Забавно жить среди богов

Коридоры школьного дворца пустовали — наше классное собрание было внезапным и довольно долгим, остальные ученики успели уже разойтись. Всю дорогу Кусанаги трещала, сыпля мыслями, и каждое её предложение начиналось с: «Ой! А ещё было бы здорово…» — мне оставалось только кивать и поддакивать, изредка хватая её под локоток, чтобы она не пропустила поворот. Библиотека скрывалась в Северном крыле Главного корпуса, была огромна, пахла воском и пергаментом. А ещё отражала паркетом свет, да так, что в него можно было бриться. Но я, классически предпочитая зеркало, удостовериться в этом не стремился… Искать Кадуцея среди стеллажей, строением напоминавших больше Лабиринт — без Минотавра, на том спасибо, — чем книгохранилище, не хотелось совершенно. Поэтому, притормозив готовую ринуться в глубины одноклассницу, я просто взял с ближайшей полки случайный учебник. И разжал пальцы. Точнее, попытался. За мгновение до того, как обложка выскользнула бы из моей ладони, раздался быстрый перестук каблуков, и беловолосая голова египтянина возникла из-за угла, как из ниоткуда. — Вот попробуй только… Закончить предложение я ему не дал: мгновенно сунул том обратно и поднял руки в сдающемся жесте. Ещё улыбку изобразил, но, видимо, в роже моей было маловато извиняющегося заискивания. Варварство, но как эффективно — главное не перестараться. А то на заднице след от сапога останется. Выйдя целиком и раздражённо одёрнув пиджак, Тот сложил руки на груди жестом, выдающим желание нас передушить. Покашляв, я подпихнул Кусанаги вперёд, малодушно прячась за её хрупкие плечи. Потому что начни переговоры я, дипломатично они точно не закончатся. Если вообще закончатся как переговоры, а не поножовщина. Кадуцей, как и предполагалось, выслушал нас с видом трепанолога, вскрывшего череп и не обнаружившего там мозгов. Короче говоря — сарказм, — от радости чуть из шаровар не выпрыгнул. Жаль, что только «чуть», очень хотелось на это посмотреть… — Значит, — тихо подытожил он, сверкнув моноклем. — Решение уже принято. Верно? — Верно, — так же тихо откликнулись Юи. — Будет фестиваль, — на слове «фестиваль» его тонкие ноздри опасно затрепетали. — Опять. — Ну… — японка начала медленно отходить назад, подыскивая пути побега. Египетский бог неумолимо ступал следом. — Да… — И вы вдруг возомнили, что я обязан вам..! — Э-э, стоп! — я резко вильнул в сторону, выпихивая одноклассницу из-под его руки. Тот посмотрел на меня с таким выражением, что я присел, но не отступил. — Давайте-ка остановимся на этом! Мы пришли сюда просто предупредить: нам нужен доступ в Библиотеку, нам нужен доступ к книгам, нам нужно, чтобы Вы сообщили наше решение главному инициатору, больше ничего. И вот это всё Вы, Владыка, действительно нам обязаны, как… педагог. Забавное слово, педагог. Для меня нормальное, но бог дёрнулся, словно ему щелбана по лбу зарядили, только искры из глаз. — Отлично. Делайте, что хотите. Но на мою помощь не то, что не рассчитывайте, просить не смейте. Кусанаги — свободна. — Да! — Юи отвесила глубокий поклон спине Владыки. А потом послала мне ободряюще-сочувствующую улыбку — меня-то никто никуда не отпускал. Я кисло ухмыльнулся в ответ и помахал ладошкой, наблюдая, как стремительно она исчезает за дверью. Хм, возможно, следовало оставить ей несколько указаний на счёт моих похорон. А то даже гроба нет… Как только тяжёлая створка захлопнулась вслед за подружкой-моих-суровых-дней, помещение наполнилось тягостным молчанием. Наверное, поэтому я и подскочил, стоило Тоту заговорить. — Что за концерт вы там устроили? — Мы устроили? — справедливо возмутился я, в который раз за день. — Ну, уж прощения просим! Кто виноват, что у глубокоуважаемого ректора воображения не хватило на нечто поконкретнее чудесного «нужно, чтобы весело и вместе»! — А придержать язык за зубами? Не мог? — бог зло щёлкнул языком. В звуке этом отразилось всё то, что он обо мне думал, но ввиду статуса преподавателя не высказывал. — Не мог, — вяло огрызнулся я, поглядывая куда-то в Тотово декольте — одновременно грубить и смотреть в глаза я мог кому угодно, но только не Тоту. Дорога́ мне моя жизнь ещё. — Поставили перед фактом. Я должен был дать идею — я дал, не моя вина, что остальные думать не пожелали. Вообще, Вам-то что? Не Вы отдуваться будете. Непривычный к перечащим смертным, Тот сделал шаг вперёд. Очень угрожающий шаг вперёд. Осознание, что делать, пришло не сразу, но была проблема — за моей спиной оказалась стена. Холодная такая. И твёрдая. А просачиваться на́сквозь меня не учили. Бог мудрости — спасибо, — припирать мной ничего не стал, но личное пространство ограничил весьма недвусмысленно. Наверное, в его глазах я имел совсем уж никчёмно-жалкий вид, раз глядя на меня он так тяжело — чуть пол не проломился, — вздохнул, потирая висок. — «Отдуваться» как раз буду я — именно по твоему словесному недержанию Идиот снизошёл до мысли завалиться сюда в мои законные выходные. Поэтому вот тебе работа, раз так нарываешься: от сегодня и до окончания подготовки, ты заведуешь Библиотекой. На тебе выдача и приёмка книг. Я не позволю, чтобы здесь был беспорядок! — Но я… я занят! Я тоже принимаю участие в фестивале! — Именно, — ласково согласился Кадуцей. — Принимаешь участие, работая на меня. В конце концов, ты всё равно не японец. Не норвежец. Не грек. И ничего дельного от тебя остальные не дождутся. — Да почему крайний всегда я! — Потому что, — сказал, как отрезал, будто это объясняло даже суть мироздания. И ведь спорить бесполезно, ещё зуботычин получишь. — Хотя, помощи Анубиса можешь попросить. Приглядишь за ним денёк-другой, вдруг у обоих умных мыслей прибавится. Владыка отвернулся, давая мне, наконец-то, спокойно вдохнуть, и удалился туда, откуда пришёл. Некоторое время слышен был только звонкий стук его каблуков, но раздавшийся вскоре голос произнёс: «Свободен». Естественно, противиться я и не подумал…

***

Лепёшки шипели, отстреливаясь маслом удивительно прицельно —пришлось вскинуть крышку, чтобы хоть как-то защититься. Больших успехов затея не принесла, даже наоборот, словно разозлила. Если тесто вообще умело злиться. Зависеть-то от настроения оно могло. По кухне гулял сквозняк. Погода стояла тёплая, почти душная, и я не преминул оставить пару окон и дверь распахнутыми. Шторы за моей спиной из-за того вздувались пузырём и хлопали. Громко. Иногда неожиданно. Пару раз даже заставили подпрыгнуть, что, вообще-то, рядом с кипящим маслом было небезопасно. Удивительно, что обошлось. Поковырявшись в казане вилкой и посочувствовав тому себе, который будет отмывать кафельный фартук от жирных брызг, я с удовольствием вдохнул запах свежего печева. Школьная еда, конечно, божественна (ха), но домашняя стряпня про другое. Совсем про другое. В столовой, к тому же, народу всегда с избытком, а я не особо сговорчив, когда дело касается пищи: хлеб насущный лучше вкушается в спокойствии. А там точно привяжутся какие-нибудь Тирс с Агана-Белеа, отбрёхивайся потом… За входной дверью послышалась возня и сразу затем нечто, похожее на поддатое бормотание. Звуки то нарастали, то затихали, но приближались. Выключив конфорку, я переставил тарелку с лепёшками на барную стойку и прислушался… с робкой надеждой, что это окажется не Дионис. И поскольку заигрывающего «Эй, Ив-в, не хочешь хлебнуть сока?» не последовало, мольбы можно было считать внятыми. Так. Теперь чай. Заварник больше напоминал кастрюлю средних размеров, чем чайник, но учитывая мои потребности — а так же размах компании, которая изредка собиралась чаёвничать, — это совсем немного. Ополоснув его кипятком, я засыпал заварку. Туда же нарезал попавших под руку фруктов — лайм, подветрившуюся уже половинку яблока, даже кожурку съеденного утром апельсина, — крупно нарвал мяту и залил. Затем, не удержавшись, кинул горсть специй. И приняся рыться по шкафам в поисках подноса. Именно в этот момент позади послышались мягкие шаги. И резко — вскрик. Так быстро я не оборачивался, кажется, никогда — в одной руке треклятый поднос, хорошо хоть пустой, другой чудом ловлю неизбежно падающую лепёшку. Горячо! — Ма’ат, мать твою! «Ма’ат мать твою» кинул на меня злобный взгляд, не выпуская изо рта обожжённые пальцы. А потом ещё злобнее зашипел, когда я грохнул чайником о стол, едва его не расколов. — Они же только с огня, болван! По выражению фиолетовых глаз было видно, что он и без меня это прекрасно понял. А мне очень хотелось, вдогонку к этому пониманию, влепить затрещину посильнее. Чтоб на подольше запомнилось. Как удержался, сам не понял. — Ка, бара! Чистым усилием воли проглотив нецензурные конструкции, я взобрался на стул и располовинил печево: то слабо пыхнуло паром и зазолотилось в солнечном свете. У мелкого засранца потекли слюни. Поворочав ломти, я предложил их Анубису. Тот подозрительно потянул носом и ткнул в них целой рукой, словно в змею. А потом их смело. Облизав стёкшее по запястьям масло, я откупорил джем и примостил рядом с пряным соусом — Ма’ат не любил сладкое, — после плеснул в кружки чая. — Знаешь хоть, что жуешь? — Хапафа! — он отмахнулся, работая челюстями. Его непонятные слова стали ещё и невнятными. — Лепёшки. Мальчишка даже не отреагировал. Ну да, Ивао, молодец, совсем забыл, с кем беседуешь. — Тебя, случайно, не Тот послал? Анубис качнул головой. Значит, только пожрать пришёл. Что ж, и на том спасибо. А то бежать в семь вечера в эту обитель зла…ний… в общем, желания никакого. Ужин прошёл в молчании — говорить с Ма’атом было так же продуктивно, как трепаться со стенкой, — нарушало которое только чавканье. Под конец, э, «трапезы», придурковатый принялся обсасывать изгвазданные в соусе пальцы, сверля взглядом пустую тарелку. Может пытался загипнотизировать её так, чтобы она выдала ему ещё порцию, а может просто недовольство демонстрировал. Кто его разберёт. Во всех смыслах. Поставив локоть на столешницу, а подбородок — на кулак, я прикрыл глаза. Странное всё-таки чувство, делить ужин с Инпу. Тем самым богом мёртвых той самой древнеегипетской мифологии, которую когда-то изучал: сначала в школе, затем университете. Пусть и предстал он в итоге тощим шкетом, живот набивающим за троих и несущим невесть какую чушь…подумать только. Казался-то мне Анубис, конечно, всегда мужчиной. Спокойным, непоколебимым: вроде Мегингёрда, но постарше. А вовсе не пацаном «используй-мои-рёбра-вместо-стиральной-доски». И тем более не засранцем, который то сопрёт что, то драку спровоцирует, то кабинет разгромит. Знакомство чего только стоило! Завалившись на мою кухню, Ма’ат сожрал мой же пирог — с говядиной и специями, — и разлёгся под дверью. Спать. Я когда домой зашёл — через него перелетел и так въехал башкой в стену, что померещился свет в конце туннеля. Этот потом шипел из всяких кустов, стоило мимо пройти. Но стряпня понравилась. День через день теперь заявляется, жрать ему подавай. — Слушай, пришибленный, — я стукнул пальцами по макушке Анубиса, где-то между «ушей». Он что-то проворчал, но взгляд поднял. — Тот сказал, мы с завтра помогаем ему в библиотеке. Тот не так сказал, но расшаркиваться подробностями незачем. — Ка, бара-бара, — Ма’ат выставил указательный, слюнявый палец и ткнул меня в нос. — Помогать, сказал же тебе, — я раздражённо отбросил его от лица. — Помогать! А не дрыхнуть на книгах! Понял? — Ка, — ответил небожитель, ткнув в мой нос другой рукой.