, открыл дверь, но перед тем, как покинуть флигель, замер на пороге. Пока он медлил, колеблясь, юноша со всех сил старался не потерять его образ на границе между реальностью и сном.       — Знаешь, помню, как тогда, в первую ночь, поднялся и подошёл к окну, чтобы вдохнуть свежий воздух. Я чувствовал себя таким жалким и одиноким, а после вдруг увидел свет. Лишь в одном окне горела свеча…       Половица скрипнула. Дверь тихо закрылась. Мистер Чон быстрым шагом удалился в дом, но мальчишка ничего из этого уже не услышал.       Прошёл бы не один час сновидений, если бы не лай старушки-собаки за окном. Видимо, она тосковала по Чимину, который всегда приносил лакомства точно по расписанию. Юноша потянулся и тут же зашипел от боли и ломоты во всём теле.       Воспоминания о волнительной беседе вернулись к нему, когда он надевал оставленную доктором рубашку. Вещица оказалась ему несколько велика, но пахла особенным ароматом Чонгука, который можно было услышать, сидя рядом в экипаже или случайно наклонившись навстречу, пока мужчина проходил мимо. Вот и теперь Чимин предался наслаждению воспоминаниями, в которые его окунул тонкий аромат, и разом вспомнил всё до последней фразы… Так он и сел на постель, до конца не заправив рубашку.       Была ли та близость явью? А слова столь трогательные и чистые? А свет в окне? Или всё же это вымысел погрязшего в любовной агонии разума?! Боль под повязками на спине утверждала, что истиной было первое предположение, но рассудок оставался ясным, потому не мог допустить мысли о реальности нежной беседы.       Чимин оставил раздумья под подушкой на чужих простынях и вернулся к занятиям, которые не успел пропустить. Всё же нравоучений на сегодня хватило с лихвой. Весь остаток дня он не испытывал физической боли или дискомфорта, напрочь забыв о бинтах на спине. Думы летали высоко в небе, делая тело легче пера. Он позволил себе вдыхать их вместо воздуха полной грудью, питаться ими, отрёкшись от пищи и воды, и, в конце концов, стать ими и воспарить выше облаков.       Чуть позже вечером стихи, ожидавшие своего часа, вырвались наружу из хрупкого тела на измятые листы бумаги, спрятанные под половицей. Слова сплетались в тугие ветви и оплетали собой кисти, предплечья, подбираясь к шее в надежде перекрыть дыхание, задушить собой. Нежные розовые бутоны набухали и открывались, источая сладость безвозвратной симпатии. А после появились шипы, но Чимин не вскрикнул, позволяя пролиться первой крови на пергамент.       В реальности он нашёл засохшую розу, подаренную некогда мистером Чоном, и, проколов палец шипом, поставил бордовую печать на стихотворениях. Ему хотелось кричать не от боли или же страданий, а от благосклонности мужчины и преданности, овладевшей юношей.       Затушив свечу, Чимин надёжно спрятал свои творения, точно драгоценности, и, очутившись под покрывалом, нашёптывал во тьме ночной сокровенные строки, обличающие его во всех пороках. Или же доблестях.

***

      Постепенно меланхолия и однообразность жизни пансиона охватила юношу, которого стали довольно часто посещать воспоминания о путешествии в Лондон. По правде, ему казалось, что всё это было лишь дивным сном. Но праздничный фрак, изрядно потрёпанный ночными приключениями, убеждал в обратном.       Голос поэзии, пришедшей на спасение, начал затихать и в конце концов исчез, оставляя Чимина с мыслями различного характера. На листе, прижатом к столу чернильницей, красовались две жирные кляксы и не более. Вдохновение не желало делить комнату с человеком, мучащимся от бессилия.       Юный художник не отчаивался и перечитывал созданное им, правил, вычёркивал целые строки, переписывал. Ему было по душе сочетать несочетаемое, менять ритм от скачков кузнечиком от точки к точке до плавного шороха ткани, ниспадающей на землю. Пусть он и кропотливо трудился поздними ночами, не ведая страха быть застигнутым, но для него это была лишь игра — способ выжить, самовыразиться и увидеть больше. Он не ограничивал себя ни в чём, забывая о правилах и приличиях. Единственное, что Чимин знал: он будет творить, покуда видит сокрытое от остальных.       В один из похожих дней воспитанник пансиона в привычной для себя манере мягко спустился на первый этаж во время тихого часа, чтобы прошмыгнуть на кухню и воспользоваться дверью, ведущей на задний двор. Юноша прижимал к груди книгу с заметками мистера Чона, чтобы перечитать под жужжание пчёл излюбленные сцены.              Несмотря на летний зной, перила лестницы оставались крайне холодными, да от всего камня веяло морозной скукой; дом всегда навевал ощущение покойной тишины, точно находясь в царстве мёртвых. Но нечто в привычной атмосфере изменилось, неуловимо и тонко. И Чимин, столь внимателен к деталям, не мог сего не заметить.       Терпкий аромат кофе тянулся шлейфом по залу на первом этаже, за ним следовали ноты сандала и магнолии. Сердце забилось быстрее, и Чимин резко повернулся, глядя на закрытые двери гостиной. Привязанность к самому близкому человеку, который был рядом с самого рождения, всколыхнулась и навернулась на глаза слезами. Любителей крепкого напитка с горьковатым привкусом нужно было ещё поискать, и не всегда сии поиски увенчивались успехом. Да и другие сладковатые и цветочные ноты возвращали в прошлое. Сомнений быть не могло, но Чимин продолжал колебаться.       Юноша опрометью бросился к кухне, чтобы совладать с чувствами и привести мысли в порядок, и нашёл себя в колючем, но надёжном убежище. Кусты роз скрыли его от посторонних взглядов, а шипы никоим образом не пугали — быть может, мальчишка даже желал истерзать тело. Ибо для измученной души только такое и предполагается.       Чимин глядел на солнце, умоляя его иссушить всю влагу, скатывающуюся по щекам. Он до сих пор не был уверен в том, что услышал, но реакция организма была слишком явной. Дрожь мешала дышать. Мальчишка, ослеплённый и потерянный, обнял колени и спрятал лицо меж ними. В нём боролись два желания: проверить, правда ли в поместье пожаловали гости, и сидеть в кустах до скончания веков.       — Хотел дождаться перерыва между занятиями, чтобы поговорить с тобой, — послышалось совсем близко.       Чимин не заметил приближения постороннего и теперь смотрел на мистера Чона точно так же, как и в их первую встречу. Казалось, что Земля завершила круг вокруг Солнца и вернула их в начальную точку.       Чонгук выглядел, как всегда, чуть ли не идеалом, сошедшим с картины. Волосы аккуратно причёсаны, одежда выглажена, руки сложены в замок за спиной, а выражение лица умиротворённое, почти равнодушное. Можно было подумать, что сей мужчина всегда таков, но юноша помнил, как дико выглядят его растрёпанные пряди, как сверкает кожа от пота и как Чонгук заливисто смеётся, лёжа на брусчатке. И в этом несовершенстве заключалась безупречность.       — Но решил проверить, не покинул ли ты своей постели, — добавил мистер Чон, позволяя разглядеть озорные огоньки в его улыбке глазами.       Чимин поднялся и, стряхнув пыль с брюк, вышел к собеседнику, что направился к белоснежной беседке.       — В чём причина того, что вы искали встречи со мной столь упорно? — спросил он, как только оказался подле доктора на скамье в тени вьющихся по балкам стеблей, которые не оставляли попыток предложить цветы небу.       — Я принёс весьма неоднозначную весть. Но, судя по твоему состоянию, ты уже в курсе, — Чонгук взволнованно наблюдал за воспитанником, сев достаточно близко, чтобы заметить сбитое дыхание, прокушенную от волнения губу и частые взмахи ресниц.       — Могу лишь теряться в догадках, — сипло произнёс Чимин, отвернувшись от мужчины. Не хотелось, чтобы тот заметил, как нервозность дёргает за тонкие ниточки, прикреплённые к мышцам, заставляя подрагивать то щеку, то бровь.       — Утром пришло письмо от твоей матери. Она оповестила, что прибудет сегодня. Смею предположить, вас связывают отношения весьма сложного характера.       — Да, весьма.       Чимин закрыл глаза в попытке сбежать, но солнечные блики преследовали его и не разрешали уйти в тень. Они танцевали хороводы на обратной стороне век и рисовали облик миссис Мейер, её отчуждённый взгляд, её безразличие. И пусть её действия по отношению к сыну были спорными, юноша продолжал испытывать нежные чувства к женщине, вырастившей его. Ибо он всё стерпел ради достоинства рода, статуса и ожиданий отца. Он справился со всеми трудностями, сумел выстоять и не сломиться, но от чего же сии мысли, повторяющиеся сотни раз, не помогали? Быть может, когда смиряешься с тем, что более не ступишь ногой в родное поместье, не побываешь в городских апартаментах, не прогуляешься по липовой аллее вместе с гувернанткой и не увидишь более родных, одиночество становится чем-то привычным.              Что же скажут друг другу они?       Как миссис Мейер на меня поглядит?       Глаза мои заметит, замрёт во двери?       Иль вновь без слов убежит?       Эти домыслы — печаль моя,       Я умираю от незнанья…       Теперь же Чимин словно узрел призрака, возвратившего его в прошлое. И юноша вновь ощутил себя тем запуганным мальчиком, что цеплялся за подол материнской юбки.       — Ты ещё со мной? — Чонгук прильнул к Чимину и с тревогой заглянул в его только открывшиеся миру глаза. Они были мутным дном реки, в которой песок никак не мог улечься. Их взор устремился в небо, чтобы найти умиротворение хоть там.       Мужчина оказался весь напряжён, а его рука уже машинально нашла чужой пульс.       — Быть может, и с тобой, — выдохнул Чимин, испытывая неприязнь к себе из-за проявившейся трусости и надломленности.       Он давно пошёл трещинами, точно зеркало, неугодное миловидной даме. Если смотреть в него вблизи, изъяны почти скрывались, но стоило отступить и увидеть отражение в полный рост — трещины уже невозможно было игнорировать. Кривое и безобразное зеркало.       — Если ты не желаешь этой встречи, то не беспокойся. Всегда можно притвориться больным и спрятаться под простынёй на койке во флигеле, — мистер Чон пытался успокоить мальчишку, не выпуская его прохладной ладони и выводя на ней кончиками пальцев цветы.       — Спасибо тебе, но, думаю, сего не избежать. Мне нужно её увидеть.       Юноша вынырнул из собственных мыслей, не позволив им утянуть себя глубже под тяжесть рассудка, и с усмешкой ущипнул мужчину за озорную руку, вызывавшую мурашки одними лёгкими касаниями:       — Благодарю за твоё участие.       Вы были всем! Вы были жизнью, о мой отец, о моя мать!       Я помню, как вы любили меня к груди приласкать       И молвить мягко: «Чимин-а, ты моё дитя, не плачь, не будь угрюмым,       Ты столь невинен в возрасте столь юном.       Тебе предстоит ещё увидеть и познать, разочароваться и терпеть,       Быть сильным и, как знать, на крыльях счастья улететь.       И мы отпустим тебя вдаль, рукой махая напоследок».       Ложь! Знаю я, в ответ на просьбы — пустой звук нередок.       Вы кинете под ноги тишину. И захлестнёт меня печаль.       Нет, вы не почувствуете вину, уехав без прощаний вдаль.       Всё снова. О Боже, я не так силён, как мыслишь ты напрасно.       Сей крест не выдержат худые плечи — боль мне не подвластна!       Союз семейный, конечно же, не вечен, но с надеждой гляну ввысь…       Я более не буду так беспечен! Зачем кричишь «держись»?!       «Взывай» — горячо советовал служитель, «терпи» — велели отцовские уста.       Уж лучше встречи со мной вы не ищите. Без вас и с вами борьба одна и та.

***

      Глядя на мир глазами Чимина, можно было с лёгкостью представить, что в нём для юноши не существовало никого, кроме мистера Чона и его строгих воспитательниц. Но полупрозрачные призраки, припорошённые пылью обид, блуждали по коридорам дома, иногда выходили в сад, оставляя дверь скрипеть на ветру, проводили ладонью по кустовым розам, отчего те склоняли свои налитые бутоны.       Это были никто иные, как запертых в пансионе дети, что разделили судьбу Чимина. Их, повергнутых и сломленных, зачастую не было слышно. Их опасливая поступь со временем стала лёгкой, они старались не оставлять после себя следов, впечатлений и мыслей. Но и как любой призрак эти существа были крайне капризными, лишь ощутив толику свободы.       Они никогда не ходили поодиночке и всегда косо глядели на Чимина, который не обрёл товарищей в их лицах. Сии дети привыкли верить в порочность и грешность своих деяний, молиться с упоением, внимая словам миссис Ридли и преследуя одну цель — возвратиться домой. Они бесповоротно отвергали рассуждения, непопулярные среди взрослых, ибо пробыли в пансионе непростительно долго, приспособившись к его среде.       Строптивость и мальчишескую необузданность впитали долговечные камни, деревянные балки и величавая крыша. Дом насытился страданиями и обрёл бессмертие, превратив ни в чём не повинных детей в призраков. Но всё же они присутствовали в повседневной жизни Чимина, который принял их неприязнь к себе, как данность. Воспитанники зачастую обходили своенравного юношу стороной, но были случаи, когда некто решался на мелкую пакость ради забавы. Быть может, ими руководила зависть, возникшая от понимания, что сей человек слишком смел и не похож на них.       Вот и сейчас Чимин столкнулся с последствиями сложного чувства недоброжелателей. Он стоял посреди комнаты и, полностью растерянный, не знал, что же ему предпринять в первую очередь. Ему были безразличны смятая одежда, политая чернилами, разворошённая постель, перевёрнутая мебель… Это никак не ударило по его гордости.       Но вредные призраки отыскали его тайну и со злобной усмешкой надругались над ней. Весь пол был укрыт простыней из ошмётков бумаги. Тщательно спрятанные листы, исписанные вдоль и поперёк, были беспощадно порваны, разодраны, выпотрошены! Стихотворения предали мукам, казнив и оставив создателя глядеть на трупы. Чимин не сумел выстоять на ногах и опустился коленями на пол. Внутри кто-то свирепо орудовал швейными ножницами, отрезая по ломтику от сердца и лёгких.       Чимин прижал к груди книгу, спрятанную под сюртуком, пуще прежнего. То, что взял её с собой — милость Господняя! Юноша припомнил, что перед обедом его охватила волна вдохновения, и он в спешке записал ещё одно стихотворение, а после, не глядя закрыв тайник, направился вниз. Если не приложить достаточно усилий, меж половицами легко образовывалась заметная щель, что и погубило написанные произведения…       Чимин глядел на разорванные клочки своих эмоций, чувств и личности, которую он не так давно решился принять, и не мог сосредоточиться. Утерянное безвозвратно неожиданно стоило дороже нескольких поместий. Иль, быть может, цена возросла лишь сейчас?       Слабый и беззащитный Чимин едва сумел прикрыть дверь, но тело тут же пронзила неимоверная боль. В душе для неё не хватило места. Вряд ли время сумеет справиться с этим хоть когда-нибудь.       Юноша наклонился и прислушался, чтобы услышать прощальные вздохи своих произведений. Они рождались в моменты потрясения, ласково и нежно любили Чимина, утешали и помогали ему.       Они были им. В этой бумаге был весь он.              Хотелось кричать так, словно сама преисподняя разверзлась внутри него. Чимин зажмурился, широко раскрыл рот, но не исторг ни звука. Белый шум в ушах постепенно сменился строками, которые было невозможно забыть.

«Дом не хочет веселья, он не хочет игры,

На огне скучно блея, по течению ты плыви» «Истошная лихорадка убьёт меня скоро, предположим.

Жить мне отныне больно… С суставами вывернутыми» «…а вы шепчете, будто что-то плохое:

«Я здесь, в вашем сердце. Пусть я и воображение, но я живое…»» «А кровь кипит — она ведь дышит…

И ждёт — нагрянет час, её я разолью»

      Юноша распахнул глаза с чётким осознанием, что его стихи живы. Они обитали в нём так же, как и Чимин в них. Новорождённые фениксы пришли в сей мир, чтобы вырасти, встретиться со смертью, сгорев, и возродиться из пепла. И Чимин никогда не оставит их, ведь, как только птицы вновь взмахнут крыльями, он переменится вместе с ними.       Он воспрянул, собрал разбросанные бумажные перья и тщательно спрятал их к сородичам — гусиным перьям — в подушку. Он прекрасно помнил всё до последней запятой и поклялся пред тем, как спуститься на первый этаж, что, когда придёт время, и стихи возродятся. Ибо вечность заключена в нас и никак иначе.       Из открытого окна было видно экипаж. Лошади звонко стучали подковами на месте, радуясь прохладной воде. Кучер гладил по их гривам и ворковал с ними, как с малышами. Чимин сконцентрировался на своём нечётком отражении в окне и ухмыльнулся самому себе. В это время по лестнице поднималась мисс Дарси и опешила, внезапно встретив на пути Чимина, коего искала. Пора.       «Покажи им, как тебя воспитали».       Когда мисс Дарси ушла, оставив Чимина с миссис Ридли и женщиной, что вырастила его, непоколебимость юноши пошатнулась. За прошедший год миссис Мейер ничуть не изменилась — её лик был так же свеж и красочен. Точно никакая разлука не омрачила их взаимоотношения.       Кабинет главной воспитательницы никогда не нравился юноше. Царившая во всём доме мрачная атмосфера здесь обретала полную власть, набрасывая тени даже на души. Мебель из тёмного дерева висела над гостями, грозясь перекрыть путь к выходу, тяжёлые чёрные портьеры пропускали лишь тонкую полосу света — достаточно, чтобы видеть, но мало, чтобы очнуться. В помещении пахло нафталином, сырой древесиной и старыми книгами. На столике стоял чайный сервиз, исходящий паром в ожидании. Его фарфор украшал изящный растительный рисунок с ярко-жёлтыми соцветиями-корзинками, привлекающими внимание.       Женщины в тишине медленно и благочинно попивали чай. Пиала с лакомствами так и осталась нетронутой. Подходя ближе, юноша бросил отчаянный взгляд в сторону окна. Конечно же, флигеля видно не было, как бы сильно ему того ни хотелось.       Мысли о Чонгуке и его поддержке не покидали Чимина даже теперь. Дабы набраться смелости, мальчишка припомнил их последнюю встречу: участливый голос, робкие касания, взор, ищущий близости… И лишь после сего он решился взглянуть в лицо миссис Мейер.       Внутри предательски дрогнуло — часть души нестерпимо тосковала по матери. Отрицать подобное было бы весьма неблагоразумно. Однако дама лишь опустила чашку и сжала в руках сложенный веер, и вовсе не от волнения, как могло показаться на первый взгляд.       — Что же вы столь настойчиво желали обсудить со мною? — миссис Мейер всегда не переносила непунктуальности, посему затянувшееся ожидание доставило ей немало неудобств.       Раздражение стало первой нотой в её голосе, которую услышал сын. Его же, к слову, не удостоили даже взглядом, словно он не заслуживал подобного внимания.              — Есть несколько аспектов, которые следует уточнить. Смею предположить, что у вас уже имеются планы на будущее мистера Мейера.       Чимин доселе не слыхал столь мягкой и доброжелательной интонации от миссис Ридли, которая теперь казалась вполне гостеприимной дамой, немного суровой, склонной оставаться в тени, но ничуть не человеком, способным привселюдно избить тростью. Юноша продолжал стоять подле софы, не решаясь присесть возле матери, ибо чувствовал себя лишним. Неправильным, не оправдывающим надежд, неугодным…       — Естественно, мы позаботились обо всём, — поджав губы, сухо молвила миссис Мейер. — Признаться, мне безразлично, каким образом сложится судьба этого мальчишки, однако наше положение в обществе обязывает держаться с наивысшей осмотрительностью.       Чимин слышал нечто подобное и ранее, ещё до пансиона, поэтому, ничуть не удивившись, остался безмолвным. Воспитательница одобрительно кивнула, находя рассуждения верными, и с укором посмотрела на разочаровавшего ученика.       — Как я и упоминала в письмах, Чимин с великим трудом поддаётся учению и, по правде сказать, вряд ли способен к истинному перевоспитанию, — признаться в собственных упущениях для миссис Ридли оказалось действительно сложно, но в какой-то миг в её очах появился отрадный блеск. Наверняка, её чёрствое сердце желало мер наказаний, достойных деяниям Чимина.       — Вначале вы пытались уверить меня в обратном, — жёстко отсекла миссис Мейер и, поднеся ажурную чашку к лицу, медленно отпила горячий напиток.       Воспитательница же замерла и нашла взором Библию. Юноша заведомо знал, что она в тот миг обращалась к Господу, чтобы покаяться и не позволить ни одному прегрешению запятнать её святой лик. Чимин же, заметив лёгкое смятение, так и видел перед собой чудесную картину. Точно миссис Ридли была сделана из воска, что плавно стекала вниз, углубляя морщины, закрывая глаза, опуская уголки рта… В конце концов на полу останется лишь застывшая масса, которая страшится лишь огня из преисподней.       — Что ж, отрицать бесполезно, — продолжила гостья, аккуратно поставив фарфоровую чашку на блюдце. — Поскольку срок его пребывания в пансионе подходит к завершению, надлежит уведомить вас о дальнейших планах. Если времени на надлежащее образование оказалось недостаточно, полагаю, скромное служение при церкви станет для него вполне достойным уделом.       — Хвала небесам, — воспитательница одобрительно кивнула, — Пусть Господь и впредь хранит его бренную душу.       — Что вы имеете в виду? — сердце гулко забилось в висках, и голос мальчишки прозвенел в комнате, изумив своей дерзостью дам.       — Смею заметить, Чимин, речь идёт о благодеянии: служить Господу, смиренно склонять колени в молитве, нести послушание и ежедневно очищать душу молитвенным подвигом.       Речь миссис Ридли не впечатлила онемевшего юношу. Невидимые кандалы тотчас заковали его тонкие запястья и щиколотки. Жалкие надежды на свободу испарились, не оставив и следа. Жизнь Чимина никогда не станет его. Даже в мечтаниях он не волен испытать её вкус.       — Что же до брака, вопрос давно решён, — миссис Мейер продолжила, по-прежнему не замечая сына, пусть её костяшки и побелели, а веер готов был жалобно треснуть. — Женитьба придаст его существованию необходимую устойчивость и, уповаю, изгонит из головы всё пагубное.       — Должна признать, вы обладаете весьма тонкой предусмотрительностью, — дамы обменялись сдержанными улыбками, пока третий участник беседы не мог сбросить тяжёлые оковы, с отчаянием глядя на солнечный свет. Тот желал коснуться его кожи, но не сумел дотянуться, как и юноша — к желаемой свободе.       Женщина, кою он звал «матерью» и продолжит это делать, невзирая на отвержение ею, напомнила глыбу камня — того самого, из которого созданы горгульи. Для неё, определённо, Чимин давно не был сыном. Он же не смел отречься от семейства, подарившего ему тёплый кров и пищу. Миссис Мейер напоминала угрюмую особу, носившую траур по погибшему ребёнку уже не первый год.       «Как же так? Судьба не будет мне принадлежать даже после совершеннолетия! Неужто мой удел — церковная служба?» — хотелось вопить что есть мочи, но Чимин лишь опустил голову, позволив спутанным прядям скрыть глубокую печаль.       — Если предоставить ему право выбора, всё завершится весьма плачевно, — произнесла миссис Мейер как бы между прочим, но с оттенком усталого раздражения. На её лбу пролегла тонкая складка, отражавшая всю тяжесть, что легла на неё с появлением этого ребёнка. — Я пошлю за ним в назначенный день. О конфиденциальности можете не тревожиться. Вы творите, право, благородное дело.       Она на мгновение умолкла, перевела взгляд на Чимина, скорее рассеянный и мимолётный, словно перед ней стоял не живой сын, а напоминание о чём-то нежелательном.       — Видимо, мой сын… — она запнулась и, чуть вздрогнув, продолжила, — этот мальчишка — безнадёжно запущенный случай.       — Позвольте поинтересоваться, под чьё покровительство его определят? — воспитательница достойно выдержала тяжёлый взгляд гостьи, которая откровенно не была довольна ни разговором, ни моментом, ни собеседниками.       — Если желаете, я пошлю адрес, — уступив в этой мелочи, миссис Мейер продолжила чаепитие, как бы клоня к завершению встречи.              Чимин более не видел спасения в будущем. Рассвет не желал освещать его горизонт, тучи становились всё плотнее и угрюмее, а под ногами разверзлась непроглядная бездна. Как только юноша упадёт, она поглотит все крики о помощи.       Я более не вижу солнца — оно выгорело дотла.       Один лишь шаг — и оступился: под ногами бездна.       Я более не слышу жизни. Её звук остался там, наверху.       Знал ведь, что наверняка в яму отверженных упаду,       И лететь придётся вечность, воздух руками рассекать,       Чтобы все кости и мысли в итоге пе-ре-ло-мать…       — Мы будем молиться, и Господь обязательно снизойдёт и подарит просветление этой юной заблудшей душе. — миссис Ридли повернулась к Чимину и холодным тоном спросила, желая услышать подтверждение и покору. — Вы приложите все усилия для этого?       — Конечно, буду усердно молиться, пока чело моё не окрасится кровью.       Широкая улыбка и искорки веселья её никак не удовлетворили, а совсем наоборот. Обе женщины поджали губы, перечеркнув всякие надежды на скорые изменения сего отродья и поставив на нём клеймо: «безнадёжен».       В дверь постучали и, не дожидаясь приглашения, в комнату заглянула встревоженная воспитательница. Её взор мигом отыскал наставницу, суровый кивок — и женщина исчезла в проёме, не прикрыв за собой дверь.       — Что же, оставлю вас. Моё присутствие требуется в ином месте. Мисс Дарси проводит вас, миледи, — миссис Ридли поднялась и, вежливо простившись с гостьей, скрылась в темноте коридора.       Щелчок дверного замка, и в помещении остались лишь двое, но никто из них не нарушал гробовую тишину. Дама не желала в принципе находиться здесь, уж тем более вести светские беседы с человеком, не достойным сего. А юноша, застывший от потрясения, никак не мог решиться на речь. Лишь осознание, что, скорее всего, это их последняя встреча и последняя возможность попытаться достучаться до матери, сподвигли Чимина ступить вперёд.       Мысли перепутались. Что он должен был сказать, а что — желал? Стоило ли признаться, пасть к её ногам, молить о пощаде, любви и понимании или же высказать всё накопившееся негодование?       Как бы сильно он ни был обижен и сколь низко ни пал в некогда родных глазах, надежда всё ещё отказывалась умирать. Ибо это была…       — Миссис Мейер…       — Не стоит, — в ту же секунду она прервала сына, будто только и ждала проявления его смелости, — Мистер Мейер лишь недавно получил титул дворянина. Что весьма логично — уважаемый человек с внушительным капиталом, но каких усилий ему, нам, стоило добиться подобающего отношения в этом обществе. А вы смели так опорочить его репутацию.       Женский голос под конец дрогнул, выдав мгновение эмоциональной слабости. Оттого дама открыла веер и принялась обмахивать лицо, чтобы остудить пыл. Чимин, увидев несдержанность за маской безразличия, рванул было в порыве чувств к матери, но тут же остановился. Миссис Мейер резко поднялась и отошла к окну, чтобы распахнуть тяжёлые портьеры. Отчего-то свет в комнате не рассеял тени.       — Вы были прилежным учеником, пусть и не похожим на других мальчиков. Не знаю, где я провинилась перед Господом или в чём ошиблась, воспитывая вас, но истина такова — вы отлучены от семейства. Я пыталась всё исправить. Напрасно.       Монотонный голос не был обращён к Чимину. Казалось, женщина разговаривает сама с собой, придерживая рукой штору и глядя на свой экипаж. Мальчишка же смотрел на её мрачный силуэт на ослепляющем фоне, но более не делал попыток приблизиться. Миссис Мейер стала уже слишком далёкой. Меж ними распростёрлись океаны. Но так хотелось быть укутанным в материнские объятия и заливаться слезами из-за очередной глупости. Почему это можно было совершить лишь в раннем детстве?       Понимание того, что подобному никогда не бывать, вызвало в нём настоящее негодование. И тут же в памяти всплыла перспектива будущего — той судьбы, что может настигнуть его ещё до первых заморозков. Щёки вспыхнули пламенем, а в глазах защипали слёзы обиды.       — Зачем же я вам? — сорвалось с губ юноши. — Бросьте меня! Живите, забыв обо мне, как о кошмарном сновидении!       Голос подвёл его, сорвавшись на хрип, а взор, затуманенный безысходностью, молил об ответе.       — Более никакого своеволия, — холодно отрезала миссис Мейер, ничуть не оценив порыв. Ибо это была слабость, ни что иное. — Вы и так легко отделались. Брак, благоустройство, спокойная жизнь — чего ещё желать? К вашему счастью, положение семьи вынуждает проявить снисхождение. В ином случае вас постигла бы расплата по заслугам.       Она повернулась, сохранив безупречную осанку, и бросила на сына последний, ледяной взгляд. Юное горячее сердце тотчас было остужено. Чимин застыл, будто во льду, наблюдая, как мать уходит прочь навсегда, оставляя его в прошлом, как сломанный веер.       — Зря вы посетили тот приют, — произнёс юноша, глядя на задёрнутые портьеры.       Теперь же ни у одной полосы света не было и шанса коснуться его кожи. Глубокие тени поглотили мальчишку.       Женщина застыла в дверях, не соизволив повернуться, лишь её плечи опустились, словно многолетняя ноша упала с них.       — Определённо, моё сострадание сыграло со мной злую шутку.       Чимин слышал каждый её шаг, покуда она не покинула дом. Тело, начав увядать, более не могло выдержать такого напряжения и согнулось. Юноша нашёл себя на полу, обнимающим колени, с безвольно опущенной головой, готовым к казни. Всепоглощающая печаль вот-вот должна была перекрыть кислород, и он смиренно ждал.       Конечно же, Чимин предполагал, что ничего хорошего из этой встречи не выйдет, но всё же… Ему так хотелось верить, что его примут. Приглушённые рассуждения превратились в невыносимо громкие вскрики, но Чимин продолжал упорно и молча выносить адскую мелодию, разрывающую голову. Он прикрыл уши ладонями в попытке спрятаться.       Строки поглощали его, превращая в один бесконечный, трагичный стих. Хотелось схватить лист, окунуть перо в чернила и писать — писать до тех пор, пока не иссякнет бумага, не угаснет солнце, не опустеют мысли… пока не исчезнет сам Чимин.       — Шутку с вами сыграло отнюдь не сострадание…       Чимин, найдя свою комнату и ошмётки своих мечт, не сумел сдержаться и принялся записывать обречённые строки на клочках бумаги, а после бросать их на пол, теряя в суматохе.