— бумажный ты и твои цветы.

Юнги был погружен в своё одиночество, словно в мягкий удобный плед, защищающий от того ядовитого мира, который открывался за порогом его «литературной аптеки». Он чувствовал себя комфортно в одиночестве: не было забот, не было боли, не было страха потерять кого-то, впрочем, как и не было того самого «кого-то». И, возможно, его не особо устраивала нынешняя жизнь, но сравнивать было не с чем: не было тех самых дней, которые можно было бы назвать «лучшими» или хотя бы «счастливыми»; были только меланхоличные, идущие внутри, дожди, порой оставляющие маленькие лужицы в уголках глаз, были тяжелые вздохи и такие же впору падения, были октябрьский ветер, бьющий в нос и не дающий нормально дышать, и морозная вьюга, оседающая инеем на сером шарфе. И ничего больше. Несмотря на теплый сентябрьский ветер, пробивающийся через полуоткрытое окно, Юнги чувствовал, как его и без того вечно холодные руки постепенно немеют, врастают в уголки ветхих, будто украшенных разлитым черным чаем, страниц. Он, кажется, уже не чувствовал шероховатость и привычную мягкость листов, мелкие царапины на большом, защищенном стеклом, столе; только запутавшийся в осеннем ветре запах свежей выпечки из расположившегося неподалеку кафе и сладко-горький привкус одиночества. Мин привык проводить всё своё время тут — в этой на первый взгляд абсолютно обычной библиотеке. Только проблема была в том, что из обычного здесь были только полки, усыпанные тонким слоем пыли, и книги: начиная от детских невинных рассказов и заканчивая поддающейся не каждому человеку философией. Люди приходили сюда по разным причинам. Но Юнги всегда мило улыбался, так меланхолично и как-то совсем безнадежно, как только и умел, и, недолго думая, всегда доставал нужную в тот момент книгу; у них не было обложек и даже названия — Юнги уничтожил всё. Ему казалось это правильным — правильным давать жить историям, правильным не хранить их за однотипными обложками и глупыми названиями. «Литературная аптека»… Как бы смешно и глупо не было, как бы странно не относились к этому некоторые люди… Это всегда было так. Здесь не было таблеток, микстур, фармацевтов и провизоров; здесь всегда были только книги, запах только что осевшей пыли, тишина и аромат свежей выпечки, горячий дешевый кофе, который хозяин заведения делал по своей воле абсолютно бесплатно и, впрочем, сам Юнги, улыбка которого всегда была похожа на холодный проливной дождь. Здесь люди лечили то, что врачи не считали чем-то важным, что не описывали в медицинских карточках своих пациентов и что не называли какими-то сложными, не понятными обычному смертному терминами. Входная дверь противно скрипнула, оповещая о только что появившемся на пороге посетителе. Когда-то Юнги хотел повесить там милые, переливающиеся на свету колокольчики, что весело бы звенели и приветствовали очередного, решившегося войти человека, но потом с горечью вспомнил — в этом месте никогда не горели яркие лампы, не были широко открыты окна, впускающие солнечные лучи; здесь не было места для чтения — только полки и стол, где выдавали безликие, скрепленные между собой по непонятной причине страницы. Этого парня, в котором, казалось, поселился октябрь, Юн видел впервые. По крайней мере, даже в абсолютном тумане и депрессии он бы запомнил эти длинные загорелые пальцы и голубые, напоминающие безымянный океан, глаза; чужая белая футболка, так несуразно висящая на плечах, напоминала одно сплошное белое пятно. — Я… — звучало чертовски неуверенно; казалось, этот человек со стеклянным, то ли из-за надетых линз, то ли из-за застелившей боли, взглядом боялся собственного голоса, — Мне надо… Юнги знал, что все, кто приходит сюда, не знают, что им на самом деле нужно, что с ними действительно происходит и почему каждый раз, когда они остаются наедине с собой и чертовым в сотый раз заваренным чаем, им хочется задохнуться от переизбытка осевшего на корень языка горьким кофе отчаяния. — Кофе? — Юнги видел, как парень, стоящий перед ним, уже начинал ненавидеть себя за то, что вообще оказался здесь, что решился пойти в место, в котором находили успокоение только самые отчаявшиеся и потерявшие последний покой люди. — Нет, спасибо. Юн знал: кофе травит, но, по крайней мере, согревает. В его случае было именно так. И именно поэтому он делает маленький глоток, прежде чем вновь внимательно взглянуть на стоявшего напротив него человека. Его волосы были похожи на только что созревшее пшеничное поле; на нём тоже почему-то захотелось заплести маленькие «колоски». — Я прекрасно понимаю, что ты даже примерно не знаешь, что тебе сейчас нужно, — Юнги тяжело вздохнул; ему на мгновение показалось, будто что-то невыносимо тёплое прижалось к его груди и заставило сердце биться чуточку быстрее, — Но я не знаю тоже. И не буду знать до тех пор, пока ты не расскажешь хотя бы малость из того, что происходит… И тогда Тэхён как-то совсем забито смотрит в сторону стоявшей на столе чашки с кофе, без слов заставляя Юнги слабо улыбнуться уголком сухих обветренных губ и налить ещё одну кружку. Юну не особо тяжело, он уже привык к таким вещам — привык к тому, что люди сначала недоверчиво смотрят ему в глаза, а затем и вовсе хоронят взгляд где-то на полу, а потом — в гуще заваренного кофе, чисто потому что рассказывать что-то личное незнакомцу — не то, чем они занимаются каждый день. Тэ присаживается на старый серый стул, пока его огромная, явно купленная не по размеру, майка свисает на худые костлявые, расшибленные на скейте, украшенные синяками колени. Юнги делает вид, что не замечает; хотя его взгляд с интересом скользит по изувеченной смуглой, выглядевшей в полумраке еще темнее, коже. Тэхён сначала слабо улыбается, хоть его губы и нервно дергаются, возвращаясь в исходное убито-недовольное положение; впивается узловатыми пальцами в край своей безразмерной футболки, напоминающей платье, сжимается, будто от пронизывающего насквозь холода, и пытается выдавить из себя слова, словно те застряли металлическим комком где-то в области глотки. Тэхён говорит-говорит-говорит, заставляя сидевшего рядом парня тонуть в круговороте предложений, ловко, будто в танце, переплетающихся между собой. Но Юнги, как специально, ничего не понимает; слышно лишь одно — грусть, тоску и, кажется, идущий на фоне звук умирающих на асфальте капель дождя. Ничего непонятно, потому что Тэхён не говорит ничего конкретного; он только снова и снова разными способами повторяет «мне больно», и в конце концов замолкает. Юнги вновь слабо улыбается, так печально, как только он и умеет, собирает с полки пыль, свои воспоминания, боль людей, пришедших сюда когда-то, а затем кладёт в чужие смуглые руки «Привет, Джули». Он не знает, почему именно это книга — такая легкая, какая-то наивная, подростковая и простая, но при этом чертовски печальная; просто ему хочется, чтобы эта безликая история со своими бумажными героями зажила в воображение этого потрепанного, не способного сейчас улыбаться парня; просто хочется ему помочь, хоть Мин и не представляет, что произошло. Просто… Забавно, что Тэхён так и уходит, не сказав не только причину своей печали и внутренних проливных дождей, но и своего имени. Для Юнги он так и остаётся очередным бумажным героем — скомканным, потрепанным, испорченным, — который когда-нибудь обязательно сгорит в круговороте сюжетных линий. «Привет, Джули»… Юнги слабо улыбается, вспоминая сюжет и чувствуя, как начинают дрожать его вечно обернутые невидимым эфемерным инеем руки. Он прикрывает лицо открытой на середине книгой; всё такой же безликой, не имевшей обложки и названия. Его горький и при этом смеющийся над самим собой смешок ловит тишина, сумрак, осевший чёрными чернилами на находящиеся в комнате предметы, а также ветер, уносящий-приносящий новые истории в такие же впору города, мешающий их с голосами прохожих и лаем бродящих собак. Так создаются истории — и ровно также они умирают. Смешно. Хотя на самом деле не очень.

***

Юнги смотрит на уже «сто раз знакомую» девушку, сидящую напротив; и если она читала предложенные им в целях успокоения книги, то он легко, не прилагая никаких особых усилий, читал её — и эта история, ставшая её судьбой, была куда печальней всех прочитанных им книг. А читал Юнги достаточно: все те книги, что хранились на этих деревянных, покрытых пылью, полках. Каждый раз, когда Юн осмеливался и смотрел в её карие глаза, ему казалось, будто в них действительно можно захлебнуться; настолько там бушевали и переплетались в страстном танце боль и отчаяние, настолько бешено стучало девичье, не способное успокоиться, сердце. Мин искренне надеялся, что никогда не будет тем самым человеком, который сможет наблюдать за чужими страданиями и понимать, что и без того утонувший корабль вновь идёт ко дну; никогда не мог подумать, что будет видеть чужую мучительную, идущую день за днём смерть. Но в данный момент наконец пришло осознание: «ты делаешь это прямо сейчас — пытаешься вернуть на небо давно упавшую оттуда звезду, когда стоило бы сделать только одно — загадать желание о том, чтобы ей не было больно разбиваться». Мин тяжело вздыхает, смотря на осколки разбитого надвое взгляда; не осталось ничего, кроме скромных тщетных попыток, кроме «побольше воздуха в лёгкие», кроме «я надеюсь, ты справишься». «Вероника решает умереть». Ему не нравится это произведение, да и вообще он не особо жалует человека, написавшего эту книгу, но сейчас она безликая, лишившаяся и названия, и автора; та, что, возможно, не получит второе дыхание, но подарит новую жизнь кому-то другому, кому-то, кто это действительно заслужил. Подарит надежду тебе. — Спасибо, — она скромно улыбается, оставляя полупустую чашку с остывшим кофе. Юнги провожает её расфокусированным взглядом, пытаясь не выдать льющуюся из него печаль. Но ему мгновенно приходится прийти в себя, когда на пороге вновь появляется такое знакомое белое пятно; кажется, что пахнет грустным, проведенным только дома, летом и полями пшеницы, затопленной бесконечными, льющими каждый день дождями; веет первым свиданием, пролитым в новогоднюю пьяную ночь дорогим шампанским, смехом давно потерянных друзей, отказами любимых людей и затопленными кораблями. Чувствуется бумажный человек, у которого вместо посиневших вен — русла расплескавшихся в разные стороны рек и пропечатанные курсивом предложения; «неназванный и несегодняшний» незнакомец, не более. — Привет, — тихо, как-то совсем бесцветно; тон напоминает его губы — мёртвые и сухие. Юнги смотрит на них, даже не пытаясь отвести заинтересованный взгляд; сердце начинает биться в висках, гонять кровь по артериям и венам, напоминая сошедший с ума насос. Одна из сюжетных линий Юнги, будто кабель динамита, начинает сверкать алым огнём и заливаться жаром; всё летит к черту, потому что казавшееся до этого таким уютным и правильным одиночеством хочется впервые выбросить на помойку, скинуть со своих плеч и книжных полок; хочется… хочется, задыхаясь от эмоций и новых ощущений, хочется, чёрт возьми, жить. Хочется. Хочется. Хочется. — Лучше? — наконец-то спрашивает Мин, тяжело вздыхая и облизывая сухие до невозможности губы. Тэхён выглядит таким сказочным, но при этом чертовски грустным; таким, что рассказывает о детской наивности, вере в волшебство и боли, пронизывающей внутренности, переплетающейся крепкими гифами между поломанными на мелкие куски рёбрами. Напоминает недавно прочитанное Юнги «Зеркало загадок». — Не думаю, — поджимая губы, Тэ пытается улыбнуться, но выходит слишком натянуто и фальшиво; кажется, что никто, кроме него самого, не слышит его крамольного крика, не чувствует тот самый катарсис, что взрывает ему барабанные перепонки и разрывающееся от частоты ударов сердце. — Всё ещё кажется, будто тону. Казалось бы, почему утопающий не просит помощи и не размахивает руками в разные стороны, пытаясь привлечь к себе внимание; ведь всё так и описывается в книгах и фильмах, ведь все же так себя и ведут, разве нет? Но в реальности утопающему никогда не хватает воздуха для того, чтобы даже пошевелиться, чтобы начать кричать и хоть как-то обратить на себя взгляды находившихся рядом людей; и именно поэтому так легко не заметить того, кто будет умирать в метре от тебя, кто даже не прошепчет, чёрт возьми, банальное «помогите». Юнги понимающе улыбается, доставая очередную книгу. Он до сих пор не знает то, что действительно произошло с этим парнем, что даже не имеет имени; что остаётся для него всё ещё безликим бумажным человеком, который предпочитает таблеткам прочитанные взахлеб в одиночестве книги. И это правильно. По крайней мере, Мин Юнги думает именно так. — Как насчёт?.. — Мин держит в своих руках не имеющую обложки книгу, слегка потрепанную и, кажется, из-за неаккуратности или очередной истерики забытого миром посетителя этого места, украшенную пятнами от крепкого черного чая, — «Зеркало загадок»? — Только если я смогу читать это тут, — неуверенно и зажато пожимая плечами, Тэ вновь, словно забитый запуганный щенок, поджимает губы; кажется, что куда менее больно смотреть на то, как окурки оставляют на запястьях ожоги, потому что эта вымученная улыбка и потерянный взгляд… что-то совершенно иное, будто новый уровень боли, — Потому что больше нигде не смогу. И Юнги не спрашивает, почему; почему, чёрт возьми, «нигде не смогу»? Он просто смиряется, позволяя Тэхёну, в отличие от всех остальных, остаться; пропитаться в эту атмосферу покоя, одиночества, разбитых о деревянный подоконник звёзд, падающих с неба. Наверное, потому что одной из тех звёзд, был он сам.

(Юнги впервые включает свет)

Тэхён закутывается в теплый, предоставленный ему плед, от которого веет крепким кофе и духами, принадлежавшими сейчас сидевшему рядом, по левую от него руку, хозяину заведения. Наверное, дело всё-таки в моральной усталости… Наверное. По крайней мере, Тэхёну хочется в это искренне, отдаваясь без остатка, верить, потому что осознание того, что колыбельной для него на самом деле служит аромат кофе, чужой парфюм и человек, почему-то казавшийся таким родным и уютным, для него может стать невыносимым; словно яд проникнет под кожу, проберется в вены и прогрызет огромную дыру в области сердца. Того самого сердца, той самой тупой, не поддающейся контролю мышце, которая бешено бьётся при одной мысли об этом самом парне со смольными, словно вороний хвост, волосами, что сидит рядом и медленно, совершенно не задумываясь о текущем, будто песок сквозь пальцы, времени, перечитывает «Чтеца». «Непринятое вовремя решение. Упущенный момент. Решение. Решение. Решение. Ты убегаешь. Решение. Решение. Решение. Надо. Принять. Решение. Не упускай момент», — именно это прописано красной нитью в книге, которую держит и нервно сминает, пытаясь успокоиться, уставший от такой жизни Юнги; в книге, название которой никто никогда не узнает; в книге, страницы которой пропитаны его слезами и тяжелыми вздохами, что мешаются в круговороте банальности и приевшихся до боли будней. Если Юнги и можно было с чем-то сравнить, так только с черно-белой, лишенной красок, радугой. Тёплое прикосновение и переплетение пальцев; смуглые загорелые руки Тэхёна и белые, будто эдельвейсы, в момент покрывшиеся мурашками, руки Юнги — привкус какао и холодного молока; февраль встречает октябрь. — Можешь убрать руку, если тебе неприят- — Мне не неприятно, — Тэхён прячет взгляд где-то на впитавших в себя истории этого города кедах; старается не смотреть по сторонам, опуская голову. Пытается начать читать вновь. Раз — тяжелый вздох, два — новая строка, три — тяжелый вздох, четыре — он всё ещё пытается начать читать заново. А Юнги понимает — с ним рядом самый настоящий художник: кровавые портреты боли на смуглых, словно речная галька, запястьях. Вместо кисти — лезвия.