Все оттенки боли

- Нет, - авторитетно заявил Яков Петрович, поднимаясь из-за стола ему на встречу, - это положительно никуда не годится. - Что? – немного сварливо поинтересовался Коля, чувствуя себя к концу дня и правда не лучшим образом. Возможно, ему действительно не стоило приходить сюда в полубольном состоянии, но упрямство взяло верх. По крайней мере, Коля считал, что это было упрямство. Видя его нерешительное топтание у двери, Гуро указал на софу. - Сядьте, - велел он, и Коля сел, хотя и выглядел при этом хмуро. Это выражение мгновенно исчезло с его лица, когда его лба коснулась рука с перстнем. Это длилось всего несколько мгновений, он едва ли успел ощутить прохладную поверхность крупного камня, а Яков Петрович уже отошел. Пользуясь тем, что психолог повернулся к нему спиной, Коля беззвучно выдохнул. Щелкнула дверца шкафа, и глядящий исподлобья студент увидел в руках Гуро аптечку, но не стандартную белую, а черный чемоданчик с зеленым крестом, какие чаще ожидаешь увидеть в машине. Николай молча взял предложенный термометр, без лишних слов оттягивая узкий ворот и засовывая его подмышку. Он сам пощупал себе лоб, но был тот просто теплым или горячим, определить так и не смог. Яков Петрович, расположившийся в кресле рядом и привычно сцепивший руки в замок, поинтересовался: - Где же это вы, Николай, умудрились простыть? Он не стал говорить, что еще даже зима толком не наступила, но одно то, что он не делал из происходящего драмы, уже радовало. - На остановке, - вздохнув, объяснил Коля, неловко поерзав на своем месте. Гуро только покачал головой. - Вам бы, Николай, иммунитетом серьезно заняться. - Я знаю, - ответил Коля. В голову ему пришло, что градусник может намерять в общем-то все что угодно, просто оттого, что он пошел бы красными пятнами в любой подобной ситуации. Сердце билось чуть быстрее, и он все еще слышал едва уловимый запах туалетной воды – тот же, что и в прошлый раз, когда его обнимали и прижимали к груди. Еще немного, чувствовал Коля, и у него лицо запылает как фонарь. К счастью, именно в этот подходящий момент градусник тоненько запищал. Гуро протянул руку вперед, и Коля отдал термометр, не сообразив самостоятельно взглянуть на цифры на дисплее. Но это было и не нужно: - Тридцать восемь и три, - озвучил Яков Петрович и, отложив градусник на столик, вновь повернулся к Коле, - вам, голубчик, с такой температурой дома лежать надо, пить таблетки и чай с лимоном. С трудом Коля выдавил из себя улыбку: - Обязательно с лимоном? – спросил он, пытаясь снизить уровень серьезности. - Обязательно, - кивнул Гуро с таким видом, что было понятно: он тоже немного шутит. - Ясно, - ответил Коля. Его короткий и бессмысленный ответ едва ли отсрочил наступившую тишину. Яков Петрович молча глядел на него, и сам Коля ничего не говорил, легонько постукивая пальцами по коленям. Он наблюдал за психологом краем глаза, но с каждой секундой ситуация казалась ему все более нелепой, заставляя его нервничать. Не зная, как разрядить обстановку, он было потянулся к сумке, но его остановила рука. Гуро не прикасался к его лицу, просто держал рядом, но было видно, что потянулся он именно за этим. - Что? – спросил Коля, избегая смотреть в глаза Якова Петровича и мысленно проклиная свое глупое сердце, учащающееся по поводу и без. - Что-то вы слишком бледный, Николай, - заметил Гуро, и его пальцы забарабанили по деревянному подлокотнику. - Я всегда бледный, - вздохнул Коля. Он не знал, что еще ему сказать и, сидя на софе, сейчас испытывал болезненную слабость и желание прилечь. Прав был Гуро, и термометр не врал. У него все-таки была высокая температура. Отсюда и вялость, и давящая усталость, и столь соблазнительно выглядящая подушка софы, пусть не слишком мягкая. Еще бы плед... - Да, - согласился Яков Петрович, - но не настолько же. Вы, голубчик, сейчас по цвету на снег похожи. Коля вздохнул и устало потер лоб. Нужно было забрать пальто из гардероба, одеться, дойти до остановки, проехать до метро и после десяти минут в вагоне добраться до дома. И конечно, на улице было не менее холодно, чем вчера. А вместо того, чтобы тащиться на улицу, ему хотелось услышать мягкий, чуть терпкий аромат туалетной воды, ощутить исходящее сквозь слой ткани чужое тепло. Нужно было заставить подняться себя, но вместо этого Коля только с трудом заставил себя оторвать от лица руки и кинуть взгляд на Гуро. Наверное, выглядел он как побитая собака, потому что губы у Якова Петровича кривились в подобии улыбки, а брови были на нахмурены. Такой взгляд Коле совсем не понравился, казалось, еще немного, и Яков Петрович потянется рукой в карман за ключами от машины. От этой мысли его бросило в краску, начало гореть лицо. - Не нужно меня отвозить. Как только эти слова покинули его, Коля сообразил, что сказал. Его рука сама собой потянулась прикрыть рот, и он с видом зачарованного взглядом змеи маленького зверька наблюдал, как на дне глаз Якова Петровича вспыхнули и погасли искры. - Я не это имел ввиду, - пробормотал он, но его оправдание прозвучало так неправдоподобно и жалко даже для его собственных ушей, что не приходилось сомневаться: Гуро ему не поверил. Куда уж дальше, с отвращением думал Коля, он уже казался себе героем мыльной оперы, этакой мамзель в беде. - Кто-то из вашей семьи сейчас дома? - спросил Яков Петрович. - Нет, - растерянно ответил Коля, все еще испытывая дикую неловкость и в тайне ожидая негативной реакции. – Я могу добраться домой сам, знаете ли. - Знаю, - кивнул Гуро. – Я не сомневаюсь в вашей воле, только в том, выдержит ли ваше тело упрямство, и окажется ли рядом с вами кто-то близкий в этот момент. Коля решил, что это греет, пожалуй, не хуже чая. Значит Гуро считает себя «близким», даже если только в противоположность «чужому» в смысле «безразличному». Значит, он ему по крайней мере не безразличен? Сердце Коли совершило кульбит, когда он увидел, что Гуро направляется к шкафу, и из него появляется алое пальто, то самое, которое Николай видел один-единственный раз, тогда в вестибюле промозглым осенним утром. Перекидывая через голову белую полоску шарфа, Яков Петрович повернулся к сидящему на софе Яновскому. - Спускайтесь вниз, Николай. Заберите свое пальто, оденьтесь и идите к парковке за основным корпусом.   ***   Вопреки всем опасениям, искать на огромной парковке машину самому Коле не приходится. Не хватало еще краснеть, объясняя, что он слабо разбирается в марках авто, в лучшем случае отличит Форд от Ситроэна, и только потому, что у обоих достаточно разные логотипы, и так уже сегодня выставил себя достаточным идиотом. Яков Петрович ждет его на краю парковки, его красное пальто сильно выделяется на фоне асфальтной серости и неброских цветов машин, которыми заполнена парковка. Коле впервые приходит в голову, что столь бросающаяся в глаза одежда может быть палкой о двух концах. И что он студент, который садится в машину к сотруднику университета. Идя по парковке вслед за Гуро и пользуясь тем, что Яков Петрович не видит, украдкой оглядывается по сторонам. Пары у большинства студентов закончились, и это объясняет и относительно большое количество пустых парковочных мест, и безлюдность. Это его успокаивает. Машина Гуро вовсе не красная, как можно было бы ожидать, а стандартного цвета металлик, и Коля с некоторым удивлением косится на Якова Петровича. Его замешательство вызвано еще и тем, что он не знает, куда ему сесть. В нерешительности он дергает пересекающую грудь лямку сумки, пока психолог как ни в чем ни бывало садится за руль, а затем, даже не вставив ключа в зажигание, тянется и открывает пассажирскую дверь переднего сиденья, глядя на Яновского молча, только вскинув бровь. Коля улыбается неловко, и так же неловко забирается внутрь, спускает на пол сумку. Только оказавшись внутри, он понимает, что совершенно себе не представлял, каково это - ехать в одной машине с человеком, с которым у тебя все непросто. Казалось бы, в чем проблема? Дело в том, что машина – это очень небольшое, замкнутое пространство, и Яков Петрович сидит в буквальном смысле на расстоянии вытянутой руки. Во время их ежедневных сеансов он часто располагается достаточно близко, но еще никогда Николай не ощущал себя подобным образом. Чтобы занять себя, пока Гуро колдует над приборной панелью, он ослабляет слишком тугой узел шарфа. Шарф у него темно-зеленый, того цвета, который пренебрежительно принято называть «болотным», а вот Коле этот цвет очень по душе. Напоминает о дне в лесу после дождя, когда яркие краски приглушены, но вместе с тем умытая природа очаровывает насыщенной палитрой темных тонов. И кроме того, это подарок, а Коля всегда отличался сентиментальностью. Мысли начинают замедляться и, несмотря на подступающую вплотную зиму, Коле кажется, будто если он закроет глаза, сможет увидеть мох под деревом и услышать тишину, которая бывает в лесу только поздней осенью, изредка прерываемую криком птиц и звуками, которыми живет лес. Словно в полусне, он сидит, откинувшись на спинку сиденья, и наблюдает из-под полуприкрытых век за убегающей под машиной дорогой. В машине неожиданно тепло, ему даже кажется, что тепло исходит от сиденья, а вовсе не от печки. Гуро водит отлично, и Коля подумывает даже сделать ему комплимент, руководствуясь простой логикой, что доброе слово и кошке приятно. Машина идет плавно, не так резко, как любил водить его отец, и такой стиль вождения как будто подтверждает шелковость характера этого небезразличного Коле человека. Но открывать рот Коле лень, он вообще готов ехать так сколь угодно долго, только в горле подозрительно скребет, и на данный момент это его единственная печаль. Он пару раз отваживается бросить взгляд в сторону, ему удается рассмотреть поближе фактуру алой ткани, но его глаза встречаются с чужими и он молниеносно отводит взгляд, будто его застали за чем-то непристойным. Еще одно маленькое открытие – это перчатки, кожаный край которых можно видеть из кармана алого пальто. Но он замечает это поздно, и как раз тогда, когда он размышляет о том, кожаные они или нет, впереди вырастает колин дом, и с плавным толчком машина останавливается. Коля понимает, что они уже на месте, и что за время поездки они с Гуро не сказали друг другу ни слова (ну, кроме адреса, конечно). Гнетущей тишины, правда, тоже не было. И тут Николай делает то, в чем он всегда был неподражаем. Открыв дверь машины, он ставит ногу на поребрик и уже переносит вес, одновременно вылезая и выпрямляясь в полный рост, и почти тут же выпадает наружу. Он болезненного столкновения с асфальтом его коленки спасает то, что он успевает повиснуть на двери. Недоуменно глядя себе под ноги и убеждаясь что здесь даже нет льда, Коля смущенно поворачивается, чтобы поблагодарить и попрощаться, но вместо этого остро чувствует тишину, которая всегда наступает внезапно, когда глушат мотор. Яков Петрович хлопает дверью, но вроде не сердито, Коля глядит на него одновременно недоверчиво и восторженно. Потому что незачем забирать с заднего сиденья портфель с документами и щелкать сигнализацией, если ты только собираешься высадить незваного пассажира. Гуро между тем натягивает перчатки и с явным интересом оглядывается вокруг, хотя смотреть тут в общем-то не на что. Несколько высоток домов, одни поновее, другие более старые, забитая парковка, посыпанные песком тротуары, сиротливо глядящая детская площадка в десяти метрах. - Ваш? – интересуется Гуро, кивая головой в сторону колиного подъезда и, получив односложный ответ, идет вперед. Спохватившись, Коля быстро догоняет, подстраивается под его шаг рядом, ненавязчиво показывая дорогу. Уже стоя в неярко освещенной кабине лифта (еще более тесной, чем салон машины), он лихорадочно соображает, в каком именно была состоянии квартира, когда он уходил сегодня утром. Дома и правда никого, он понимает это, только перешагнув порог, и уже отчасти от этого ему становится спокойнее. В прихожей царит полутьма, и Коля этому даже рад. В темноте, когда за каждым твоим действием не следят темные глаза, легче кинуть сумку на пол и стащить кроссовки, наступая носком одной ноги на пятку другой. А потом Коля щелкает выключателем, попутно разматывая шарф. Яков Петрович у него дома – что может быть сюрреалистичней? Все равно что встретить превозносимую прерафаэлитами Фею Титанию в современном небоскребе. Яков Петрович обводит прихожую одним долгим взглядом, который в итоге замирает на Николае, и сердце у того начинает колотиться быстрее. - Будете чай? – спрашивает Коля, почти ожидая услышать отказ, но Гуро вежливо кивает: - Да, пожалуйста, - и деловой портфель оказывается на столике трюмо, трость, словно так и надо, повисает на вешалке, а дальше завороженный Коля отрывается и не смотрит, идет на кухню, на ходу расстегивая пальто, кажущееся громоздким в помещении. Чертыхаясь и мысленно ругая про себя Машу, которая снова оставила кувшин фильтра пустым, набирает воду, и пока она капает, лезет за Гринфилдом в шкаф над плитой. Найти что-то сладкое в доме, где живут четыре женщины, нереально, а предлагать Гуро суп он не решается. В его глазах тот слишком возвышен для столь прозаических вещей, хотя умом Коля понимает, что это бред, и в поисках жаропонижающего открывает организованный под аптечку ящик стола. Не проходит и двух минут, как Яков Петрович присоединяется к нему на кухне. - Голубчик, - несмотря на обращение, голос его звучит далеко неодобрительно, - таблетки на голодный желудок не глотают. Вы себе так язву заработаете. На этот раз очередь Коли открыто вздыхать. Он обреченно откладывает в сторону упаковку жаропонижающего и вместо этого несет свое пальто в прихожую, а потом щелкает, наконец, кнопкой электрического чайника. Пакетики в чашках, нужно пару минут, чтобы тот заварился, а Яков Петрович в это время рассматривает кухню. Впервые с момента, когда Коля понял, что он ведет домой гостя, он начинает подозревать Гуро в «психологических штучках». Эта мысль отчего-то его огорчает, и он мстительно лезет в холодильник за кастрюлей супа. Если не угостит Гуро, то сам поест, таблетки-то выпить надо, и в горле неприятно першит. Яков Петрович явно думает так же, потому что когда Коля выныривает из холодильника с кастрюлей, его лба вновь касается ладонь, и на этот раз он послушно замирает. - Надо еще раз померять, - говорит Гуро, и Коля легко соглашается.