— бумажный ты и твои цветы.

Сжимать чужую (это действительно так?) руку так непривычно, так странно; до дрожи по всему телу, до непонятного чувства легкости и невесомости внутри. Юнги прекрасно понимает: он ничего о нём, чёрт возьми, не знает; он видит этого парня чуть ли не в первый раз в своей жизни, но, кажется, будто знает его тысячу лет, и пускай столько не живут, и пускай Юн даже не знает его имени, и пускай все эти касания рук такие правильные-неправильные… Хочется забыться, просто взять и стать той самой каплей дождя, стекающей по немытому, зашторенному толстой тканью стеклу этой библиотеки. Эта смуглая кожа напоминает о солнечном лете, — о той самой романтизированной паре, — о пляже, на котором Юнги всё это время старался не появляться или отсиживался в углу, грея костлявое белое тело на горячем песке, приятно соприкасающимся с мягкой, на удивление гладкой и выглядевшей ухоженной кожей; о том самом времени, с котором Юнги знаком, к сожалению, лишь заочно — по описаниям из прочитанных им же книг, по картинкам из просмотренных дождливым (и не очень) вечером фильмов и сериалов. Тэхён кажется самым настоящим океаном: где-то на дне неизведанное, ещё никому непонятное и не открытое нечто, которое, возможно, сыграет роль того самого Ящика Пандоры. Только ещё совершенно непонятно, для кого именно. Наблюдать за Тэхёном под светом чуть ли не впервые включенных ламп так странно; хочется рассмотреть абсолютно всё, и плевать, что Юнги далеко не в картинной галерее. Мин всё ещё смотрит на выкрашенные пшеничные волосы, на синие-синие линзы, и, как бы банально это не звучало, он действительно тонет в этом чёртовом океане (возможно, боли, возможно, неизведанного; возможно, неизведанной боли); чувствует себя настоящим Джеком, что тщетно пытается ухватиться за край деревянной двери, но, увы, в этом фильме нет печально смотрящей на него и всё происходящее Розы, только корабль, что медленно идёт ко дну, сейчас параллельно перелистывая страницы безликой книги за этим старым столом. Юнги не знает, кто для него этот помятый, словно ненужный бумажный лист, парень, но прекрасно осознаёт лишь одно: однажды взяв его за руку, он не захотел его отпускать. И никогда не захочет.

***

Но отпускает, потому что приходится, потому что другого выхода не остаётся; или Юнги просто не хочет его искать, потому что слишком много тех самых «потому», потому что, чёрт возьми, он понимает, что это, в конце концов, нужно ему одному. И привычные вещи становятся отвратительными, совершенно неправильными и до тошноты ненужными; прожигающий душу, травящий организм изнутри «этанол» поселяется в каждой вещи, пропитывается в серые, будто потухшие, сгоревшие и не подлежащие ремонту лампочки, стены, в толстые, непробиваемые шторы, в сгорбившиеся то ли от старости, то ли от усталости уличные фонари, плачущие пряно-грушевым светом на серый костлявый асфальт. Эти чёртовы фонари так сильно похожи на него — тоже плачут лишь по вечерам, мирно сохраняя молчание при свете наполненного банальной суетой дня. Мин так сильно ненавидит всё это, чёрт возьми. Так сильно… Кажется, его поджигают и скуривают до фильтра, до самого конца, до чёрствых клоак души; пока не остаётся ничего, кроме страданий и пахнущих канализацией сожалений. Отвратительно, слишком. Всё надежды, все хорошие, если они и были, воспоминания развеиваются седым дымом в холодном осеннем воздухе, падают пеплом на всё тот же костлявый бездушный асфальт. Юнги чувствует себя очередной дешевой сигаретой в пачке таких же, как и он — несчастных. Судьба умело крутит его в руках; раз — яркий огонь мелькает во тьме, два — первая линия дыма, извиваясь, уползает в небеса, три — он пылает, сгорает, сияет, живёт. У судьбы мёртво-серые прокуренные к чертям лёгкие, она хрипит, закуривает вновь и тушит свои горько плачущие сигареты о собственное запястье. Наверное, они с Тэхёном всё-таки из разных пачек. Или место Юнги уже давно не в пачке, а в глубокой, готовой принять всех в свои объятия, пепельнице. … Тэхён не пропал. Тэхён просто исчез. Ведь пропадает здесь только глотающий тоску Юнги. Он судорожно перечитывает книги, которые когда-то давал Тэхёну; всё также нервно и как-то совсем печально вспоминает чужие невинные и хрупкие, будто хрусталь, прикосновения, что остались невидимым, эфемерным ожогом на его руках. И впервые, перелистывая очередную ветхую, испачканную чужим одиночеством, сотканную из переживаний, страницу, останавливается, замирает, не зная, как выдохнуть накопившийся и раздирающий лёгкие воздух. Тот самый «этанол» пробирается слишком глубоко, пуская корни в сгустки всего того, что когда-то гордо называлось «чувствами», и впервые отпускает лишь одно — вдруг появившуюся надежду. Секундная стрелка будто остановилась; нет больше ни запаха свежих булочек из соседней кофейни, ни раздражающего шума от начавшей недавно дребезжать лампочки, ни яркого лучика света, наконец снявшего с себя оковы тех самых толстых тёмных штор. Нет ничего, кроме лежавшей меж страниц засохшей белой лилии и маленькой записки, изрезанной, израненной корявым почерком с привкусом тёмно-синей пасты. «Ты думаешь, что я странный», — Юнги по-доброму усмехается, читая это; получается, если честно, не сразу — разобрать написанное достаточно трудно. «И, если ты встретишь меня когда-нибудь снова, ты в этом убедишься. Прости» Юнги грустно улыбается и смотрит куда-то в пустоту; ему кажется, что всё, что на самом деле существует, вдруг расплывается перед глазами. Это явление обычно называют «слёзы»; он же предпочитает называть это дождями, внутренними, чёрт возьми, дождями. Тэхён растворился, словно сахар, в чашке с горячим чёрным чаем. Только почему-то ни черта не сладко; хочется окунуться в это горячее месиво с головой и захлебнуться, выискивая растворившиеся крупицы до тех пор, пока в лёгких не кончится воздух. Это корявое «прости» застревает в голове; это «прости» звучит как-то самое «прощай», служащее таблеткой от сердцебиения, как-то самое «прощай», которое побоялись произнести вслух, как-то самое «прощай», ставшее последней точкой в этой истории, жанр которой навсегда останется загадкой. И Юнги прощает, потому что знает — у него нет выбора; или он, опять же, просто не хочет его найти, предпочитая думать, что всё в этом мире нужно только ему одному. «Прости». Тэхён врывается в его жизнь, открывая и без того зияющие в груди раны; и уходит, забывая их зашить.

***

«Я убежусь?» Юнги всё ещё не понимает; мнёт-мнёт-мнёт лист в руках, будто он может стать чем-то иным, будто может превратиться в географическую карту, способную указать путь к такому несносному и не просто странному, а какому-то совершенно космическому парню. Этот человек был так сильно похож на все те книги, что мирно дожидались своего часа на полках Юнги; всё такие же безликие, такие же неизвестные, такие же безымянные, без описания и предыстории, понимаешь всю суть только дойдя до конца. «В чём же?» Но в случае с Тэхёном Юнги каждый чёртов раз казалось, будто он разучился читать (или вообще никогда не умел это делать). «В том, что ты странный?» И впервые, делая ещё один глоток обжигающего внутренности алкоголя, он без какого-то особого азарта и сумасшедших идей смотрит на зажженную в своей руке спичку. «В том, что ты?..» И внимательно смотрит на вдруг покрывшийся пламенем спичечный коробок. «Почему?» Зачем тому, кто не умеет больше читать, чёртовы стопки таких вдруг оказавшихся ненужными книг; зачем быть там, где, пытаясь помочь другим, он окончательно простудил надежду спасти самого себя; зачем ему сгорать внутри, когда можно гореть в прямом смысле этого слова. — Наконец я могу увидеть то, что я чувствую. Забавно. И Юнги садится всё в то же самое кожаное кресло, делает ещё пару глотков дорогого вина, купленного на последние деньги, и наблюдает. В бокале плещутся остатки крепкого алкоголя, в радужке карих глаз — отголоски сжирающего всё на своём пути пламени; в сердце огрызками всплывают воспоминания о таком далеком, неизведанном парне, ставшем главным романом этого места. Юнги не знал, как сгорают бумажные люди с их бумажными книжными историями, но прекрасно помнил — 451 градус по Фаренгейту. И, чёрт возьми, впервые за всё это время ему было действительно тепло…