Прикосновение пламени

       «Хэй… Это Джим. Джим Мориарти.»        Внутри Шерлока надломилась и с громким хрустом треснула на сотни осколков та призрачная надежда, что однажды они с Джимом смогли бы быть вместе. Что он нашел того человека, с кем можно было свернуть горы, с которым никогда не станет скучно, который  понимает с полуслова и не тратит времени на излишнее бахвальство. Но его Джим был всего лишь маской — одной из тех, что Мориарти примерял на себя и с удивительной лёгкостью отыгрывал роль раз за разом, не испытывая зазоров совести из-за лжи.        Он припал к ближайшему дереву, нажал дрожащим пальцем на кнопку проигрывания и крепко зажмурился, стараясь не поддаваться эмоциям. Все это сводило с ума, заставляло его чувствовать себя глупцом, коим он никогда не был. Шерлок ощущал себя жертвой ядовитого паука, которую оплели паутиной и не давали вырваться на свободу. Шерлок не знал, кому мог верить, а кому — нет. Он терялся в круговороте сантиментов, чувств и действий: вот Джим, мягко шепчущий ему мелодичные колыбельные на ухо, Джим, болтающий о космосе и ночном небосводе, Джим, слушающий его игру на скрипке после тяжёлого дня, и Джим, желающий испепелить все, чем он являлся, превратить жизнь в сплошной ночной кошмар и, в конечном итоге, уничтожить.        Все это — Джим, но в тоже же время настоящим Джимом ни один из этих людей не являлся.        Мориарти говорил долго, а Шерлок, затаивши дыхание, вслушивался в его речь, с каждой секундой все больше убеждаясь в том, что все вокруг было действительно обыкновенным спектаклем. В один момент на Холмса обрушились вселенского уровня усталость и напряжение: мысли всецело сконцентрировались на новой информации, слова Джеймса отходили на задний план и казались пустым бормотанием, Шерлок старался не запутаться в собственных хитросплетениях мыслей.        Давным-давно он запер воспоминания на самый крепкий замок, что мог, отложив в наиболее отдаленный угол Чертог, в который и в жизни бы не полез. До дрожи подробные сны о смерти соперника терзали острыми когтями рассудок Холмса каждую тревожную ночь. Шерлок помнил, как в горле застыл истошный крик, который он старательно сдерживал внутри, сгорая дотла. Шерлок был опустошен. Из его лёгких выбили весь кислород, он наяву видел как мир в словно по щелчку пальцев окрасился в пустой серый цвет, лишившись всяких красок.        Джим Мориарти казался сверхновой звездой — он был обречён взорваться однажды. И взрыв уничтожил Холмса вместе с ним.        Слева, меж рёбер, там, где находилось сердце, у Шерлока зияла пустота — бездонное, горящее холодом одиночество, уничтожающее его изнутри. Она росла со скоростью чёрной дыры, погружая каждый сантиметр, каждую клетку тела и разума Холмса в чернильно-угольную бездну отчаяния и пучины горечи. Сбегая каждый раз от реальности при помощи наркотиков, Холмс чувствовал себя проигравшим слабаком, которого победил мертвец, что в опиумных кошмарах костлявыми запястьями обхватывал горло Шерлока, крепко сжимая до удушения, а когда тот просыпался с утробным криком средь ночи, на отголосках сознания все ещё был слышен хриплый голос соперника, протяжно и глухо напевающий раз за разом его имя.        Шерлок жил в бреду больше трёх лет. Жизнь превратилась в обыкновенное существование: того Шерлока Холмса, коим он был, более не существовало. Сербия стала концом его физических терзаний, но не завершила моральных. Мориарти все ещё был внутри, в его голове, повсюду. Он был той самой пустотой, что таилась в сердце Холмса, он был воплощением боли, одиночества и горечи, и Шерлок по-прежнему чувствовал себя уничтоженным.        Мориарти рушил все, что бережно отстраивалось с самого начала.        Джим никогда не напоминал Шерлоку злодея. Он был похож на обычного парня, и, пусть его и можно было охарактеризовать как невероятно эрудированного и интересного собеседника, Холмс бы ни за что не подумал, что его милый, игривый и в меру задиристый ирландец мог оказаться злейшим врагом.        Голос Джима — этого несносного и хитрого лиса, любящего будить Шерлока раньше рассветного солнца, — в отличие от Мориарти, был мягок и таил в себе непонятную Холмсу теплоту. Между ними чувствовался настоящий душевный резонанс, и, пусть их равновесие было хрупким и несмотря на огромное количество недостатков их отношений, Шерлок впервые чувствовал себя правильно. Впервые за долгие годы отчуждения от людей в голове появилась столь противная и сладостная одновременно надежда на то, что сплошная черная дорога может быть освещена одиноким, но горячим пламенем свечи.        Однако свет был потушен ливнем и мерзлым холодом за три дня до финала спектакля.

***

       Шерлок не помнил, как добрел до вышки.        Не помнил ни как ввалился в комнату, ни как очутился в постели. Пустые мысли отошли на задний план, превратившись в противный белый шум, разъедающий сознание. Руки потянулись к плееру, что валялся на прикроватной тумбе средь бесполезного хлама; дрожащие пальцы коснулись холодных кнопок, одна из которых громко щёлкнула, и Шерлок закрыл глаза, дёрнув плечом и подтянув ноги к груди. Перемотка прекратила шипеть необузданной коброй, спустя пустые две минуты и сорок шесть секунд запись пошла с самого начала. В наушниках раздался хриплый голос Джеймса, смакующий на языке каждое слово. Холмс крепко сжал в ладони диктофон, глубоко вздохнул и замер, вслушиваясь в речь Мориарти — на сей раз осмысленно, не ныряя с головой в Чертоги.        И только когда пленка завершила двадцать третий путь по кругу, а мелкие капли дождя обратились ливнем, Шерлок провалился в беспокойный сон.        Следующий же день встретил его мраком и слякотью за окном. Темные свинцовые облака затянули некогда чистый небосвод, за окном трещал глухой ливень, пляшущий по крыше и обшарпанной древесине, комната затаилась в предгрозовом молчании.        Британец потёр глаза, снял наушники и принялся всматриваться во всех что его окружало, расфокусированным от сна взглядом. Первым делом в поле зрения попал циферблат наручных часов, гласящий о скором наступлении глубокой ночи; вторым — плеер. Приподнявшись на локтях, Шерлок невольно потянулся, разминая затёкшее от неудобной позы во сне тело. Глаза привыкали к тусклому освещению легко, благодаря чему проблем с ориентированием в небольшой комнатке удалось избежать, и спустя недолгие минуты в воздухе витал запах свежезаваренного кофе.        Горячая жидкость обожгла язык, однако Холмс предпочел проигнорировать неприятные ощущения, погрузившись в мысли с головой.        Слегка запоздало, спустя день после раскрытия всех летних тайн, осознал, что Джим всегда говорил о их прошлом — начиная с самого начала и завершая предпоследней неделей. Вскользь он упоминал и свой род деятельности, и многие события, завязанные на их вражде, и самого детектива, но Холмс, старавшийся не ворошить тревожные воспоминания, пропускал все мимо ушей, не концентрируясь на информации должным образом. Шерлок крепко хлопнул себя по лбу, тихо чертыхнувшись и шепнув несколько нецензурных фраз. Сантименты превратили его незрячего в идиота, неспособного сложить элементарный пазл и разгадать тривиальный секрет. Он стал таким как все: скучным, сентиментальным и эмоциональным человеком, а данная роль детективу совершенно не нравилась. Большую часть жизни Шерлок считал себя машиной. Крепкой, практически совершенной в своем интеллекте и способностях машиной — не венец эволюции, но и не приземлённый дурак, думающий исключительно о скучных делах и обязанностях. Однако теперь, когда его жизненные постулаты подверглись многочисленным изменениям, а эмоции более не таились в глубине разума, Холмс почувствовал себя таким же приземленным, как все.        Вцепившись ногтями в кожу до ярко-красных отметин, он обхватил свои плечи дрожащими невесть от чего руками и медленно скатился по стене вниз; ноги стали точь мягкая вата, и более не были способны удерживать тяжёлое тело. Горький крик, больше похожий на утробное рычание, сорвался с его губ и оглушил — всего на мгновение. Шерлок чувствовал всю боль, что скопилась в душе за многие годы. Она уничтожала изнутри, сжигала заживо и обращала в пепел, раздирая все раны прошлого в клочья. Она жгла сильнее ядовитых химикатов, пылала ярче бронзового пламени и сводила с ума.        Комнату осветила вспышка молнии, грянул раскатистый гром.        Холмс медленно поднял сначала одну руку, обхватив край столешницы, затем другую, цепляясь за крепкую поверхность. Аккуратно поднявшись, еле держась на ногах, он направился к входной двери.        Холодные капли коснулись бледного лица, глаза закрылись, дыхание успокоилось. Мокрые кудрявые вихри липли ко лбу, измятая сухая рубашка вымокла до нитки в мгновение ока, но Шерлок стоял под ливнем смирно, вслушиваясь в безмолвную песнь дождя. В небе сверкнула молния, выглянув из-за громоздких свинцовых туч, ливень усилился, а молчаливую тишину рассек очередной грохот грома. Расправив плечи, Холмс, тряхнув головой, приоткрыл глаза, направив свой взгляд в сторону опустевшей вышки Джима. Вспомнился его бархатный голос, тихо напевающий сквозь помехи рации ирландские мотивы неизвестных мелодий, в то время как капли дождя плясали по крыше.        Шерлоку нравился Джим — отказаться от принятия этой истины значило быть незрячим глупцом. С ним можно было беззаботно отбросить собственные маски, скука всегда обращалась чем-то невероятным и взрывным, разговоры таили в себе тепло и нотки игривости. С каждым днём, проведенным вместе с ирландцем, сердце обволакивало тягучее, приятное тепло, разливающееся по телу. Впервые по собственному желанию Холмс открывал кому-то душу, и до вчерашнего дня казалось, что подобный порыв был полностью обоюден. Шерлок, к собственному испугу, словил себя на пугающей мысли: он был не против, что его Джимом оказался Мориарти. Джеймс, являясь пусть и полной противоположностью детектива, был равен ему во всем, ничуть не проигрывая в плане мозговой деятельности и имея весьма широкий кругозор. Холмса пугали чувства, испытываемые им к злодею. Сама идея того, что он, точно мальчишка, позорно влюбился в соперника, убивала изнутри всякую гордость.        Он вернулся назад в помещение, тихо прикрыв за собой скрипящую дверь. С кудрявых спутанных локонов стекала ручьями вода, рубашка и брюки потеряли свой надлежащий вид, однако боль в сердце притупилась, и Шерлоку теперь хотелось лишь замертво рухнуть в теплую постель, не обременяя себя тревожными размышлениями. Он быстро расправился с одеждой, аккуратно повесил ее на спинку стула, и нырнул под теплое одеяло, надеясь уснуть как можно скорее.        Уже засыпая он по привычке сунул руку под подушку, дрожащей ладонью сжимая рацию.        — Спокойной ночи, Джим, — вдруг слетело с его губ, и Шерлок провалился в бездну сновидений.

Day 88

       «Это Джим» — большой палец потянулся к затертой от времени кнопке перемотки, быстро нажимая на нее.        «Это Джим», — перемотка.        «Это Джим», — перемотка.        «Это Джим», — перемотка.        Шерлок до боли сильно стиснул в руке потрепанный плеер, в бессчетный раз указательным пальцем нажимая на вдавленную кнопку. В ушах загудело, магнитная лента издала протяжной скрип и тихий гул, начав движение в обратную сторону. Одним рывком Холмс стянул с себя наушники, сжав их в руке, однако в ушах не прекращало назойливо звенеть имя, сводящее с ума на протяжении трёх месяцев; на постоянном повторе стояла одна и та же запись. Кассета замерла. Холмс выдернул кабель из плеера, подцепил крышку подушечкой пальца и выудил из недр кассету.        На вид она ничуть не отличалась от тех, с записанной музыкой, что передавал ему Джим. Обыкновенный образец компакт-кассеты, черный корпус, магнитная лента, намотанная на подающую катушку после перемотки, но, вместо надписей с названиями треков и исполнителей, на приклеенной бумажной полосе было размашистое «Мне жаль», вводящее в недоумение. Это старая подпись, сделанная  до того, как Мориарти решил записать ему подобное сообщение? Нет, вариант похож на правду меньше всего, чернила определенно свежие, им меньше недели. Значит, Джеймс написал это ему? Должного объяснения подобному порыву со стороны противника Холмс найти средь мыслей не мог. Все варианты казались пустой глупостью, а Шерлок, пусть ныне и очеловеченный, глупостей не терпит.        Кассета вместе с плеером была отложена в сумку, а на глаза попался так и нераспечатанный конверт, одиноко лежащий на  столе средь бесполезного хлама.        Размяв шею, Холмс потянулся, встал, чуть пошатываясь, и прошел к письменному столу, пребывающему в хаотичном беспорядке. Тонкими пальцами он взял письмо, отклеил липкий клапан конверта и выудил сложенный вдвое блокнотный лист. Безо всякого интереса отложив ненужные бумаги в сторону и аккуратно разгладив записку, Шерлок, набрав в лёгкие воздуха, принялся вчитываться в аккуратный почерк Мориарти — этот дьявол вживался в роль до таких непримечательных мелочей, что даже Холмс терялся в его многочисленных масках.        Ожидаемого злорадства, к превеликому удивлению Шерлока, не последовало. Письмо было объемным, но в нем не было и доли злобы или насмешки, коя была присуща Джеймсу, и стало вдруг казаться, что в эту мышеловку они попали вместе, и не один Холмс чувствовал себя разбито. Шерлок мотнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и постарался вернуть мысли в прежнее русло. Джеймс Мориарти — враг. Это соперник, который причинял детективу на протяжении всего их знакомства ранящую боль и сводил с ума. Это дьявол, уничтоживший все, что у Шерлока когда-либо было, заставивший его чувствовать и ощущать одиночество и досаду, убивший его ментальный рассудок дважды и сокрушивший в своей игре. Шерлок старался изо всех сил убедить себя в этом, но пусть он чувствовал раздражение и злобу, Холмс не ощущал в себе ненависти.        Теперь сбежать хотелось ещё сильнее. От самого себя, от эмоций и чувств, что захватили некогда рациональный рассудок.        Шерлок сложил письмо вдвое по линии сгиба и вернул в конверт, из которого выпала прямоугольная фотокарточка, на которой был изображен… Мориарти.        Это несомненно был он, тот самый Мориарти, который знаком с Шерлоком вживую, однако облаченный в образ миловидного Джима. Здесь он был моложе — фотография сделана лет двадцать назад, если не больше. В уголках его визуально больших глаз не расползались паутинками морщинки, ещё не залегли синяки от длительного недосыпания. Это тот Джим, что разговаривал с Холмсом все лето — улыбчивый мужчина с хитрой улыбкой на устах и мягким блеском в глазах. Джеймса Мориарти в подобном амплуа Шерлок визуализировать затруднялся: в кольцах зрачков мужчины вечно плескалась горечь, злоба и мрак, сухие губы искривлены в притворственной ухмылке, которой он пытался скрыть свой истинный настрой, и представить ирландца счастливым казалось чем-то из ряда вон выходящим.        — Я — это ты, верно, Джеймс? — зло прошептал Холмс, нахмурившись.        Подушечками пальцев Шерлок коснулся лица Джима, легко улыбающегося камере. Карточка была чуть пожелтевшим от времени, края помяты, но невооружённым взглядом заметно, что Джеймс хранил эту фотографию бережно, она была ему дорога. Однако зачем он отдал ее Шерлоку?        Джеймс Мориарти ничего не делает просто так.        Смазанными бледными чернилами в самом уголке карточки виднелась зачеркнутая много-много раз мелкая надпись «Лучшему брату на свете от GM. Осень 1997». Холмс чертыхнулся, сорвал с окна найденную в начале июня полароидную фотокарточку, где он видел точь-в-точь такие же инициалы.        Почерк на обоих фотографиях совпадал. Мальчишка на первой карточке был Джеймсом, а мужчина, стоящий рядом, оказался его братом. Инициалы второго Мориарти старательно пытался замазать, чтобы… Чтобы что? Шерлок незадачливо нахмурил брови, стараясь понять возможные мотивы этого безумца. Он хотел забыть что-то? Отказывался признавать? Шерлок помнил, как сам однажды во внезапном порыве гнева на брата разорвал все письма, что тот присылал во время учёбы в Гарварде. Всплеск агрессивных эмоций привычен для людей их типажа, и детектив всегда принимал это как должное, а раз они с Мориарти одинаковы, то Джеймсу также не чужды подобные порывы. В случае с Майком проблема заключалась в восприятии самого Холмса-младшего — ему казалось, что брат его бросил, и сбежать от собственных страхов не удалось. Могло ли произойти то же самое с Джимом?        Шерлок, скрепя сердце признался самому себе, что могло. В конце концов они оба люди, они эмоциональны, они способны чувствовать, пусть и становясь из-за этого уязвимыми. Холмс пришел к выводу, что Джеймс отнюдь не злодей, коим казался в самом начале. Вот в чем было их главное и единственное различие — Джим Мориарти был одинок. У Шерлока были друзья, была семья, заботливый братец и вечно волнующийся доктор, готовый поддержать в трудный момент. У Мориарти было лишь гложущее сердце одиночество и истерзанная о реальность душа. «Джим отнюдь не дьявол», — пронеслось у Холмса в голове. Он израненный ангел Люцифера, падший ангел, перешедший на противоположную сторону, дабы успокоить изнуряющую боль. Он одинокий, невероятно несчастный и до жути убитый человек, скрывающий свою горечь за личиной ненависти и злобы.        Их нативное соперничество делало его живым, именно поэтому он гонялся за Шерлоком, но не причинял настоящего вреда. Джим представлял собой угрозу для всех, кроме Холмса: его он не пытался сломить, для него придумывал разнообразные преступления, для него разыграл весь дальнейший спектакль. Убить Шерлока Холмса — дело элементарное, не требующее особых затрат для криминального консультанта. Один снайпер, одна винтовка, одна пуля. Слишком легко и слишком сложно одновременно — Джеймс не хотел такого конца.        К самоубийству Мориарти пришел не с пустой головой, он планировал подобный исход задолго до знакомства с Холмсом. Вся его игра это один огромный спектакль, и конечная сцена должна была стать триумфальной, а зрителя Джеймс видел только одного — им стал Шерлок, кудрявый заносчивый детектив, без которого жизнь преступника казалась ещё более серой, чем изначально. И Мориарти доверил ему свою смерть — самое интимное, что есть у человека. Однако Шерлок так и не смог ее принять.

***

       Пламя лизнуло кончик наполовину сожженной сигареты, и Холмс прикурил.        Шерлок сел на заправленную кровать и потупил взгляд. На полу стояла картонная коробка, доверху наполненная письмами и небольшими записками от Джима. Холмс поднял ее, поставил себе на колени и взял первое попавшееся письмо, в уголке которого виднелись инициалы Мориарти. Оно датировалось первым днем августа, и Джим в нем жаловался на задачу по дифференциальным уравнениям, в которой у него никак не выводился ответ, и на закончившийся растворимый кофе. Затем второе — в этом они обсуждали быстро распространяющееся пламя Июньской Бури. В четвертом ирландец вел монолог о сверхновых звездах и черных дырах, а следующей запиской оказался недописанное письмо Холмса, что он так и не решился отдать собеседнику.        Вчитываясь в строки, написанные собственной рукой пару недель назад, Шерлок все крепче и крепче стискивал лист бумаги, погружаясь в печаль и тоску.        — Я люблю тебя, Джим, — вслух прочитал он последние фразы, сложил лист вдвое и раздосадованно вздохнул.        Шерлок вытащил из кармана брюк почти пустую зажигалку, щёлкнул ею и с секунду глядел на переливающееся яркими оттенками золота, бронзы и алым заревом пламя. Освободившись из оков наблюдения за нервно трепещущим огоньком, он поднес зажигалку к тонкой бумаге письма. Пламя схватилось за кончик листа бумаги. Первыми свернулись края, затем копоть поползла дальше, поедая аккуратные инициалы Шерлока и обращая их в черный мрак. Каждая строка разъедалась горячим, ненасытным огнем, буквы сгорали постепенно, но для Шерлока все происходило так медленно, что ему казалось, словно время застыло и вот-вот пойдет вспять. Вслед за письмом огню были отданы записки Джеймса.        На его глазах одно за одним горели воспоминания. Воспоминание о лете, о тепле, о нахальном пареньке Джиме, который растопил ледяное сердце Шерлока Холмса, в существовании которого сомневался даже сам детектив.        Пусть это все горит. Горит неистово, горит ярко. Пусть багрово-алое пламя охватит все вокруг, пусть разрушит на своем пути любые преграды, заберёт их себе навсегда — Шерлок не жадничает, он готов делиться.        Их лето закончилось. Настала пора возвращаться домой.

***

       Как только дверь вышки за ним закрылась, вся уверенность и злоба вмиг покинули детектива, обернувшись непривычным холодом внутри. Шерлок оторопело глянул на дрожащие руки, сунул их в карманы штанов, закрыл глаза. Его действия были иррациональны и бесполезны, ведь от привязанности к злодею вмиг не избавиться. Эта противная, отвратительная болезнь именовалась любовью — химический дефект, уничтожающий всякую логику и возвышающий эмоции над разумом. Они заигрались — игра, начатая Джеймсом, была закончена много лет назад, однако в груди все также таилось чувство, объединяющее ненависть и нежность в одну большую бурю. Оно разливалось по венам, точь тепло от вина, текло по каждой жилке и находило свой приют в обоих истерзанных временем и отрешённостью сердцах.        Шерлок пытался заставить себя ненавидеть. Он распахивал каждую дверь с воспоминаниями, он хотел забыть про всякое тепло, связанное с Мориарти. Однако с каждым разом их связь становилась все прочнее.        «Ты мне нравишься, — подумалось Шерлоку. — И я ненавижу себя за это.»        Мотнув головой, Шерлок снял с плеча сумку, расстегнул молнию и бережно вложил фотографию Джима — последнее, что осталось от лета — в блокнот. Выудил из бокового кармашка последнюю оставшуюся сигарету, поджег кончик, прикурил и устремил свой взгляд вдаль. Его дорога домой петляла кругами по затоптанным тропам меж густых, высоких хвойных деревьев, мимо многих покосившихся табличек с указателями и вела к парковке. К одинокому, местами проржавевшему, пикапу и трассе до Лондона.        Шерлок сделал глубокую затяжку, выдохнул сигаретный дым в предрассветный воздух и направился вниз по скрипящей лестнице.

***

       Уже подходя к парковке Холмс заприметил расплывчатый силуэт, стоящий около одной единственной машины и освещаемый светом высокого электрического столба. Сомнений в том, кем эта личность была, у Шерлока не возникало. Он тряхнул сумкой, поправил манжеты рубашки и пошел вперед. Разговор неизбежен, так зачем прятаться?        На Мориарти была обыкновенная джинсовка (хотя Шерлок почему-то уверен, что она стоит дороже, чем весь его гардероб), потёртые джинсы и желтые, стоптанные «конверсы». Джеймс выглядел как самый простой, ничем непримечательный человек из толпы. Он стоял, оперевшись спиной о пикап Холмса, и расслабленно курил, выпуская изо рта струйки сигаретного дыма. Криминальный консультант распахнул глаза, бросил окурок и придавил его носком ботинка.        — Значит, все это, — бесцеремонно начал Холмс, показательно кивнув в сторону леса, — твой очередной спектакль, равно как и самоубийство? Признаю, впечатлён, Джеймс.        — Ещё скажи, что тебе не понравилось, — оскалился Мориарти, сощурившись.        — Гийом Скотт. Гийом — французская версия имени «Уильям», моего первого имени, а фамилию ты оставил без изменений. Слишком просто, не твой стиль.        — Но ты проигнорировал это. Ты игнорировал каждый намек, что я отчаянно тебе давал, но ты не замечал их, — протянул Мориарти. — Глупый Шерлок, — шепнул.        Джеймс оттолкнулся от пикапа, поправил воротник белой, выглаженной футболки, и размеренными шагами подошёл к Шерлоку, подняв голову. Британец чувствовал на себе его взгляд: в нем был неподдельный интерес вперемешку с искрой недосказанности, что витала между ними. Зрачки карих глаз сводили с ума; они были черны как глубокая ночь, и в этой мгле Шерлок видел звезды, созвездия и планеты, о которых Джим завороженно рассказывал ему по ночам.        — Сдайся, Холмс. Ты заигрался, финала у этой игры нет, — без доли насмешки сказал Джеймс. Изогнутые тонкие брови нахмурились, ресницы мелко задрожали.        Медленно, борясь с собственной непривычной неловкостью, Джеймс коснулся рукой шеи Шерлока, склонив голову вбок. Холмса поразила мелкая дрожь, но сдвинуться с места он не решился.        — Я скучал, Шерлок, — промолвил Джим, вглядываясь в расширенные зрачки детектива.        — Джеймс, — Холмс положил свои ладони на скулы Мориарти, закрыл глаза и тихо, так, чтобы услышал лишь один на свете человек, прошептал: — Я тоже.        Губы Мориарти были обветренными и теплыми, на вкус он был как сладкая вишня с ноткой игривой кислинки. Самозабвенно целуя его, Шерлок чувствовал себя живым, как раньше — от этого хотелось смеяться, как сумасшедшему. Его глаза были прикрыты, дыхание сбилось, и Мориарти выглядел как Джим, однако теперь Холмс ни на секунду не сомневался, что он был настоящим. Джеймс был чересчур близко, а ладони, обхватывающие лицо Шерлока, казалось, словно касались поверхности Венеры, настолько тёплыми они были. Преступник открыл глаза, и черные угольки его зрачков пристально наблюдали за каждым движением и трепетным вздохом стоящего напротив Шерлока.        Джим отстранился и, тихо усмехнувшись, спросил:        — Что теперь, Шерлок?        Шерлок облизнул сухие угловатые губы и непроизвольно улыбнулся, глядя на неуверенность в глазах Мориарти.        — Куда ты там еще не ездил? Прага? Осло? Стокгольм? — он протянул руку вперед: — Я предлагаю тебе реванш.        — Начнем, пожалуй, с Портленда, — улыбнулся Джим и уверенно пожал руку Холмса.