Даже кровь не помеха

Снаружи дом практически не изменился, может, сменили крышу или покрасили входную дверь, но это всё ещё был его дом, тот, что он покинул двадцать лет назад. На пороге его встречает симпатичная блондинка, и на минуту ему кажется, что это его бывшая жена, но, вдохнув глубже, понимает — ошибся. Альфа. Его малышка Бет так выросла и теперь пахнет дубовой корой, и гвоздикой, и немного — красным вином. Рик думает, что запах алкоголя передался ей по наследству, но, подойдя ближе, понимает, что это совсем не естественный запах кожи, а обычное, недавно выпитое, вино. Она стоит, непонимающе, хмуро сдвинув брови, и всматривается в высокий силуэт, загораживающий ей солнце. Неуверенно поведя носом, спрашивает: — Папа? Рик молчит, не зная, что ответить. — Папа! Папа, ты вернулся! Дочь обнимает его руками и ногами — так же, как когда была маленькой. Так же, как и в детстве, начинает реветь, пряча лицо в отворотах его лабораторного халата. Рик обрёченно вздыхает и, опустив глаза, смотрит с высоты своего роста на её вздрагивающие плечи, неловко гладит её по волосам и, вкладывая в голос как можно больше спокойствия и уверенности, говорит: — Ну хватит, милая. Всё хорошо. Я вернулся. Пойдём уже в дом. Бет берёт себя в руки практически сразу, успокоенная пусть не самым приятным, но окружавшим её всё детство запахом. Думать о том, что отец просто подавил её чувства так же, как делал со всеми остальными, не хочется. Смахнув остатки слёз кончиками пальцев, улыбается вымученной улыбкой и, наконец, произносит: — Конечно, папа. Проходи в дом. И уже поднимаясь по лестнице на второй этаж, обернувшись, бросает: — Подожди минутку в холле, мне надо тебя кое с кем познакомить. Оставшись один, Санчез присматривается и принюхивается к окружающей обстановке. И если первое бесполезно — он совершенно не помнит, как всё выглядело до того, как он покинул этот дом. То запах говорит о многом: живут в доме трое, и среди запахов обитателей точно нет лимонного пирога, значит, мать Бет, скорее всего, мертва, что нормально в их возрасте, только если ты не космический учёный-гений-пират, поменявший половину своих внутренних органов; есть Бет, к которой намертво пристал кислый алкогольный душок — значит, пьёт регулярно, но он её не осуждает, уже большая девочка; ещё есть невозможный, сладчайший, забивающий ноздри и вызывающий жажду запах булочек с корицей — видимо, омежка его дочери — та ещё булочка, и лучше Рику держаться от неё подальше, потому что этот запах тянет к себе, как магнитом (вечно его несёт куда-то в сторону выпечки, хотя сладкое он по сути и не любит); третий запах — альфа, но он так слаб, что непонятно, что там точно намешано — видимо, ребёнок. С лестницы слышны торопливые шаги, но он не спешит оборачиваться, делая вид, что очень заинтересован картинами на стене. — Познакомься, папа. Это Джерри — мой супруг. Джерри, это Рик Санчез — гениальный учёный и мой отец. Рик оборачивается, но вместо нежной омежки-булочки напротив него стоит дебильного вида мужик-бета с тупыми глазами и начинающим расти пивным животом. Ёбаный в рот, теперь понятно, почему его дочурка пьёт, непонятно только, как она вообще сошлась вот с этим. Джерри тянет вперёд руку, видимо, хочет поздороваться, но быстро отдёргивает её, прижимает к носу и отшатывается. — Ага, я тоже пиздец, как рад знакомству, — бросает учёный, ловко обходя новоиспечённого зятя и направляясь прямиком в гараж. — С детьми познакомишься позже, они сейчас в школе. Я позову тебя к ужину, — натянуто улыбаясь, произносит Бет. Глупышка старается разыгрывать идеальную семью, и кто он такой, чтобы ей помешать? Поебать на всё! Санчез успокаивает себя тем, что это всё временно, ему просто надо ненадолго залечь на дно. Пара месяцев. Максимум, полгода. За разбором своих старых изобретений и распаковкой привезённого оборудования он не замечает, как летит время. И совсем не помнит, что так и не выяснил, кто обладатель столь притягательного запаха. Стук в дверь застаёт Рика врасплох, подняв глаза от микросхем, разложенных на верстаке, он видит в маленьком гаражном окошке сплошную тьму — на его планете ранняя весна, и темнеет рано. Стук повторяется, и приходится-таки отложить паяльник. — Да слышу я, хватит барабанить! Башка и так разваливается к хуям. Внутрь смущённо заглядывает Бет и застаёт отца неловко разминающим спину. Рик опускает руки вниз, встряхивает ими, чтобы расправить задравшиеся рукава халата, делает несколько глотков из стоящей на столе фляжки. — Ну, и что ты хотела? Дочь вся сжимается под его недовольным взглядом, но мгновенно натягивает на лицо улыбку и заискивающе лепечет: — Я же говорила днём, что позову тебя на ужин. Всё готово, мы уже за столом и ждём только тебя. Да уж, за те двадцать лет, что он её не видел, поведение дочери в его присутствии совершенно не поменялось. Всё так же хочет внимания и похвалы, хочет быть лучшей для своего папочки — дурочка Бет. Рик качает головой, вытирает руки валяющейся на спинке стула промасленной тряпкой, на ходу прячет фляжку во внутренний карман халата. — Ну, раз уж все ждут только меня... — тянет саркастично, открывая дверь. Выходящая следом за ним Бет натыкается на спину резко остановившегося отца, смотрит обеспокоенно, заботливо касается плеча и уже хочет спросить, что же случилось, но замолкает на полуслове, остановленная одним-единственным взмахом руки. Рик зажмуривает глаза и задерживает дыхание. Это будет очень сложное испытание — запах корицы стоит во всём доме плотной завесой. Приходится сделать несколько значительных глотков из фляжки, чтобы хоть как-то смыть с языка приторную сладость. Учёный мысленно приказывает себе собраться и потерпеть один вечер, а дальше он с этим разберётся. В столовую он входит в отвратительном настроении. Бет что-то щебечет на фоне, но он не прислушивается, ограничиваясь сухим «привет, сучки» — разом для всех собравшихся. Внуков, как оказывается, у него двое. И он понимает, что это полный пиздец, потому что булочка точно будет одним из них. Хамоватая рыжая деваха — альфа, очень слабая, но дочь представляет её с гордостью, так и говорит: — Это Саммер, наша гордость. Гордость машет рукой в знак приветствия, почти не отрывая взгляда от телефона, морщит нос, но старается улыбаться. Рику насрать, он уже больше полувека не обращает внимания на то, как реагируют на него окружающие. Тем более, что сам он смотрит совсем в другую сторону. Прямо напротив него сидит совершенно невзрачный мальчишка, ничего примечательного, кроме огромных оленьих глаз, которые он не сводит с Рика, и густого манящего запаха, заполнившего весь дом и забившего все лёгкие учёного. На вид лет двенадцать, а ощущается, как течная сучка в самом соку. Нет, так не бывает, он не должен реагировать, они же родственники — так не бывает, если только... Да нет, бред какой-то. — ...он бета, — конец фразы ввинчивается прямо в мозг и совсем разбивает нестройный ход мыслей. — Что, прости? Я не расслышал, дорогая, — Рик просто не может не уточнить. — Морти — он, скорее всего, бета, как и его отец, — дочь замолкает, а он смотрит на неё, как на полную дуру. Переводит взгляд на мальчишку, возвращает назад к дочери. «Да вы тут все ебанулись, что ли?!» — хочется заорать ему, но он только сдержанно кивает. Потом, он разберётся со всем этим потом. — Бет, давай хотя бы не за столом... — зятёк недоволен затронутой темой. — Хорошо. Ох, да ёбамать, как трогательно! Его дочь, талантливая сильная альфа, носительница его генов — замолкает, чтобы не обидеть своего ранимого ущербного муженька. Смотреть на этот фарс нет ни сил, ни желания, и учёный утыкается в свою тарелку. Ужин проходит в полной тишине. Никто не решается заговорить, а Рику это и не надо. Он в рекордное время справляется со своей порцией, щедро запивая еду из фляжки, небрежно поставленной прямо на стол. Целует в макушку Бет, без слов благодаря за ужин. Ужин, вкуса которого он совсем не почувствовал, как и не почувствовал вкуса алкоголя, а это уже вообще ни в какие рамки. Уже в дверях он слышит робкий, нерешительный мальчишеский голос: — Мам, а деда Р-рик... он и правда учёный? — Конечно, милый, самый настоящий. Самому настоящему учёному хочется удавиться, чтобы не чувствовать этого несвойственного ему подросткового волнения и более, чем сильной заинтересованности, вызванных несуразным пиздюком — его родным внуком. Ну, или хотя бы сбежать, сбежать и никогда не возвращаться в этот дом, насквозь пропахший вкуснейшей коричной выпечкой, запах которой, кроме него, похоже, никто не замечает. Но он насильно заставляет себя сесть за верстак и заняться работой — пока он здесь, дому нужна защита, и система килл-ботов сама себя не настроит. *** Утро начинается с ужаснейшего похмелья. Щека прилипла к столешнице, и приходится приложить усилия, чтобы поднять гудящую голову. Видимо, он вчера немного переоценил свои силы и вырубился прямо за работой. Н-да... Голова взрывается пульсирующей болью, и в такт с этой пульсацией сотрясается дверь. Блядь, в этом доме вообще когда-нибудь бывает тихо?! — Да! — рявкает Рик, распространяя вокруг волны недовольства и ненависти ко всему живому. Он искренне надеется, что это Бет пришла спасти его со стаканом воды, а лучше, чем-нибудь покрепче. Но в гараж вслед за открытой дверью врывается ёбаная сладость, а затем входит и мальчишка с подносом в руках. — Ма-мама, мама попросила принести тебе завтрак... И куда, куда... — пацан вертит головой, ища место для подноса. Рик смотрит на него, вдыхает полной грудью и буквально чувствует, как вверх по пищеводу поднимается отвратительная волна тошноты. Он пытается сглотнуть этот мерзкий ком, но становится только хуже. Рик Санчез весь, практически насквозь пропитался этим запахом, и хуже всего, что он не может ему сопротивляться. Он хочет повалить этого малолетку, сделать его своим прямо на бетонном полу, прокусить нежную кожу на шее и пометить собой, своим запахом, желательно навсегда. «Какое, на хуй, навсегда? Ты ебанулся совсем на старости лет?!» — голос разума изо всех сил старается достучаться до поплывшего сознания. — Пош... пошёл нахер отсюда! — еле выговаривает Рик. Но в собственных ушах голос звучит громоподобно. В этих словах столько злости и желчи, что мальчишка вылетает за дверь, как пробка из бутылки. — И дверь за собой закрой, — чуть тише, уже спокойнее произносит учёный. Вздыхает и всё-таки поднимается, направляясь к двери — пацан сбежал. Толкает носком ботинка поднос, который тот уронил. Кофе разлился по полу неаккуратной кляксой, и его запах помогает немного прийти в себя. Дверь закрыта, и можно вернуться к работе. За столом его ждёт полное безобразие — бутылка повалена, и её содержимое разливается через всю столешницу мутной, зеленоватой рекой, заканчивающейся где-то на углу. На самом краю мокрого пятна стоит колба, придавливая собой насквозь мокрую записку. Рик аккуратно, стараясь не порвать, достаёт её и без удивления узнает почерк пьяного Рика: «Выпей — полегчает». Всего два слова, но у него нет оснований не верить пьяному себе. Выпив содержимое колбы, запив противный вкус остатками алкоголя, Рик отрубается без памяти моментально. Прямо так, неудобно сидя на кресле, лицом в стол.