— бумажный ты и твои цветы.

Юнги еле открывает глаза. Ему кажется, будто кто-то нарочно не даёт ему этого сделать, силой удерживая вдруг оказавшиеся неподъемными веки. Яркий свет тонкими нитями проникает сквозь ресницы, бликами играет на сетчатке, вынуждая ощутить физическую боль: в голове будто взрываются фейерверки, открывается шампанское, пробка от которого резво вылетает вслед за струёй оказавшегося на полу алкоголя и врезается в голову, заставляя вновь сомкнуть легко поддавшиеся этому веки. Невыносимо хочется пить, но даже жажда не становится веской причиной для того, чтобы вновь открыть глаза и попытаться встать; для этих действий вообще больше не существует причин, — все они меланхолично сгорели в том самом пламени, в пламени, что до сих пор бушевало где-то глубоко в сердце Юнги. Мин не старается что-то услышать, но всё равно улавливает отдаленные, будто отдающиеся эхом, голоса; они все кажутся такими незнакомыми, такими странно-неправильными, такими чужими и сейчас совершенно не нужными, только мешающимися и раздражающими и без того готового умереть здесь и сейчас парня. Наверное, сгоревшие книги чувствуют себя именно так; именно так эфемерно, совершенно невидимо плачут каждый раз, когда очередная строчка, очередная напечатанная когда-то временем буква стирается длинными пальцами алого, никого не жалеющего пламени. Вместо написанных историй — пепел, вместо примечаний автора и переводчика — пепел, вместо когда-то подаренных этим страницам улыбок — пепел, и вместо тебя, когда-то обнимающего эту книгу, — тоже пепел. Они — Юнги и книги — чертовски похожи: те — когда-то умершие деревья, а он — просто умерший. И они — и Юнги, и книги — всё ещё существуют, всё ещё несут в себе какие-то истории, порой даже интересные, и всё ещё являются полезными, но, чёрт возьми, несмотря на это, они — просто переработанный материал, просто те подобия прошлых себя, к которым они никогда не смогут вернуться. Юн думает об этом последние пять минут перед тем, как окончательно отключиться; перед тем, как оставить этот мир с тяжелым вздохом.

***

«Татуировки должны нести историю», — прочитал как-то Юн. У него же вместо татуировок — красивых картинок или надписей — ожоги с самым настоящим трагическим романом, что алыми нитями прописался на его руках, животе, ногах и шее — везде. И он всё ещё пишется, продолжается маленькими предложениями, что складываются в сплошные листы текста; те уродливые пятна, будто оставшиеся от разлитой когда-то на кожу красной акварели, больше не болят, но всё ещё остаются самым ярким напоминанием о том страшном времени, когда не было понятно, почему в лёгких не хватает воздуха — то ли от заполнившего помещение дыма, то ли от душевной боли, заполнившей всё. Мин сидит на краю кровати, устеленной белой простынёй и укрытой белоснежным, мягким, будто горные эдельвейсы, одеялом; он болтает ногами туда-сюда, напоминая маятник, не способный остановиться и честно выполняющий свою работу. Юнги бы сказал, что нервничает, если это действительно было так; на самом деле ему всё равно, просто как-то мёртво, — напоминает оттенок сейчас его плотно сомкнутых, образующих ровную линию, губ; его лица, что выглядит слишком измученно и как-то совсем никак; его жизни, что с тех самых пор приобрела пепельный оттенок, не желая окрашиваться во что-то иное.

Всё стало однообразным; каждый новый день — вчерашний.

Сегодня Юнги переводят в психиатрическую лечебницу. Юнги же лишь спокойно перебирает ногами, заламывает руки и хрустит суставами на пальцах, будто это нормально, будто это как раз то, чего он так долго ждал; на самом деле он прекрасно осознаёт, что от его внутренних дождей и штормов нет таблеток и лечения, нет зонтиков и нет резиновых сапог, нет ничего, что могло бы ему помочь. И для него всё наше «хорошее» и «приятное» давно стало просто мимолетным, кратковременным отсутствие «плохого»; нет «солнечно» — есть лишь «отсутствие дождя», нет «тепло» — есть лишь «отсутствие холода». Даже будучи там, где хорошо, Юнги всегда думает и будем думать лишь о плохом (о том, что обязательно будет потом). … Но, если честно, Юнги никогда не мог подумать, что в этом месте, что абсолютно всем, без исключения, вселяет ужас и отчетливое желание никогда не оказаться в его стенах, ему станет лучше. Все эти люди, окружающие его, кажутся такими странными, такими непонятными, такими какими-то космическими, что напоминают кинутые на произвол судьбы петарды — никогда не знаешь, в какую сторону следующая из коробки полетит в этот раз. И проблема в том, что она — та самая петарда в лице то плачущего, то резко начинающего истерически смеяться человека — тоже не знает. Всё это происходит как-то хаотично, совершенно непонятно и действительно по-сумасшедшему. Мин чувствует себя здесь н о р м а л ь н ы м; ощущает себя обычной книжкой, которая редко увлекает читателя, которая не часто покупается или не покупается вообще, но ему, чёрт возьми, всё, и правда, нравится. Его устраивает сидеть в палате с белыми шторами, смотреть на маленькую серую вмятину в стене и ждать, пока наступит время завтрака; он не хочет есть, лишь прогуляться и посмотреть на таких же, как и он — сгоревших в пламени с названием «451 градус по Фаренгейту». «Почему бы не давать пожарам, как и ураганам, имена?» Он вновь пишет в своём маленьком жёлто-фиолетовом блокноте, вновь задаёт вопрос в надежде, что кто-нибудь, будто в «Гарри Поттере и Тайной комнате», ему, и правда, ответит. — У каждого пожара в сердце есть уже своё имя, — улыбаясь, словно кот из «Алисы в стране чудес», совсем безэмоционально кидает Хосок, его голос совсем бесцветный, лишенный хоть каких-то акварельных красок; смотрится совершенно странно и безумно вкупе с этой широкой улыбкой, будто приросшей к его светлому лицу, — Мой пожар звали, например, Гоа. — Прекрати читать мой блокнот… — Юнги тяжело вздыхает, — Или прекрати это делать хотя бы тогда, когда я, чёрт возьми, сижу над этим блокнотом и пишу. — Ничего не могу с собой поделать, — Хосок как-то слишком весело пожимает плечами, будто говоря этим жестом дополнительное «ну, а что поделать, ничего не поделаешь», затем улыбается ещё шире, хотя, казалось бы, куда больше, и уходит на свою кровать, стоявшую неподалеку. Этот парень странный. Всегда был странным, с того самого дня, как Юнги очутился здесь. Впрочем, было бы удивительно, если совершенно-нормальный-Чон-Хосок оказался в таком месте, как это. Мин ещё секунду думает о Хосоке, а затем, тихо набрав в лёгкие побольше воздуха, красиво выводит на маленькой странице, изрезанной вопросом, «У каждого сердечного пожара уже есть своё имя, но имя своего пожара я узнаю ровно без четверти никогда».

***

Юн сидит на завтраке, пока Хосок рассказывает ему свой очередной бредовый сон. На самом деле многие его сны действительно интересные, напоминают сюжетом какие-то книги в жанре «фэнтези» или «мистика», а кошмары больше, наверное, относятся к «ужасам», хоть и сочетают в себе иногда и парочку других поджанров. Но сегодня Мину совершенно не интересно, он вновь вернулся к своим внутренним дождям; мысли о том самом неизвестном парне до сих пор не покидают его, лишь сильнее закрепляясь своими толстыми корнями где-то глубоко в подсознании; кажется, если бы Юнги знал хотя бы имя этого незнакомца, то оно уже давно было бы выгравировано на коре головного мозга. — Эй, Юнги, ты слушаешь? — Что? — Юн наконец отрывается от своего завтрака, так и продолжающего в полной комплектации лежать на тарелке, поднимает глаза на каким-то образом ставшего ему за это время другом парня и смотрит-смотрит-смотрит, ожидая ответа. — Я говорю, что вчера как-то смог поболтать на ужине с тем парнем из семьдесят второй палаты, пока надзиратель не видела, — Хосок делает театральную, ненавистную Юном, паузу, — Он сказал, что Тома вчера забрали родственники. Мол, мать на старости лет не смогла вынести того, что лично запихала сына в лечебницу, вот и решила вернуть его. Не знаю, помирать, наверное, собралась. И снова эта идиотская широкая улыбка, появление которой на лице Хосока Мин вряд ли когда-то сможет объяснить; она всегда была такой несуразной и рисовалась, выстраивалась тогда, когда вообще не должна была существовать… Как обычно, странно. — И что мне с того? — парень незаинтересованно зачерпнул ложкой овощной суп и, не донеся его до рта, вновь вылил в тарелку. — Я всё ещё не теряю надежду выйти отсюда. — А что тут плохого? Кормят, не бьют, разве что контролируют и иногда кричат, но так это плевать… В реальной жизни так же, только там ещё и не кормят. — Реальной жизни? Хосок умел ухватываться за те самые фразы, что иногда вылетали из рта Юнги. Именно поэтому они, наверное, и стали друзьями за столь короткий промежуток времени. Да, именно: вряд ли Юнги уже действительно по-настоящему жил; для него всё казалось какой-то очень качественной постановкой, в которой он просто очень плохой актёр, в которой есть огромное количество массовки, в которой единственное, что осталось от реальности, так это охватившее всех вокруг, но в разной степени, сумасшествие. — Не привязывайся к словам, Чон. — В любом случае, всегда есть замена одному сумасшедшему другим, — Хосок, кстати, был тем самым, кто спокойно носил имя «сумасшедшего» и «чокнутого», не боясь причислить себя к подобным; он уже давно смирился со своей судьбой и понимал, что вряд ли бы здесь оказался просто так, — Вон… Сидит. Хосок кивает на противоположный длинный стол, заставляя часы пробить «без четверти никогда». Юнги никогда не мог подумать, что такое место, как психиатрическая лечебница, станет для него поворотным моментом в жизни, которая уже давно стала лишь плохим, будто заказанным на дешёвом китайском сайте, подобием нормальности. Нет больше ничего, кроме оставшегося на втором фоне голоса Хосока, нет ничего, кроме круговорота его синих-синих глаз, его пшеничных волос с отросшими черными корнями, нет ничего, кроме этого потерянного взгляда, смотрящего на него в ответ, и ускорившегося в сто раз сердцебиения. Тело оживает, напоминая весенний цветок, наконец-то переживший зиму; чёртов эдельвейс тает, превращаясь в тянущийся к солнцу, к этому пшенично-небесному парню, подсолнух. Тэхён встаёт первым, медленно, будто боясь спугнуть маленького котёнка, подходит, не обращая внимания на в мгновение ставших напряженными надзирателей. — Убедился? «Убедился в том, что я странный?» — Да. Но я тоже странный, — Юнги хотел бы улыбнуться, но ему кажется, что его сейчас просто разорвет от тех самых эмоций, которым он даже не может дать названия, — Так что… Не уходи больше. Юнги сгорает, а Тэхён… Тэхён улыбается. — Бонни и Клайд, укравшие сердечки друг друга, как мило! — бурчит Хосок, допивая свой гранатовый сок. И Мин ему обязательно сказал что-нибудь саркастичное на подобную выходку, но единственное, что он может выдать — так это наконец ставшую нарисованной на его губах улыбку.

***

— Я скучал, — говорит Тэхён, пытаясь скрыть истинные эмоции, но покрасневшие кончики ушей предательски выдают его; он зарывается в свою однотонную серую толстовку и утыкается носом в образовавшееся пространство в согнутом локтевом суставе руки. Напоминает воробья или маленького, ищущего тепла котёнка. — Немного… Добавляет он, чтобы не казаться совсем идиотом, когда получит привычное «понятно», которое он получал от других, когда-то дорогих ему людей. Но он не слышит ответа, лишь чувствует, как чужие руки, будто спасательный круг, обнимают его со спины, нежно забираясь в каждую мягкую складку огромной, явно купленной не по размеру толстовки. Приятно. — Не уходи. Больше. Никогда. — Я не хотел уходить тогда, — Тэ тяжело вздыхает, прекрасно понимая, что теперь Юнги знает не только его имя, но и то, что обычно называют чувствами, — Просто понимал, что рано или поздно вновь окажусь здесь благодаря своей мачехе… Так что… Он замолкает, и Юнги не нужно слышать продолжение этой истории. Они сожгут её, напишут свою, новую, намного лучше и с прекрасным концом. — Мы выйдем отсюда, правда, — обещает Юнги, и сам не знает, кого он хочет больше успокоить этими словами — Тэхёна или самого себя. — Знаешь, даже если нет… Мне уже всё равно. И Тэ впервые так широко-широко улыбается, как только может, оголяя ряд белоснежных ровных зубов. И Юнги будто чувствует эту улыбку, всё ещё оставаясь за спиной сжавшегося на кровати Тэхёна; и слабо хмыкает ему куда-то в спину, нежно целует мягкую ткань, зная, что ещё немного — и снова не сможет удержаться, целуя Тэхёна до тех пор, пока не останется сил. Утонувший корабль всплывает на поверхность. Лужи от внутренних дождей высыхают. Юнги улыбается...