Нежный лед

      Лед — скользкий, холодный и ни разу не нежный. Когда ты падаешь на него с прыжка, боль приходит настоящая, не вымышленная. Но потом ты всегда поднимаешься, потому что не можешь иначе.       Тот, кто выбирает лед — всегда умеет вставать после падений. Мне кажется, именно тогда ты становишься бесстрашным.       Лед не прощает ошибок. Ты не можешь быть прав наполовину, так же как и наполовину победителем. Золотая медаль — всего одна, и ее получает тот, кто наиболее достоин. Вся моя жизнь в этом и заключалась — выходить на лед, оставлять там себя и ничего не бояться. В этом ли проявляется судьба?       Обычно взрослые мало помнят из того, что происходило в раннем детстве, но свой первый приход в Хрустальный я помню почему-то предельно хорошо. Мне хотелось там остаться, словно появилось ощущение, что я дома. А потом оно пропало, сметенное шумом и чужими голосами. Все пропало.       А я осталась.       На льду, в котором отражалось все: свет, тени… и я сама.       В тот момент я уже была уверена, что безо льда в моей жизни останется слишком большая пустота. Мама стояла тогда у бортика и смотрела на меня, а я смотрела на женщину, оценивающую всех нас. В ее глазах было что-то, что заставляло верить: от ее решения зависит очень многое. Точнее сказать, все. И чтобы остаться тут, мне нужно было ей понравиться. А я всегда умела нравиться людям.       Теперь, когда я анализирую тот день, то думаю, что же все-таки произошло? Что привело нас именно в это время на каток, почему Этери Георгиевна задержала свой взгляд именно на мне? Чувствовала ли она тогда, что сама Судьба вмешалась в эту встречу? Ощутила ли, как ее холодные пальцы повязали на наши запястья красные нити?       На эти вопросы у меня нет ответов. Так же как и понимания того, что должно произойти, чтобы люди стали близкими друг другу. Хотя, впрочем, тогда я об этом не думала. Мама уводила меня из Хрустального, а я спрашивала, вернемся ли мы обратно.       — Все зависит от тренера, — только и ответила мама.       Я смотрела на женщину в дутой куртке с гербом, которая о чем-то говорила с другими детьми, и мне хотелось, чтобы она обернулась и увидела меня. Я не отводила взгляд, пока она, наконец, не взглянула на меня. А потом улыбнулась и кивнула, словно знала, о чем я думаю и мечтаю.       Больше я ничего не помню. Мама рассказывала, что я даже говорила тогда с Этери Георгиевной и представилась Женькой. Хотя это напрочь стерлось из моей памяти. Потом было столько всего, что одни воспоминания наслаивались на другие и вытесняли друг друга. В тот вечер я впервые увидела сон, который потом часто возвращался ко мне отрывками и забывался наутро.       Я стояла посреди ледяного озера и танцевала, катаясь на коньках, а с неба падал снег, который был совсем не холодный, а будто бы даже нежный. Я просыпалась от реальности происходящего и хотела продолжить танцевать, но вне сна у меня никогда так не получалось. Словно все движения забывались, а тело становилось слишком тяжелым.       В настоящем лед был невыносимо твердым и холодным, а падать на него — безумно больно. Особенно когда от тебя ждут другого.       — Женя, тебе нравится валяться? — кричит Этери Георгиевна и тянет меня по катку. — Будешь Женей в кляре!       Я хватаюсь за ее руки и рычу. В этом всем больше спортивной злости, чем обиды, но когда я встаю и делаю нужный прыжок, мы все радуемся. И я, и тренеры.       У меня болят колени и отмороженные пальцы рук, но к этому я уже слишком привыкла. Чтобы стать первой, нужно научиться вставать. Еще лучше — научиться не падать. Но пока лед слишком скользкий, а я не умею быть впереди всех.       Этери Георгиевна уходит с катка с Полиной, оставляя меня отрабатывать элементы. Я смотрю им вслед и захожу на новый прыжок.       Лед снова принимает меня со всей отрешенностью, на которую способен. Если кто-то скажет вам, что он может быть нежным, не верьте.       Лед скользкий и безумно холодный.       Но иногда он — это единственное, что имеет значение.