Все оттенки боли

В этот день Коля идет домой так медленно, будто тащится. Эмоциональная буря, пережитая в кабинете Гуро, оставляет его выжатым, словно пресловутый лимон. Глаза его устремлены на дорогу, поэтому когда его окликают, он не сразу соображает, куда смотреть. Оксана стоит у дверей кафе, алый шарф крупной вязки продуманно-небрежно свисает с ее плеча, в руках – одноразовый хлипкий стаканчик кофе, от которого уже не поднимается пар, и, глядя на девушку, Коля никак не может сообразить, что она здесь делает. Возведя глаза к небу, словно вопрошая, за что ей все это, староста картинно вздыхает и, подхватив медлящего сокурсника под руку, тащит его внутрь кафе. Колокольчик слишком громко звонит над ухом, и раньше, чем Коля успевает сказать, что он ничего не хочет, в руках у него оказывается такой же горький, невкусный кофе. Со стороны Оксаны это щедро, и очень странно, так что Коля весь деревенеет от пришедшей на ум догадки. Едва дыша, он опускает кофе на стол, не желая выдать себя вновь начавшими трястись руками, и вопросительно смотрит на девушку. Она же здесь не для того, чтобы узнать у него про Гуро? Коля не такой дурак, чтобы трепать языком, после пар он всегда делает такой замученный вид, что его медлительность списывают на усталость. Но у них тут не братство поэтов, да и в мушкетеров нынче играть немодно, сейчас каждый сам за себя, так что после быстрого прощания все расходятся – тем более, что им в разные стороны. Только Тесак обычно увязывается за Оксаной, провожая ее до автобусной остановки. И хотя сначала Колю это немного расстраивало – трудно признать, но у него были кое-какие надежды на университет в этом плане – теперь он этому даже рад. Потому что когда аудитория пустеет, совсем несложно выскользнуть и пройти к лестнице в дальнем конце коридора на последний этаж, где расположен кабинет Гуро. И сейчас он лихорадочно пытается сообразить, на чем же он прокололся. Оксана прихлебывает зловонную жижу, которую Коля-то и кофе бы не назвал, даже не подозревая, какие мысли крутятся в голове у ее друга. - Послушай, - говорит она наконец, опуская стаканчик на стол, - ты должен мне помочь. - Что? – говорит Коля, удивленно сморгнув, - помочь в чем? Оксана смотрит на него несколько секунд, словно оценивая, достоин ли он, а затем доверительно произносит только одно слово: - Тесак, - и у Коли сразу падает с сердца камень. - Тесак, - повторяет он с таким облегчением, словно это слово дает ответ сразу на все вопросы, - Тесак... а что с ним? – спрашивает он, когда первая секундная эйфория проходит. - А ты ничего странного не заметил? – спрашивает Оксана, и по ее тону Коле сразу ясно, что все, что надо, он уже успел прохлопать. - А что я должен был заметить? – обреченно тянет Коля, уже чувствуя, что его куда-то вот-вот втянут. - Да все, - говорит Оксана и, не видя на лице однокурсника понимания, берется перечислять, загибая наманикюренные пальчики, - до остановки меня не провожает, все время в облаках - будто от тебя набрался, кстати, и опаздывает на лекции. И главное, – тут Оксана делает большие глаза, а Коле отчего-то хочется рассмеяться, - он все отрицает. Не сдержавшись, Коля фыркнул, и Оксана сразу поджала губы. - Ну мало ли, - говорит он, - может проблемы у человека какие. Дома, - и на тон тише предполагает, - ну или в личной жизни. Оксана хмыкает. - Надо выяснить, - говорит она, и при этом смотрит на Колю как голодная ищейка на кусок свежей вырезки. - Зачем? – упирается Коля. Он искренне считает, что у всех есть право на свои личные тайны. Даже если эти тайны грозят вот-вот вывалиться из шкафа, в котором уже нет места и створки не выдерживают их обилия. Он вообще очень серьезно относится теперь к личной жизни, не только из-за бесцеремонной прямоты отца, которой он всегда молча противился, и не из-за порезов на руках, которые, как он всегда считал, были его личным делом. Если в первом пункте декларации о правах человека идет право на жизнь, разве это не значит, что он волен распоряжаться ей так, как ему хочется, и добровольно отказаться от нее в определенный момент? То же касается и его тела, это просто частность. Но даже оставляя эти два значительных момента в стороне, теперь у него есть третья тайна, которая щеголяет в алом пальто. Еще полчаса уходит на препирания. Коля не хочет участвовать в «расследовании» Оксаны, как она сама это называет, но она давит, упирает на то, что это может быть что-то серьезное. - Тесак – простой как грабли, его же обмануть как нет ничто, может его втянули в дурную историю, - вещает Оксана, и Коля, повторяя сегодняшний жест Якова Петровича, поднимает руки в капитулирующем жесте. Он хочет согласиться раньше, чем в разговоре речь дойдет до наркотиков или оружия. Он костерит Оксану половину дороги домой, и еще пуще, когда не успевает на свой автобус, а следующего ждать пятнадцать минут. Стоя на холоде, Яновский кутается в намотанный поверх пальто шарф, и думает об этой встрече. Он совсем не волнуется за Тесака, хоть и не знает причины его странного поведения. Тесак может и прост с виду, но совсем не глуп, Коля это знает. И думает, что рано или поздно они узнают о причине, даже если ничего не будут предпринимать. Теперь перед ним стоит другая важная задача: ему надо избегать Оксаны и быть вдвойне осторожным со своими визитами в кабинет Гуро. Он практически уверен, что староста ошибается в своих опасениях относительно Тесака, но она девушка, и непостижимым образом может сделать вывод из деталей, на которые он и внимания не обратит. О чем не думает медленно превращающийся в сосульку Коля, стоя на остановке, так это почему Оксана ждала его без малого два часа возле университета, при этом не задав ему ни одного вопроса касательно такой задержки.

***

- Какого... – выдает Бомгарт, когда взяв его под локоть, Коля не слишком галантно тянет его за собой как на буксире, хотя «тянет», конечно, преувеличение. Лева крупный, а вот Коля наоборот, тощий, но тот идет за ним следом, а значит можно вздохнуть спокойно. Оксана глядит на него пираньей, и Коля уворачивается от нее, словно от снаряда. Что поделать, это издержки его плана по избеганию старосты. Он простужено шмыгает носом и лезет в карман джинсов за уже потерявшим всякий приличный вид носовым платком, и это, очевидно, удерживает Леву от расспросов – ну, хотя бы на время. Может он и не был согласен с Оксаной, но невольно присматривался к Тесаку. Тот, казалось вел себя как обычно, болтал, шутил, исправно писал конспекты. Единственным отличием было то, что он не увивался за Оксаной как раньше, не глядел на нее влюбленными глазами, не провожал тоскливым взглядом половину ее движений. Эту его часть, казалось, просто намертво отсекли, словно и не было ее никогда. Но эту странность Коля считал скорее положительным явлением. «А что, - думал он, - может и правда девушка появилась, и все взаимно, конечно это лучше, чем так». «Так» означало, что Оксане внимание Тесака льстило, однако на ухаживания его она не отвечала. Стоило отдать ей должное: она не пользовалась имевшейся у нее властью, хотя могла. Это от нее вполне ожидалось окружающими, но Оксана вела себя по-другому. Коля даже мысленно готов был вычеркнуть ее за это из списка стерв. Однако взаимности не было, и чисто с практической точки зрения Тесаку стоило прекратить, что он и сделал, пусть и неясно по какой причине. Остаток вчерашнего дня Коля провел дома в обнимку с термосом и учебниками. В горле першило, из носа лилось, но температуры не было, и чувствовал он себя в общем-то неплохо, нужно было только не разболеться. Оля только снова пошла в детский сад, а мама – на работу, так что не хватало ему еще принести домой заразу, чтобы все начали болеть, как часто случается в больших семьях. Когда мысли о Тесаке наконец перестали занимать его голову, он вспомнил о Гуро. Все-таки было что-то хорошее в той убогой кофейне и продающемся там вареве, раз он сумел забыть ненадолго о произошедшем в кабинете. Не то, чтобы он хотел забывать, но это было необходимо, чтобы отдалиться от чувств, еще слишком сильных на момент, когда он выходил из универа. Коля никогда не считал себя плаксой или нытиком. Да, эмоции имели над ним определенную власть, бОльшую, чем над окружающими, ранили его сильнее, оставляли отпечаток глубже в его психике, но он все же умел с ними справляться. Главным правилом здесь было не допустить бури. Делай что хочешь, расслабляйся как можешь, но не давай метафорическим тучам собираться над своей головой. Потому что если буря грянет, то ее останется только пережить, ни усмирить, ни прекратить ее на середине уже не получится. И Яков Петрович, словно в сказке про кашу из топора, создал ее буквально из ничего. «Домашним заданием», которое Коля назначил сам себе, был анализ произошедшего. Не стенать, как он выставил себя в очередной раз слабаком и нюней, а серьезно подумать. Он должен был во что бы то ни стало понять, откуда она взялась. Собственно, над этим он и размышлял весь свободный вечер. Выводы были неоднозначными, и Коля колебался в своем желании обсуждать их с Яковом Петровичем. Дело было даже не в стеснении – что он, тургеньевская девица, что ли? Проблема была в том, что теперь в его понимании это все было сильно завязано на самом Гуро. Его отношения с отцом всегда были сложными. Коля никогда не задавался вопросом, любит ли его отец: сначала, пытаясь заслужить эту любовь хорошими отметками и тем, что доступно детям, он не понимал, что делает, ему просто хотелось, чтобы отец был им доволен и, погладив по темным волосам, как однажды Коля видел в гостях в семье у отцовского сослуживца, просто гордился им, пусть и не говоря ни слова. А когда опытным путем Коля наконец понял, что это ничего не дает, думать о любви было уже поздно, потому что он и отец были на совершенно противоположных полюсах. Возможно, доживи Василий Афанасьевич до момента, когда повзрослевший Коля стал бы готов к разговору как зрелый человек, это могло бы чуть-чуть что-нибудь да изменить, но история не знает сослагательного наклонения. Он умер раньше, чем Коля сумел разрешить свои вопросы. Поэтому даже не было ничего удивительного в том, что ему приходилось решать эти всплывшие вопросы сейчас. Странно, что этого не произошло раньше, но в школьной среде не было никого, кто мог бы привлечь его внимания. Зато в университете он сумел отыскать подобную фигуру – человека, который легко, как ни в чем ни бывало, занял в его сердце место отца, расположился там так же вольготно, словно в кресле собственного кабинета. И Коля совершенно не знал, что с этим делать. И он не мог не чувствовать последствий. Визиты к Гуро были ежедневными, пять на два, так сказать, и он никогда так не прислушивался к интонациям в чужом голосе, не ловил малейшие изменения в выражении лица. Было ли это заметно со стороны? Коля знал ответ на этот вопрос, и он заставлял его неумолимо краснеть. Но и отказаться от этих встреч он тоже не мог, потому что теперь уже не хотел, напоминая сам себе «и хочется, и колется» из старого анекдота. Оставалось только осторожно обходить эту тему стороной.