Vanitas

Две недели спустя.

Международный аэропорт «Инчхон».

Нейтральный сектор.

      В зале ожидания стоит гул из голосов людей, механических оповещений о приближающихся рейсах и скрипов колесиков чемоданов по вылизанному уборщиками полу. Настолько громко и мучительно, что скривиться от боли, опустив голову, — это малое, что она может сделать, дабы ощутить мизерное ощущение отпуска от такого родного ощущения переломаности всего тела.       Как же утомительно…       Стискивая пальцы на ткани черного пиджака, Розэ выпускает тяжёлый выдох, но вместо ожидаемого упокоения или хотя бы жалкого намека на спокойствие чувствует лишь то, как всё внутри начинает медленно закипать, задевая нервы и так отчетливо ломая кости, что еле срослись.       Удивительно то, как старая привычка игнорировать боль стала жалким подобием, стоило ей отравить не только тело, но и разум, душу она отравила задолго до иглы. Губы прикусывает с желанием заглушить голос бешеной псины, что каждый чертов день языком окровавленным облизывает разум с одним четким планом: превысь, сорвись, умри.       А Розэ бы сорвалась не думая, если бы могла себе позволить вновь пережить всё то, что осталось в Токио. Всё то, что осталось в памяти сумасбродной кореянки с удивительными познаниями в медицине и ничуть не меньшей зависимостью от утреннего косяка и баночки холодного чху-хай.       И одно дело, когда ты знаешь, кого проводить до могилы, за ту боль, что ты испытал, другое дело, когда причиной этой боли являешься ты сам. Можно ли зависимость считать селфхармом? Розэ не уверена что вообще когда-либо будет способна себя понять в той мере чтобы ответить на данный вопрос.       Каждый шаг дается через силу, но она вынуждена держать лицо, ведь в Сеуле никто не потерпит её слабости. Пак Чеён как-то услышала, что «Москва не верит слезам», Сеул же — «не терпит слез и не верит боли».       Неискаженная реальность неприятна настолько, что попросту сил на дыхание не хватает, и этот невнимательный мужчина, пихнувший её в плечо, тем самым выбивший сумку, тому подтверждение. Спину едким взглядом раздирает, представляя, как выкачает спинномозговую жидкость, чтоб после замешать коктейль, так, чисто для улучшения координации, раз он не способен следить за своим телом.       И правда… родной дом.       На выдохе она тянется к упавшей сумке, но не успевает согнуться на 90 градусов, как слабость сковывает тело колючей проволокой. Голова кружится, заставляя морщиться, дабы сжатием век прийти в себя, но Чеён лишь сильнее теряется, когда, открывая глаза, видит не исцарапанный пол, а лакированные туфли от Baldinini.       — Госпожа Пак.       Этот чертов вылизанный до блеска хрусталя голос.       Чеён даже не может нормально разлепить веки, но устремляя свой помутневший взор на волевую шею, острый кадык и такие знакомые черты лица, пытается изобразить на лице подобие чего-то саркастичного, но выходит только косой оскал, прилипший к её лицу надменной маской.       — Джин.       Вновь. Она вновь назвала его по имени, но вместо отчаяния, надломленности в её интонации лишь надменность, перемешанная с щепоткой заметной глазу усталости.       Розэ не было два месяца. Два месяца тишины от неё и кровавой бани на улице. Сокджин похоронил столько товарищей, почти умер вместе с ними, но горсть земли на крышку гроба кинула Пак Чеён, что теперь стоит в окружении беспокойных горожан с белыми волосами волнами, спадающими чуть ниже груди, смотря на него так, как будто ничего не было.       Как будто ей всё равно на то, что посеял её уход.       Сумка смятая валяется на белоснежном, но исцарапанном от колесиков чемоданов полу, а Розэ, видя такие до боли теперь приятные черты лица, не может отделать от ощущения могильного холода у себя уже не за ухом, а глубоко внутри. Казалось, секунда, и он бросится на неё, с размаху впечатывая кулак в осунувшееся лицо, но он стоит, и ни один мускул его лица не дернулся.       А Сокджину не нужно причинять ей боли, ведь он и так знает, что теперь будет. Не нужны ножи, пистолет или кулак, достаточно одной фразы. Фразы, что наконец сломает её перекошенный оскал, оставив на лице осознание её ошибки.       — Отец вас ожидает, — как самый четкий удар в район солнечного сплетения, как самая яркая вспышка понимания — она, блять, вернулась.       Вернулась туда, где гончая беснуется, туда, где крови больше, чем положено, туда, где души загубленные вонзают в её проклятую кожу шипы. Вернулась и не почувствовала легкости или отчаяния, Розэ почувствовала лишь разлагающий ком жажды крови под глоткой, что всё никак не уймется в своей настырности — выползти и насладиться, забытым за месяцы мазохизма, садизмом.       Ким Сокджин ожидал чего угодно, но не эту ядовитую усмешку и прищур глаз, сравнимый с самым грозным и до безумия высокомерным ударом. Вмиг все доводы о ней стали абсурдными, словно не было той ночи на крыше, не было череды безжалостных, но опрометчивых убийств в её исполнении. Словно она была всё той же Розэ — гончей, не имеющей лица и не чувствующей угрызения совести.       Не боится. Не сломлена. Всё с такой же прямой спиной, хоть и видно, как её сложно выпрямить ноющие и пульсирующие мышцы. Всё с тем же оскалом и скошенной головой. Даже в том, как она впихнула ему свою сумку, был тот самый забытый за год протест.       А Розэ просто убита и похоронена где-то за границей возможного существования, так смысл теперь бояться наказания смерти.

Что ж… время расплаты.

      Вспышки стробоскопа, чьи-то губы на коже, как самые болезненные ожоги, запах пионов без намека на промерзшую ядовитую вишню, такие сладкие слезы чище самой чистой родниковой, и его проклятые руки по локоть в её сладкой драконьей крови.              Только не ты…       Вскакивая, Чонгук старается утихомирить сбившееся с ритма сердце, только выходит откровенно неудачно. Голову запрокидывает, впечатываясь затылком в изголовье, только это ни черта не прибавляет понимания того, что он только что ощутил. По венам словно раскаленный металл протекает, заставляя морщиться и неуверенно сгребать брови к переносице, ровно так же, как пальцы сгребают и без того смятые простыни.       Взгляд от стены отводит куда-то влево, где россыпь каштановых волос на подушке, уж слишком настырно привлекает внимание, только вот чем дольше Чон смотрит на оголенное тело, украшенное следами его зубов и рук, тем больше убеждался, что это не она ничегошеньки не помнит. Чертова алкогольная амнезия наряду с таким чудовищным желанием испить чего-нибудь по-настоящему бодрящего, только вот нет напитка, способного утолить его жажду.       И сколько ни ищи то, что поборется с жжением в глотке, всё равно встретишь с жестокой реальностью, где то, что так необходимо, его же и убивает. В Чонгуке «должен» горит уже не синим пламенем, оно тлеет, оставаясь в радужках чем-то поистине омертвляющим, ведь не может человек испытывать такое безумное желание — обладать, но отпустить.       Он точно спятил в тот день, когда проснулся в её объятиях, а после, узнав о пропаже гончей, не рискнул коснуться вновь. Пак Чеён всегда уходила феерично, теперь же она забрала с собой их бесчеловечность, ведь нет смысла ломать людей, когда главный зритель потерял интерес, а, быть может, они все ощутили желанную свободу.       Так почему же, видя Её на приемах по правую руку от брата, он не мог подавить в себе приступ садизма и, как умалишенный, мечтал вцепиться в кожу, лишь бы она обратила на него внимание? Почему он скатился? Заперся в кабинете, днями напролет глотая виски, что ненавидит, а после просыпался не с ней от чертовой безнадеги?       «Это больно, Чонгук. Чертовски больно. Хочешь сломать — ломай, но не касайся того единственного, что я бы хотела сохранить для…» Для кого, Суён? Я должен был сломать тебя до того, как ты вновь пустила в меня свои корни, до того, как обратила в послушного пса, не способного укусить кормящую руку.       Бляшка ремня скрежетом царапает подкорку взвинченного головного мозга, заставляя его пригнуться к полу, но лишь для того, чтобы, подцепив упаковку презерватива, кинуть на её отвратительно белую тумбу. Не для того чтобы задеть… себе доказать что она для него ничего не значит. Наскучившая игрушка, что его действий не достойна; жалкая ноющая девчонка с небесными волосами; Чертова драконья подачка…       Ему просто нужно забыть, как прекрасна её спина, когда она стоит на его кухне, только вот Чонгук скорее поверит в свое полное и безвозвратное безумие, чем в то, что она реально стоит на его кухне…       — Что ты здесь делаешь? — басит молодой человек охрипшим от сна голосом, стараясь размять затекшую шею, что сейчас ощущается как монолит его осознания, что он, черт возьми, рад видеть её осанку.       Девушка выпускает усталый выдох в кастрюлю, сглатывая избыток слюны, но не из-за страха, а из-за банальной задумчивости, что поглотила её в момент убаюкивающей тишины.       — Ты не выходил на связь трое суток, — констатирует факт девушка, слегка вильнув головой, от чего завязанные в конский хвост синие волосы соскользнули с плеча. — Так как ключ-карта от твоей квартиры есть только у меня, Хосок-ши попросил проведать.       Ощущая невесомое прикосновение к выпрямленным прядям, Суён замедляет речь, но не сильно придает этому значения, позволяя мужчине играться с её волосами, пока острейший нож в руке нарезает спаржу на тонкие полосы.       Пару оглушительных в тишине движений лезвия по доске хватает для того, чтобы она, набрав в легкие воздух, продолжила:       — И напомнить, что сегодня важное мероприятие по поводу давнишнего проекта по слиянию, на котором будут присутствовать все… вплоть до Глав кланов, приближенных к Собранию.       — Брат хочет, чтобы я засветился на столь «важном мероприятии», лишь для того, чтобы опровергнуть слухи о моей болезни?       Опершись бедром на столешницу, Чон залпом осушил стакан с водой, что так услужливо стоял поодаль от неё, но руку из волос не достал, невесомо прощупывая, то насколько они гладкие. Накручивая слабо, так чтобы не причинить боль, лишь для того, чтобы на своих фалангах познать всю мягкость небесных колец.       — Понятия не имею, — равнодушно ответила миссис Чон, палочками выложив листья базилика в тарелку, но так и не подняв глаза на молодого человека. — На завтрак джук со спаржей и кимчи из базилика, заправленное соевым соусом.       Щелкая колесиком зажигалки, Чонгук прикрывает веки, дабы вертлявый дым не попал в глаза, включает вытяжку, а после, вобрав в легкие достаточное количество никотина, запрокидывает голову. Слабость по всему телу разливается с ароматами цветения вишни в конце зимы, но Чонгуку впервые за полтора месяца действительно спокойно.       И это спокойствие — не переизбыток эмоций до этого, это удивительная нуга усталости наряду с убаюкивающей аурой девушки, что теплотой своей могла согреть даже недостойного её взгляда.       Действительно, дракон, только не злобный, не тот, что людей жрет, золото охраняя, а маленький спутник главного героя какой-нибудь популярной фэнтезийной манхвы. Но Чонгук не герой, и фентезийного в нем ни грамма, лишь остывшее безумие в ожидании возвращения черного пламени.       Удивительно то, как исчезновение гончей ослабило ошейник из колючей проволоки на его шее, но его это совершенно не радовало. Чонгук словно дышать начал, только каждый вдох как через аппарат ИВЛ ощущается. Потому-то он каждый день пару роксов виски пропускает, просыпаясь во власти тел, что совершенно его не интересует.       Её исчезновение повлекло слишком явные перемены.       И главная перемена — чертова Пак Суён, что теперь с гордостью носила фамилию Семьи Хорани. Только гордостью от неё не пахло, лишь ощутимое на кончиках пальцев принятие. Девушка просто похоронила сестру, в тот же момент осознав, что в глазах их общего отца и намека на интерес к ней нет, и интерес его угас не с печатью в документе о браке, а ещё до её рождения.       15 января Пак Тэхо лишился своего единственного ребёнка, более Йонг не выходили на сцену, позволив мелким группировкам омывать трущобы кровью, а Тиграм заправлять Сеулом, обгладывая останки Медведей.       — Выпей таблетки и прочти документы…       Его холодные пальцы на теплом подбородке и такое знакомое чувство тревоги в глубине души, что сейчас, подобно загнанному в угол зверьку, сжимается. Суён, может, и выглядит холоднее январской ночи, дня, когда всё пошло коту под хвост, но страх в его присутствии испытывать не перестала. Губы сжимает, отводя глаза от его пронизывающих и обжигающих, но не может упустить момент, когда он еле заметно цокает.       — Актриса из тебя никудышная, — как-то слишком добродушно фыркает брюнет, опуская голову, от чего влажная челка настырно лезет в глаза. — Раз до сих пор дрожишь от одного моего прикосновения, — чуть холоднее подмечает, наслаждаясь никотином так, словно это то самое нужное сейчас запрещенное. — И я уже говорил: смотри мне в глаза, когда я…       Металлический шелест и кухонная сталь, охлаждающая его кожу. Чонгук от неожиданности сглатывает, ощущая, как от движения гортани по шее стекает тонкая струйка крови, окрашивая морду чернильного тигра в алый. Время действительно удивительно, и та, что раньше не переносила насилия, научилась правильно держать нож.       — Ты, кажется, забыл о субординации, — на манер мужа проговаривает, ослабляя руку на рукояти ножа у его глотки. — Я не твоя очередная шлюха, а жена, так что напомню: не прикасаться ко мне, когда тебе вздумается.       Чонгук хмыкает, указательным пальцем отодвигая лезвие, что, как и в их первую ночь, лишено упорства, но удивительным образом наконец умудрился разорвать кожу. Суён, не чувствуя ни удовлетворения, ни вины, откладывает холодное оружие на столешницу лишь для того, чтобы открыть мультиварку и положить порцию джута в тарелку.       Все её действия настолько отточены до автоматизма, что колкий взгляд на плечах едва ли может затронуть то, что внутри неё рыдает в ужасе. Чонгук с ухмылкой стирает следы крови, слизывая бордо с большого пальца, пока она совершенно равнодушно расставляет тарелки, стараясь не думать о том, что впервые смогла его ранить. Только для Чонгука раны — обыденность. Раны от Чон Суён — новый скрытый фетиш, ведь только этим она наградила его за такое ценное теперь ожидание.       — Ты изменилась, — с улыбкой замечает молодой человек, смакуя вкус крови, что пробуждал в нем далеко не человеческие мысли, — всё больше напоминаешь сестру, — глазами свои каждое движение ловит, довольно добавляя: — Су.       Чон ловит то как вздрагивают девичьи плечи, как она теряет контроль над дыханием, как пальцы на тарелке начинают дрожать, но голос девушки непреклонно холодный:       — Как позавтракаешь, выпей таблетки и не забудь изучить документы по поводу представителей кланов, приглашенных на мероприятие.       Нервно тугой хвост поправляет, только вот Чонгук, поймав это действие, опасно соскальзывает с локонов на шею, а дальше — идеальная оголенная спина с едва видными позвонками, уходящими под шелковую ткань драпированного платья. Суён не любила откровенно открытую одежду, но чем дольше она в семье Чон, тем меньше в её гардеробе бежевого, белого и серого, всё больше черного, откровенного и сверкающего.       Суён чувствует жар его тела, но не рискует сбежать, впиваясь пальцами в стол, что скрежетом ножек пробуждает ненужные ей сейчас воспоминания. Каким бы уставшим Чонгук ни был, он остается её личным диким зверем. Панический вздох глотает, когда его пальцы в волосах путаются, но не для того, чтобы с размаху перепечатать лицо к поверхности, а мягко, почти невесомо забрать резинку, усыпав её хрупкие плечи стянутыми до этого прядями.       — Мне так больше нравится, — вкрадчивым голосом на ухо выдыхает, запуская по коже табун предательских мурашек, способных вырваться из-под кожи надоедливыми букашками.       — Закончил? — не оборачиваясь интересуется Су, на корню душа панику от чрезмерной близости.       — Нет, — его холодные пальцы волосы за ухо заправляют, но девушка от соприкосновения их кожи чуть ли не воет от подступившему к горлу комку ужаса, — Сколько времени?       — Четыре часа дня, — с каждой секундой Чон Суён мечтает очутиться где угодно, но не здесь, — Чон, мне…       Он, как всегда, плюет на ее просьбы, пальцами пробегаясь по позвонкам, а Су от этого все слова на дно желудка роняет, что от страха скручивает в пояснице. Не находя в своей голове и жалкого намека на разговор, Суён замирает в попытках абстрагироваться, а, возможно, она та единственная, кто понимает его чуть лучше, чем он сам. Понимает, что ему сейчас не нужно сопротивление, не нужен ответ, лишь самоотверженное подчинение, способное заглушить зов росомахи внутри.       Чонгук истязал её даже в те моменты, когда не причинял боль. Даже когда пальцами до конца застегивал молнию, оказывается, расстегнутого платья. Чонгук истязал её тем, что был обманчиво нежен.       Вздыхая полной грудью такой сладкий аромат пионов с вишней, молодой человек пропускает довольную усмешку, когда та, не выдержав напора, непроизвольно громко сглатывает, чуть ли не ломая ногти об поверхность, в которую вцепилась из-за страха упасть вниз.       — Ты, кажется, хотела сказать, что тебе пора? — ехидно интересуется, когда она, собравшись с мыслями, убаюкивает предательскую дрожь в ногах.       Сам позволяет сбежать, упиваясь каждым импульсом задушенного страха, а, быть может, этот страх — единственное, что дает ему повод чувствовать себя всё тем же Чоном.       Отпихивая его одной рукой, девушка спешит к коридору, но не успевает сделать и пару финальных шагов, как слышит его тихий смех, вынудивший обернуться. Чонгук смеется, прикрывая рот рукой, плечи подрагивают от рваных глотков кислорода, и впервые в его смехе нет издевки, он словно обычный парень, питающий любовь к опасным татуировкам.       Только вот Чон Суён не понаслышке знает, кто он такой.       — Я заберу тебя из бара после сдачи курсовой, — довольно оповещает брюнет, ловя её искреннее удивление наряду с вполне логичной паникой, захватившей зрачки. — Не просто же так ты сегодня так роскошно оделась, и не забудь изучить документы.       Суён брови к переносице сводит, едва видно щурясь, тем самым вербально показывая, что совершенно не понимает, как это между собой связано.       — По дороге мне вкратце расскажешь главное, не могу же я посетить столь значимое мероприятие без своей жены.       — Вынуждена отказаться, — отрезает Суён, перекрещивая руки на груди с четким ощущением межреберной невралгии от его слов. — У меня есть планы после бара, и ты в них не входишь.       — Тебя же Хосок послал? — пусто уточняет Чонгук, пропуская мимо все слова, что вполне ожидаемо могли задеть его самолюбие. — Так вот… Сама будешь ему объяснять, почему я не присутствовал на встрече.       — Ведешь себя как ребенок, — опрометчиво злобно рычит девушка, не боясь получить наказания в виде твердых пальцев на глотке, но вместо агрессии Суён получает лишь расслабленное лицо, что закидывает в рот базилик, ожидая смирения.       Стараясь достучаться до понимания мужа, Суён руки на груди перекрещивает, но, понимая, что нет смысла вести ментальные переговоры с безумцем, сдается с тяжелым выдохом:       — Я тебя поняла, увидимся вечером.       Как только входная дверь хлопает, Чон пробегается взглядом по трем лежавшим на столе таблеткам, ощущая на плечах тяжесть чужого тела, что наконец решило покинуть спальню. Оглаживая напряженные мускулы, девушка, опираясь на стол, раздвигает ноги с таким откровенным намеком, что Чонгуку блевать охота.       — Не знала, что у тебя есть прислуга, — мурлыкает спутница ночи, щекой потирая его плечо и так ловко хватая спаржу из чужой тарелки. — Миленькая, но эти голубые волосы… Так по-детски.       Грубая хватка на углах челюсти заставила девушку взвизгнуть, больно ударившись бедром об стол, что от напора его тела практически вошел в кость. Чонгук не знает, откуда в нем эта злоба, но, утеряв нить вишни, он как будто утерял контроль над своим телом.       — Кто разрешал тебе открывать рот? — брюнет слышит, как скрипит кожа под натиском, но ничего, кроме раздражения, не ощущает.       — Я… — пищит девушка, стараясь отцепить пальцы от своего лица, вместе с тем как мольбы помиловать распыляют огонь внутри тигра, — Прошу, Гук…       Цокнув, Чонгук отшвырнул девушку от себя, из-за чего она споткнувшись об собственные ноги, упала на колени, что, разбившись, окрасили паркет в алый.       — Убери за собой, — с ухмылкой рыкнул Чонгук, закинув таблетки в рот, что хрустом отчетливо намекнули на поломанность женских костей в случае неповиновения.       В ужасе, сдирая кожу с рук вместе с маникюром, девушка кинулась вытирать следы крови ладонями, но, почувствовав его приближение за спиной, замерла подобно тушканчику в попытках притвориться мертвой. Его дыхание коснулось плеча вместе с тем, как он, проведя подушечками по коже, оттянул лямку лифчика, чтобы после отпустить, оставив на смуглой коже алый след.       — Хотя я передумал…       Грубо шоколадные локоны на пальцы наматывает, слабо потянув голову на себя, тем самым вынудив упереться затылком в свою грудь, лишь для того, чтобы прошептать на ухо такое ядовито-злобно:       — Исчезни с глаз моих, — сильнее кожу головы сжал, одним только натяжением локонов призвав заглянуть ему в глаза, — ты меня поняла?       Шатенка спешно закивала, почти что на корячках ринувшись к двери, когда он, раскрыв ладонь, скучающее оглянулся, взяв палочки со стола.

Как бы обманчиво ни было мурчание тигра, он всегда остается хищником.

      — Помоги…       Ох, этот промозглый низкий голос, что пробуждает в Чеён внутреннюю истому от недостатка чего-то живого, похожего на сердце. Он тянется окровавленной рукой к её обуви, но гончая остается непреклонной, наблюдая за тем, как его кровь просачивается сквозь ссадины на идеальном лице.       Каштановые волосы мокрыми от пота локонами липнут ко лбу, подобно тому, как липли всегда, стоило им остаться наедине больше чем на пять минут, но даже это впервые не вызывает в Чеён эмоции. Она голову на бок скашивает, сжимая рукоять ножа, от чего кожа краснеет, но это мало помогает ей выбрать из лап реальности и сделать шаг к нему.       — Розэ, прошу…       Он умоляет, надломленно, с кровью на губах, только вот на гончую никогда не работали мольбы. Даже Его. Они для неё как сладкая нуга, как самый вкусный алкогольный коктейль, замешанный с проклятой кровью.       Безличный наемник вонзает нож куда-то в район печени, а он, сжимаясь от боли, надрывно кричит, оглушая покрытое тьмой пространство. Сжимая ладони, он пальцами собирает грязь с пола, пытаясь унять дрожь, закусывая усохшие губы, ведь теперь он попросту не мог позволить себе кричать, когда она возвышалась над ним.       Как она не могла позволить ему сорвать стон с своих губ.       Розэ улыбки не скрывает, когда, поборов скованность, всё же решает опуститься на корточки, подперев подбородок рукой с зажатым охотничьим ножом. Через боль взгляд на неё поднимает, смотря своим йодом вглубь истинной тьмы, а она, не выдержав и трех секунды его откровенности, вонзает нож в бетон между средним и указательным пальцем раскрытой руки.       — Прости.       Розэ болезненно ухмыляется, сжимая рукоять настолько сильно, что кожа скрипит.       — Нет, Тэхён.       Кондиционер морозит кожу, а она, приоткрыв веки от надоедливого перелива света фонарей за окном, сжимает челюсть, смотря на улицу так, словно там до сих пор мог быть Ота. Только поймав пару вывесок на родном языке, Чеён запрокидывает голову с ноющей от жесткости двери щекой, тяжело вздохнув.       Как часто она видела этот сон? Достаточно, чтобы сойти с ума не посредством ломки. И если раньше она воспринимала его как кошмар, теперь это было не что иное, как надоедливое сновидение. Потирая веки, она сквозь пальцы рассматривает роскошный салон Мерседеса, останавливаясь в уложенных волосах телохранителя, но не замечает, как он, подавшись банальной профессиональной привычке, изучает её через зеркало заднего вида.       — Вы в порядке? — без должного интереса спрашивает Сокджин, придерживаясь регламента, вбитого в него не клинками, а внутренними установками.       — Да, — как-то слишком отрешенно отрезает Розэ, приспуская пиджак с плеч из-за охватившей её тело лихорадки и тем самым открывая телохранителю вид на сходящие синяки и неровные швы.       Облегающий бадлон без рукавов пережимает поступление кислорода, но Пак, не придавая этому значения, наблюдает за убаюкивающими сменяющимися пейзажами города. Чеён не нужны глубокие географические познания для того, чтобы понять, куда они едут. Не в главный офис, а в загородную резиденцию. Чертово поместье смерти, где в подвале задушено сотни душ, но там же выросла Розэ.       Поистине страшное место, где Пак Тэхо снимает с себя личину человека, представая дьяволом во плоти.       Вспоминая то, как броско смотрелась её кровь на мраморном полу, Чеён еле заметно косит губы в улыбке, но тут же ощущает, как ребра сковывает плетенная боль. Та самая, от которой хотелось выть от недостатка яда в крови и боязни ощутить зуд в изгибе предплечья.       Можно ли считать, что она завязала, если последняя доза коснулась её вен десять часов назад? Но не та, что фракталы на веках рисует, а та, что всего лишь заглушает физическую боль от увечий. Розэ тоже не знает, но зуд всё равно выедает внутреннюю сторону щеки.       — Вы уверены, что сможете?.. — вновь подает свой голос телохранитель, но поймав её грозный взгляд в зеркале растягивает губы в тонкую полосу.       — Джин.       Вновь. Вновь его сокращенное имя, слетевшее с её припухших от зубов губ. Словно намеренно нарушает субординацию, пока он стойко придерживается известной всем иерархии Семьи. Сокджин старше Чеён на семь лет, но он должен говорить с ней формально, она же, будучи младше, не соизволила даже добавить шепотку прошлой формальности.       И в этом нет неуважения, причина куда глубже, потому Сокджин принимает эту перемену без привычной раздражимости.       — Я в порядке, хватит, — протянула Пак, подперев подбородок ладонью и отвернулась к окну, где проезжающий мимо сверкающий Dodge пробудил вполне логичный вопрос: — Где моя машина?       — Спустя две недели после вашего исчезновения её нашли сожженной в Тоджоне, — на автоматизме отвечает как будто изначально знал что именно этот вопрос будет первым.       Блять.       — Ясно…       Заметив то, как девушка нырнула в карман пиджака, выудив колбочку с белоснежными таблетками, что, сыпанув на руку, она сразу же закинула в рот, Сокджин решил отметить:       — Через пятнадцать минут будем на месте.       — Знаю, — отрешенно отвечает, всё же соизволив пояснить: — Расслабься, это просто транквилизаторы.       Прикрыв веки, Чеён не почувствовала угрызения совести за её небольшую ложь, ведь скажи Сокджину, что это обезболивающее и ближайшие пятнадцать минут он будет ехать, обливаясь потом, в ужасном осознании, что она, как всегда, превысила дозировку. А Чеён впервые не превысила, но ему это знать необязательно.       Удивительно, но единственный человек, которому Чеён никогда не лгала о потребляемых препаратах, — это не Юнги и даже не Дженни, это чертова Хан Сохи, что за время их общения вполне можно было наречь падшим ангелом-хранителем.

***

      В помещении тошнотворно пахнет плесенью с жалкими попытками заглушить старость стен опиумными благовониями, что на трезвую были невыносимы, но сейчас удивительно расслабляли разум. Прислушиваясь к шуму воды из-под крана, Чеён, лежа на задрипанном плетеном диване, старается унять дрожь во всем теле, но получается лишь, свернувшись калачиком, обнять себя руками в жалких попытках подавить это хотя бы физически.       — Знаешь в чем твоя проблема? — подает голос ангел-хранитель, пока пепел дымящейся в зубах сигареты слетает на пыльную столешницу.       — В зависимости? — иронично парирует блондинка, пока пронизывающая боль окутывает еле живое тело то холодом, то жаром.       Сохи смеется, не скрывая притворства в голосе, как всегда выдерживает паузу, пока Розэ, устремив взгляд на маленький импровизированный журнальный столик, рассматривает откровенный бардак: зажигалки, пустые пачки из-под сигарет, пепел, ошметки зиплоков и остатки порошка вместо пыли, какие-то вырезки из японских газет, манга как подставка под пустые бутылки с дешевым саке, но куда более интересны погнутые ложки и такие соблазнительные иглы, и пофиг, в чьих венах они раньше были.       Пак Чеён просто жизненно необходимо вмазаться, но она, царапая кожу, кусает кончик языка, ощущая металлический привкус как что-то новое и родное.              — Ты всегда молчишь, даже когда боль выворачивает тебя наизнанку ты предпочитаешь держать лицо, дабы никто не мог использовать это против тебя, не думая что так делаешь себе только хуже.       Впервые Розэ задумывается без искр ломоты мозга, смотря куда-то сквозь пальцы, покрытые мелкими царапинами. Она молчала не из-за боязни перед кем-то открыться, Розэ просто никто никогда ни о чем не спрашивал, а обременять кого-то своими мыслями для неё было ниже собственной гордости.       Да и что изменится, если она скажет, что ей больно? Что её ломает? Что его образ под веками всё тоньше, и это её пугает. Ничего. Лишь содрогания воздуха, ведь она не изменится. Ведь ей не нужно спасение и чьи-то советы.       — Люди же не для оправданий придумали психологов, — слишком добродушно по сравнению с тоном, каким она говорила до этого, проговаривает девушка, отщелкивая ключ алкогольного напитка и присаживаясь на пол ровно напротив лица Розэ. — Так что, Розанна, просто говори.       — Что? — девушка действительно не знает, что стоит сказать, ведь в голове такая каша, что все иероглифы с лишними черточками.       — Не знаю, — Сохи вновь задорно улыбнулась, от чего глаза превратились в две щелочки, а раздраженная Розэ недовольно сжала челюсть. — О чем хочешь… но можешь начать с того, что ты сейчас ощущаешь, по типу: «Мне так хуево, что я готова приложить тебя утюгом и сбежать в поиске дозы».              Закончив свой монолог всплеском рук, Хан самодовольно уставилась на девушку, сложив руки на своих коленках, пока журнальный стол неприятно упирался в районе лопаток. Розанна задумчиво уставилась куда-то вверх, сморщив нос в попытках найти слова, что полностью отразят те чувства, что её охватывает. Только чем дольше она думала, тем больше осознавала, что незакалённый в насилии мозг Сохи сегодня даст трещину.       — Ладно, я думала…       То, что последовало дальше, не пройдет ни одну адекватную цензуру, потому оставим данные воспоминания в неведении. Только вот чем больше звуков излагал рот гончей, тем шире открывались глаза Сохи. Ей не впервой слушать откровенный бред из уст девушки, но когда этот бред связан с тем, как правильно… Впрочем, неважно.       А я-то думала, что худшее, что я могу услышать из твоих уст, это то, что труп лучше топить, обмотав колючей проволокой, чтобы тело набухло, разорвалось и пошло на корм рыбам…       — Лучше молчи, — поставив в сторону банку с алкоголем, вызвавшую приступ тошноты, Сохи незамедлительно отвернулась в попытках забыть то, что ей сказали, а именно, прицениться, достанет ли эта игла до участка мозга, отвечающего за память. — У тебя что в голове, прямая связь с Дьяволом?!       — Я и есть Дьявол, — в шутку пугающим голосом выдала Розэ, пальцами скользнув по плечам девушки, что тут же вздрогнула, тем самым скинув их с себя.       — Ой, заткнись.

***

      Розэ пропускает косую усмешку воспоминаниям, ощущая, как машина начинает сбавлять скорость, заезжая на территорию, огороженную высоченным каменным забором, тем самым вынуждая её скинуть морок недавнего прошлого и приоткрыть глаза. Ловя извилистость металла чугунных ворот, Розэ опускает глаза, замечая, как из-под каменной крупной плитки пробивается жесткая трава, не подозревающая, что растет там, где всё пропитано запекшейся кровью.       Чертовски знакомый двор, причем чертовски дословно.       Выходя из машины, девушка кивает телохранителю в знак благодарности, присаживаясь на капот лишь для того, чтобы поджечь сигарету, устремив взор куда-то, где детские воспоминания запечатаны с отвратительным шипением подкорки головного мозга.       Белые розы кустами изгороди ограждают цокольный карниз. Розэ бы удивилась изменившимся вкусам отца, если бы не знала, как обожают эти цветы трупное разложение. Темно-серый фасад с выступающими к заостренной крыше камнями пробуждает легкие ностальгические думы о том, как отвратительно было встречаться с ним лицом. Ещё более отвратительные воспоминания хранят мрачные боковые эркеры, а там, за тяжелыми черными шторами и французскими окнами, прячется маленькая Чэён в ожидании отца, не зная, что дальше он подарит ей только тьму и умение смывать кровь с рук.       Здесь каждый шорох кажется мертвецки пугающим, а тишина — не менее грозной, чем шум колышущихся от ветра деревьев.       — Ностальгия? — интересуется телохранитель Ким, разделив акт курения, на что Розэ вздрагивает, слетая с очертаний острых башен с шипами на шпилях.       — Нет, — встав, отрезает Пак, отряхивая запылившиеся из-за капота брюки. — Найди Тайгу с Хеином и займитесь вопросом перевозки груза.       Смиряя девушку взглядом, мужчина пару минут борется с желанием отказаться, но, сдается в волнах её заметно укоротившихся волос.       — Я вызову вам машину.       Наградив телохранителя сдержанным кивком, Чеён тушит окурок об ближайшую клумбу, твердым шагом направляясь к каменной лестнице, ведущей прямиком к массивной входной двери из черного дуба. Преодолевая многочисленные коридоры, девушка лишь раз замедляет шаг, дабы побороть несвойственное желание мазнуть взглядом по старым фотографиям.       Она выросла в этом доме, только теплоты детских воспоминаний не ощущает, лишь знакомый холод ауры идущего впереди господина Чхве — молчаливого великовозрастного дворецкого, чья фамилия — это единственное, что о нем известно. Призрака этого дома, по своей сути, Харона, проводящий путников в последний путь.       Склонив голову, дворецкий открывает одной рукой дверь, пропуская девушку в просторный кабинет, залитый холодным светом от напольной лампы. Рассматривая сначала бархатные шторы за спиной отца, Пак убирает руки в карманы пиджака, ожидая своего часа, пока мужчина, склонившись над документами, изучает понятные лишь ему сведения.       — Я думала, место нашей встречи в подвале, — опрометчиво, нагло излагает блондинка, пока мужчина, держа осанку проверяет документы, дабы не перейти к сути разговора раньше положенного.       — Прекрати мне дерзить, Розэ.       Девушка ничего не отвечает, ровно так же, как и не меняется в лице на столь привычный для неё ответ. Удивительно, но вполне привычное в его владениях ожидание не ощущается напряженным, напротив, чем дольше она длится, тем меньше её волнует то, чем может окончиться эта встреча.       Стоит, шею разминает, но стоит ей прикрыть глаза и устало выдохнуть, как мужчина, поставив последнюю печать, поднял глаза. Розэ заметила бы, как сдвинулись его брови от отвращения, если бы её это волновало, если бы она сама не знала, что выглядит, мягко говоря, не так, как её привыкли видеть.       — Знаешь, — начинает, плечи расправляя, а Чеён только от его голоса хочется скривиться, да так, чтобы выхаркать его же спесь из себя, — когда я был ребёнком, я часто с родителями посещал собачьи бои, думаю, для тебя не секрет, что твой прадед поднял свой капитал на ставках и подпольных боях, и его совершенно не волновало, кто на ринге — люди или собаки. Важно лишь то, сколько денег они принесут, — не получив должной реакции от дочери, Тэхо опустил глаза, ударив кончиком пера по столу. — Так вот, однажды он мне сказал: «Какой бы выгодной ни была собака, если её нельзя приручить, она бесполезна».       Выждав паузу Глава Семьи поднял глаза на девушку, что за весь монолог ни разу не позволила себе изобразить какую-либо эмоцию на лице.       — Как думаешь, что он делал с псами, которых не мог приручить и которые не приносили ему деньги?       — Забивал, — без единой тени сомнения, ведь она прекрасно знает, как они ведут дела, как она сама их ведёт.       До скрежета костей одна семейная черта.       У Розэ в глазах удивления нет, у Тэхо чёткое понимание того, что в ней и намёка на Ханну не осталось. Её глаза всё той же формы, но в них от теплоты ничтожное ничего, и, как бы прискорбно это ни осознавать, никогда и не было. В Чеён ничего от матери, а вот от отца у неё перечень поистине ужасающих качеств.       Перед Пак Тэхо всё та же высокомерная гончая, только он видел Чеён насквозь. Видел малейшие изменение. Ему не нужны были информаторы, чтобы увидеть в мальчишке, не боявшегося посмотреть ему в глаза, того, кто сможет её сломать. Потому он и не удивлен взгляду, что более не жалил холодом, он кричал об одном — убей меня. Раз и навсегда.       — Что ты хочешь от жизни?       Для Пак Чеён этот вопрос — удар ниже гортани, настолько ментально ощутимый, что дышать она более не может, затрачивая все силы лишь бы не изобразить на своем лице болезненное разочарование. Что ты хочешь? Не чувствовать тот спектр эмоций, что возрождаются в ней, стоит веществам отпустить. Вылечиться, только от этой болезни — нет лекарства. И болезнь эта — не любовь, это унылое существование без цели и идеи.       Он не был ошибкой. Он был её чёртовым спасением в океане уныния. Как жаль, что у них всего один круг на двоих, а значит, кому-то придётся пойти ко дну, иначе потонут оба.       — Тебя никогда не волновали мои желания, так почему сейчас тебя это интересует? — оскалившись, проговаривает Чеён, сжимая кулаки в карманах пиджака до побелевших костяшек.       — Не можешь придумать ответ? — разочарованно вздыхает мужчина, откидываясь на спинку кресла. — Так глупо с моей стороны надеяться на твою разумность, когда тебе от жизни ничего и не надо. Розэ — ты абсолютно безнадёжна, а твои единственные таланты — жрать наркоту и убивать, и то в последнем я очень сильно сомневаюсь, ведь ты не смогла убить того, кто тебя предал и растоптал за жизнь другого человека.       Розэ бы тихо усмехнулась, но внутри всё настолько оглушительно громыхает, что злоба сама ползет к губам, искажая их в болезненном оскале.       — Исчезни с глаз моих, — потерев переносицу, рыкнул мужчина, не желая более видеть её лицо, — и не смей появляться на Собраниях, пока я полностью в тебе не разочаровался.       — Разочаровался? — надломленно повторила Пак, склонив голову, отчего локоны упали на лоб. — Безнадежная? Единственные таланты? — с каждым словом Розэ всё ближе к письменному столу, только голос всё тоньше, всё разрушительнее. — А разве ты не этого хотел? Спроси себя, Тэхо, что было бы с твоей империей, если бы не было меня? Кто бы за тебя ловил пули, пока ты непринужденно потягивал виски, играя в покер и обсуждая, как идут дела, зная, что я за твоей спиной убиваю тех, кто хоть на миллисекунду помыслит против тебя?       — Ты слишком много на себя берешь, — поморщившись прохрипел мужчина, склонив голову влево.       — Я бы взяла больше, если бы ты не захотел сделать из меня монстра, способного перегрызть тебе глотку.       — Не понимаю, о чем ты, — равнодушно кинул мужчина, встав с места, дабы в его руке оказалась пачка сигарет, лежавшая поодаль.       — Ты действительно думаешь, что я не знаю?..       — Что?       У Розэ ребра гудят, но не от нахлынувшей ярости, не от отчаяния или желания вцепится в отцовскую глотку, а от осознания — она его точная копия. Во всех его словах, действиях и взглядах она видит себя, и, раз он не понимает слов, она объяснит по-другому.       — В детстве я часами просиживала в дедушкиной библиотеке, читала старые записи, способы выуживания информации и многое другое, и знаешь что я обнаружила? За всю свою маленькую по сравнению с Пульгасари историю у Семьи Йонг никогда не было двух глав одновременно, а это, на минуточку, около 200 лет, пять поколений, если не брать в учет, что ты являешься шестым поколением, вошедшим на эту должность в двадцать четыре года, — мужчина еле заметно напрягается, уходя большим пальцем под кожу запястья, — Знаешь, почему нашу семью считают самой кровавой в истории?       Доставая пистолет из кобуры на талии, гончая укладывает его на стол, следом второй, что она предпочитала носить для подстраховки, и лишь когда гравированный белый металл касается дуба, решает продолжить словами:       — Не из-за того, что дед умывал кровью испанские острова, не из-за твоего расстрела шестилетней давности. Нет. А потому что мы можем передать власть, только умыв руки кровью предшественника.       Перепрыгивая через стол, Чеён врезается в грудь мужчины коленкой, из-за чего тот отшатывается к окну, но не успевает сориентироваться, как тонкие пальцы впиваются в рубашку, локтям давя на ключицу.       — Хочешь сдохнуть? Так у нас с тобой много общего, отец.       Перехватывая руку, мужчина ладонью пихает гончую в лицо, но та с разворота делает выпад ногой, останавливаясь в миллиметре от лица с едкой и насмешливой улыбкой. Издевается, показывая, что даже напав первой, она может себе позволить играться с ним. Приняв это за своё личностное оскорбление, мужчина жесткой хваткой окольцовывает лодыжку, откидывая от себя, из-за чего Розэ приходится сделать кувырок через стол, приземлившись на ноги.       Сделав пару шагов назад, гончая скинула пиджак, что, упав у ног, оголил покрытую ссадинами и шрамами кожу рук.       — Глупая девчонка, — цокает Тэхо, зеркаля действия дочери, а именно, кидая пиджак на стул.       — Мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее, — ухмыляется блондинка, облизывая губы, что, кажется, впервые за долгое время ощутили влагу, только эта влага — собственная кровь. — Давно хотела размять твои дряблые кости.       Подцепив носком ботинка ткань, Розэ запускает его в лицо отца, только тот, предугадывая подобное, отбил его рукой, ожидая выпад кулака, только вот та предпочла сделать подсечку, что вполне возможно, была бы успешна, если бы последние несколько месяцев Розэ занималась тренировками, а не самобичеванием.       Блять, это стоило ожидать.       Ловя смачный удар с ноги в лицо, Чеён блокирует его запястьем, только вот не выдерживает силу, отлетая с четким пониманием, что только что её собственный кулак рассек бровь.       — Ты серьезно думала, что сможешь меня одолеть в твоем-то состоянии? — фыркая, интересуется мужчина, на что Розэ, сплевывая кровь, встает на ноги. — Ты, кажется, забыла, что борьбе тебя обучил я.       — Завались.       С левой ноги в лицо бьет, но тот, блокируя удар, самодовольно хмыкает. Розэ, что и не собиралась застать отца столь жалким ударом, разворачиваясь, переносит весь вес на правую руку, по инерции пробивая блок другой ногой. Не ожидая подобного акробатического финта, мужчина за рассеченную бровь хватается, смотря сквозь пальцы на девушку, что не выглядит и минимально уставшей, но максимально самодовольной.       — Этому, кстати, меня обучил Юнги, — кровь с губы слизывает и улыбается так, что даже у старого дракона кровь кипит от желания свернуть ей шею. — Так уж и быть, дам волю старости, нападай.       — Тебя погубит твоя собственная самоуверенность, — хмыкает глава Семьи Пак, закатывая рукава блузы.       Розэ на его высказывание одобрительно хмыкает.       Пропуская пару ударов в корпус, девушка перелетает через стол, роняя кожаный стул, что изгибами врезается в поломанные ранее ребра. Шикнув, блондинка с секунду старается прийти в себя, но, чувствуя хватку на вороте кофты, понимает, что Тэхо решил привести её в чувство ударом лопаток об шкаф, что, пошатнувшись, свалился бы на неё, если бы она не успела отскочить.       Да, пойти на отца в таком состоянии было не лучшая её идея, хотя за последнее время хороших идей у Пак Чеён было ничтожное количество, но эта, черт возьми, стоила того. Ведь то, как выглядел отец, не описать словами, в крови, с перекошенной ухмылкой, такой похожей на её. Тэхо нравилась боль, нравилось наносить удары и видеть то, что ему ещё кто-то может противостоять. Это пробуждало в старом драконе былой азарт, затухший в стенах многочисленных переговорных и кабинетов.       Они дерутся не ради идеи, свободы или же уважения. Они бьют увесисто, вкладывая в удары гнев, оставляя ссадины и пачкая мраморный пол лишь в назидания дня, когда оба осознали свой блеф. Лишь для того, чтобы пробудить шевеления спящего змея.       Кровавая терапия Семьи Йонг, не более и не менее.       Очередной блок кулака сопровождается пинком поддых, из-за чего Розэ влетает в стену, желает продолжить, только дуло её собственного пистолета остужает пыл, когда мужчина, задыхаясь от нехватки кислорода, стягивает затянувшийся в пылу сражения галстук.       — Убьёшь меня своим же подарком? — отдышавшись, едко интересуется дочь, на что тот склоняет голову, опуская глаза вниз, где в его печень целится нож.       — С каких пор ты полюбила ножи? — на манер дочери парирует дракон, перекручивая пистолет на пальце так, что рукоять направлена ей.       — С тех самых как ты нацепил на мой затылок мишень, — без обиды бросает, сдувая упавшую на глаза прядь.       Принимая оружие из рук, Розэ убирает его в кобуру, нагибаясь к валяющемуся на полу пиджаку, с прискорбием осознавая, что поясница от многочисленного столкновения с мебелью отвратно ноет, а голова кружится настолько, что тошнота маячит в глотке.       Тэхо же, незаметно прихрамывая, валится на поднятое им же кожаное кресло, запуская руку в волосы для того, чтобы их растрепать.       — Я, быть может, и не знала прадеда, но как-то прочла в его дневнике, что «нас называют Йонг лишь из-за того, что мы восстаём из пепла своих предков», — не оглядываясь, решает пояснить Чеён, закинув пиджак себе на плечо. — Но знаешь, отец… Я давно гончая, а не дракон.       Смотря в потолок чрезмерно долго, мужчина хмыкает:       — Ты же понимаешь, что выход из Семьи — вперед ногами?       — «Мертвые не умирают», — с улыбкой напоминает, — это, кстати, твои слова.       Дверь кабинета защелкивается удивительно тихо, а вместе с этим, чуть обождав, Тэхо поддаётся приступу глухого смеха, рвущегося из грудины. Разочарован? Безнадёжна? Розэ — его лучшее создание, только она могла намеренно пропускать удары, будучи в таком плачевном состоянии, для того, чтобы показать, что она не согласна. Что она не подчинится его молчаливой воле, а между этим она же распылила в нем пламя, распылит, что давно угасло.       Самый большой талант гончей — оживлять в других бесчеловечность.       Опершись на изгородь, Чеён стягивает пальцы на ребрах, жмурясь от разрастающейся сквозь обезболивающие ноющей рези в районе грудной клетки. От ломоты хочется не то чтобы блевать, хочется голову с плеч себе снести, да так, чтоб на тарелочки Люциферу принести и не задумываться о том, как же отвратительно ей сейчас в своем теле.       Телефон, что до этого находился у господина Чхве, так как в поместье не допускается никакая записывающаяся техника, неожиданно вибрирует, из-за чего Розэ, сплюнув желудочный сок, сощурилась, дабы сквозь расплывающийся мир прочитать: Центральная голова а.к.а заебал Груз у нас.

Шах и мат, с ухмылкой токсичнее горного лавра.

      Прикрывая глаза папкой с чьим-то явно скудным делом по сравнению с деяниями Семей, Намджун старается абстрагироваться от шума, только выходит откровенно плохо, с элементами тошноты от чудовищного похмелья. Ему совершенно точно стоит бросить пить, только вот брось он, и желание жить уменьшится на 50%, а значит, уйдет в минус.       И если раньше он выпивал стопку 40-градусного соджу в день, то теперь в его рационе виски с эспрессо — два к одному, замешенное в фляжке, причем «два» в этой формуле далеко не эспрессо. Дело медведей сдвинулось с мертвой точки, только вот ловить с него нечего: ни цветка, ни справедливость, лишь объедки на барском столе Тигров и Драконов.       Морщась от разлагающих мыслей наряду с отвратительнейшим состоянием, Намджун смотрит на экран телефона так, как будто пару десятков минут назад он не сломал стекло давлением своих ослабевших пальцев. Да, дело далеко не в похмелье, а в разговоре, что уничтожил его, не оставив и камня от желания жить.       Длинные гудки, что уже несколько десятков минут взвинчивали уставший мозг, впервые за долгое время сменяются на полнейшую тишину.       — Тэ?       Ответа не последовало, лишь тяжелый выдох, сравнимый с тем, как человек выдыхает дым с четким намеком отправить на три веселые буквы собеседника.       — Чего тебе?       — Серьезно? — по ту сторону связи слышится отборный матерный визг и скрип резины по асфальту, — Ты два месяца от меня морозился, а теперь говоришь «чего тебе?»       — У меня нет времени слушать твоё нытье, — щелчок зажигалки оглушительно больно бьёт по перепонкам, а быть может дело не в этом, а в пропитанном ядом голосе, застревающем где-то на подкорках головного мозга, — говори быстро и по сути.       Намджун тяжело вздыхает, вновь устремляя взор на сверкающие крыши, что в полумраке отдают таким монолитным отчаянием, что хочется вздернуться на кондиционерах, да так, чтобы труп навсегда остался в назидание самому себе, ведь более он никому не нужен.       Но Ким Намджун сам отрекся от своей нужности.       — Я…       И на что я надеюсь, блять? Намджун брюки на бедре кулаком стягивает, не замечая, как дрожат пальцы, сминая черную затертую ткань.       — Тэ, я не знаю что произошло, но прошу тебя перестань себя топить, я всегда готов выслушать и поддержать, мы же друзья…       — Друзья? — звучит настолько черство, что Намджун неосознанно сводит брови к переносице, прислушиваясь к словам, что рискует навсегда остаться в его памяти. — Не неси хуйни, мы совершенно разные, нам было удобно и комфортно друг с другом, не более. Не знаю, что ты там себе придумал, но оставь меня в покое и живи себе спокойно, сеульский мальчик.       У Намджуна внутренности в чертов морской узел скручиваются, у Тэхёна голос даже не дрогнул ни на миллисекунду его чертового монолога.       — Когда ты вернешься?       Молчание. Пронизывающее, сковывающее, заставляющее сглатывать слюну и поджимать не только губы, но и пальцы ног, которые в секунде от отморожения из-за холода и дешевых кроссовок, что он носит третью зиму подряд.       — Возвращайся домой, — внутри всё как будто печет от горечи собственного желудочного сока, из-за чего Намджун позволяет себе на секунду задержать дыхание, дабы не провалиться под землю, где, как оказалось, закопано всё то, что ему дорого.       И закопано не им, а человеком, что он считал своим другом, братом, единственным истинно близким живым существом. Только Тэхён не живой, он даже больше не существо. Человек, что дотронулся до тьмы, и эта тьма не Розэ, а его собственное гнилое нутро, ведь души он был лишен изначально.       Зачат во лжи, вырос во лжи — и сдохнет в ней же.       — Я и так дома, — Намджуна коробит от женских голосов на фоне, от смеха, от визга толпы, но больше всего его выворачивает от голоса Тэхёна, что звучит холоднее самой глубокой впадины океана, самой промерзшей душе что обволакивает горло, — Не звони мне больше и раз и навсегда уясни: мы друг другу никто.       В Намджуне будто обрывается всё, он ожидает длинные гудки, но на той стороне динамика — лишь размеренное дыхание с еле уловимым намеком… Нет, просьбой о попытке его спасения, но Ким Намджун впервые не знает, что сказать, млеет от тишины в своей голове, от распирающей его на части осознания — он никогда не был ему другом.       По крайней мере, Тэхён никогда так не считал и его равнодушие тому подтверждение.       — Я отключаюсь.       Мужчина ещё с минуту смотрит себе под ноги, держа телефон у уха, надеясь услышать глухой смех друга, но там лишь гнетущая тишина, мягко проникающая в разум.       Их пути просто разошлись. Тэхён вернулся в Тэгу, он же остался в Сеуле. В конечном счёте всё так и должно было кончиться. Ким Намджун вырос в Сеуле, он из богатой семьи, его собственное падение было лишь его прихотью. Образ жизни Тэхёна — это не прихоть, это то, что по праву нитью реальности связывает, ему не стать нормальным, как бы он ни старался.       — И это твой путь?       В пустоту кидает, не надеясь услышать ответ на вопрос, что никогда не достигнет своего адресата.       — Простите, что? — удивленно интересуется сослуживец, пока зависший в воспоминаниях Намджун пусто пялится в экран давно потухшего телефона.       Пару раз моргнув, детектив Ким скинул одну ногу со стола, на котором удобно устроился, спрятав телефон во внутренний карман полицейского жилета.       — Говорю: «Кофе, как всегда, дерьмовый», — сымпровизировав, с натянутой улыбкой отвечает Ким, для наглядности подняв пластмассовый стаканчик с бледно-коричневой, еле теплой жидкостью.       — Да… — неловко подтверждает молодой офицер, опершись рукой на тот самый автомат с кофе.       — В кофейне по соседству делают неплохой карамельный латте, — улыбается Кван, стряхивая влагу с лацканов черного пальто, пока сослуживцы смотрят на женщину с неподдельным непониманием.       Ни для кого в БОВД не секрет, что Кван Наын никогда не славилась нужной наблюдательностью по отношению к коллегам, но то, с каким равнодушием она сообщала, что в соседской дизайнерской кофейне «неплохой карамельный латте», зная, что жалования едва хватает на полноценный обед, действительно было уморительно. И именно что уморительно, потому что на печаль уже не хватает сил.       Намджун пальцы в отросшие волосы запускает, борясь с ментальной скованностью гортани, но вместо ожидаемых слов слышит только свой собственный тяжелый выдох из грудной клетки.       В его голове столько мыслей, и ни одна не касается работы.       Не об этом он должен думать, не этот разговор прокручивать в голове так, словно это записи допроса Ли Кёнсу. Намджун смог устроить встречу Госпожи Кицунэ и господина «я сын своего отца, но в программе свидетелей не прочь поучаствовать», только эта встреча чуть не лишила его звания. Подобные свидетели, оказывается, не могут пропадать и на час времени, иначе подобное отлучение можно воспринять как побег.       — Твоё отстранение закончено? — заинтересованно произносит Наын на его манеру, присаживаясь на стол напротив, пока молодой сослуживец решил покинуть старших товарищей.       — Обошлось выговором и срезом премии на три месяца, — устало поясняет мужчина, прикрыв глаза от болезненного искусственного света и исказив губы в оскале от недомогания.       — Это так несправедливо, — губы кусает, потягивая сладкий кофе через трубочку, — ты же не виноват, что произошел сбой техники и записи с штаб-квартиры пропали…       — Не виноват… — в пустоту вторит, опершись затылком на стену позади, — но начальству нет до этого дела.       Наын по расслабленным плечам скользит, ловя в обзоре выглядывающую из-под нагрудного кармана фляжку, губы размыкает, только вместо собственного голоса слышит иной, высокомерный и до боли мелодичный, такой, что подскочить хочется, тут же вжавшись в стену:       — Детектив Ким, какая встреча…       Намджун готов поклясться, что видит, как пара особо осведомленных полицейских тянутся к кобуре, но она одним лишь своим самоуверенным видом пресекла их действия.       Чертова Дженни Ким в окружении людей с цветами на погонах и револьверами на поясах. Чертова Дженни Ким, что даже в холле Бюро по Особо Опасным Делам выглядит так, словно в капелле Церкви Искупления вещает свои выдуманные проповеди.       На ней белая рубашка, доходящая до середины бедра, с открытыми плечами и черный приталенный винтажный корсет с длинными шелковыми лентами за спиной, а Намджуну кажется, что он заснул и всё же не проснулся, оказавшись в персональном аду, где та, что знает о нем слишком много, явилась для того, чтобы лично проводить до гильотины.       — Не могли бы вы сопроводить меня до курилки? — ласково интересуется женщина, склонив голову, так что все слова её уст звучат буквально как сладкая нуга, льющаяся на неискушенный слух полицейских.       Намджун с секунды сидит на месте, переваривая сказанное, но стоит ему сделать шаг в сторону женщины, как влажные пальцы Наын стягиваются наручником на запястье. Шальным взглядом на лице остается, а та, поджав губы, смотрит на женщину, боясь упустить мимолетную секунду её движения.       — Я с вами, — отважно дергается, на что остолбеневший детектив Ким крутанул головой в сторону угрозы.       — Боюсь, моё приглашение распространяется только на детектива Ким Намджуна, — и смотрит так, что не то чтобы Кван сказать что-то страшно, сам Ким рта открыть не может.       Прочитав в глазах лисицы четкий приказ, Намджун сжал челюсть.       — Наын-ши, лучше займитесь рапортом, — холодно настоял мужчина, — я сам в состоянии показать госпоже Ким, где находится курилка.       — Но…       Руку выдергивает, кивком прося Дженни следовать за ним, а та, в свою очередь, довольная, руки на груди перекрещивает, оглушая стены стуком каблуков. Они идут недолго, минуя недоверчивые взгляды в спину и лицо. Идут, а за их тенью тянется чужой ужас осознания — они в этом городе никто.       Мужчина спиной к стене жмется, рассматривая неизменно прямые плечи и лукавый взгляд куда-то между своих бровей. Сигарету поджигает, не надеясь более выйти из ситуации живым, а лисица, облизывая губы, не спешит начинать разговор, протягивая руку в немой просьбе.       Сморщившись от горьковато-противного вкуса дешевых сигарет, Дженни последовала примеру мужчины, опершись на левую ногу, дабы сбить напряжённость атмосферы.       Ким бы усмехнулся, будь у него воля изображать эмоции на лице, потому, не найдя в ней изъяна или хотя бы намека на причину явления, пусто уставился в крыши домов за женской спиной, смакуя вкус предпоследней сигареты.       — Как вижу, наша маленькая шалость не прошла для вас бесследно, — хмыкает Служительница церкви, прищурившись на его заметно выступающих скулах.       — Если вы про вашу неофициальную встречу с Ли Кёнсу, то у меня слишком много выговоров, чтобы обращать на это внимание, — пусто подмечает Ким, пялясь на фильтр сигареты, зажатой в пальцах, — что привело вас, госпожа Кицунэ, к нам? Я думал, вы не принимаете сторону.       — Для вас, детектив, много думать о нас чревато, — волосы назад откидывает, выдыхая смог никотина, что жжет легкие даже в минимальную плюсовую температуру.       Недовольно выдохнув углекислый газ через нос, Намджун наконец поднял глаза на женщину, что буравила взглядом всё тот же нагрудный карман. Казалось, каждый человек пытался с акцентировать внимание на этой не идеальной детали, только у мужчины уже давно не осталось желания анализировать свой выбор, и человеком Дженни Ким не назовешь.       Она не была убийцей, не имела прямой связи с Семьями, потому могла спокойно зайти на территорию Бюро, но одновременно она была опаснее всех людей вместе взятых, ведь знала слишком много. Настолько, что хотелось сорвать погоны и кинуть ей в ноги, лишь в назидание отсутствия её власти над ним.       Только Дженни Ким даже в храме справедливости была юркой лисой, способной подобно тени просочится сквозь решетчатые окна.       — Впрочем, вам следовало подумать, прежде чем принимать сторону, — призрачно проговаривает Дженни, туша сигарету об асфальт и поправляя корсет спустившийся с груди.       Намджуну бы надменно усмехнуться, но выходит лишь переломанный оскал.       — И чью же сторону я принял? — болезненно парирует, не желая слышать ответ, ведь и без того знает все свои ошибки.       — Нашу, — как гром среди ясного неба, как самая болезненная точка этого отвратного дня, — надевая маску героя справедливости, не стоит забывать о том, к кому прибегал при малейшей возможности, — ворот его рубашки поправляет, ловя, быть может, любую шальную мысль в глазах детектива, только в его глазах мысли — холостые патроны.       Он знал, что когда-нибудь Кицунэ использует его слабость против него, но, подобно ребёнку, надеялся, что это будет не в ближайшем будущем.       — Если вы думаете, что я настолько глуп, что не знал, что вы продаете мне лишь удобную вам информацию, вы ошибаетесь.       Дженни и не смела помыслить так.       Ким Намджун был в разы умнее, возможно наравне с ней, но его идеи не позволяли ему открыто выбрать сторону монстров. Отбрось он мысль о справедливости, что ему в голову поселил объебанный в щи Тэхён, всё бы было по-другому. Знай Намджун, что в тот день Тэхён не спал трое суток и попросту нес фигню, несвязанную с реальностью, никогда бы Тэгу не покинул.       Но Ким Намджун не знал. Он верил в образ человека, что, окунувшись в грязь трущоб, грезил о свободе и чистоте.       «Я полечу во Францию, стану знаменитым художником, а ты отучишься на прокурора, как и хотел, и пересажаешь всех ублюдков».       Смешно, да и только.       Намджун по уши в дерьме, Тэхён из дерьма не выбирался.       — А теперь вопрос: «Дай я тебе сейчас выбор, какую сторону ты выберешь»? — холодно интересуется Дженни, а Намджун недоверчиво сводит брови к переносице.       Слуха полицейского касается суматоха за дверью. Мужчина силится в сторону входа в здание дернуться, но подозрительный шорох принудил обратить внимание на женщину, что с нечитаемым лицом прибила его к земле одним простым действием.       — Ну так?       Заряженный револьвер, упершись в подбородок, мысли остужает, вынуждая замереть.       Намджун губы поджимает, смотря исподлобья. Черт возьми, он даже не заметил, как она достала оружие. Не заметил, как в её глазах в ловушку угодил, и не заметил, как близка ему стала мысль о другой стороне, где нет недосыпа, отчаяния и дешевого кофе, там только продажа души и чести за такие деньги, что Намджуну и не снились.       — Что вам надо?       — Поверь, то, что мне надо, не превышает твои возможности, — хмыкает Дженни, оттягивая курок с характерным щелчком, — но от твоего ответа зависит то, что будет с Бюро по Особо Важным Делам.       Они смотрят друг другу в глаза долго и пронизывающе, казалось, лисица слышит, как громко бьется сердце человека, и она этим наслаждается. Наслаждается превосходством, наслаждается тем, как детектив падает в своих собственных глазах в бездну реальности, где Бюро по Особо Важным захватили Тигры.

Безвыходная ситуация.

Западный Сеул. Сектор Йонг.

      Тяжелый воздух оседает в пробитых легких, только пленник, прикованный к ржавому металлическому стулу, продолжает дергаться, пытаясь высвободить руки из цепей, что звоном оглушают заброшенное промышленное помещение, украшенное засохшей кровью и затертыми следами мозговой жидкости лично гончей, жрущей людей каждый день.       Черная ткань колпаком плотно прилегает к лицу, но тот и без того знает, кто стоит за его похищением. Мужчина губы до крови дерёт, ощущая, как пыльный воздух расцветает в легких таким отвратным ароматом ванили и кожи, что хочется прямо сейчас себе шею на 360 свернуть, но не позволить Ей это сделать за него.       Ли Мэнхо почти смог. Почти успел скрыться на границе с Северной Кореей, но за его головой лучших псовых отправили. И не просто псовых, а чертового цербера, хранителя Ада, что, впившись в глотку, волоком притащили его тело туда, где обрывается жизнь монстров, неважно, медведь ты, тигр или на крайний случай огнедышащий дракон.       Она сожрет любого.       — Розэ, малышка, тебе не кажется, что я слишком стар для игр в молчанку? — хрипит мужчина, прекрасно ощущая то, как она пронизывает его взглядом, и то, как шрам печет, выжигая отсутствующее глазное яблоко.       Девушка лишь склоняет голову вбок, одним только взглядом приказывая снять ткань с лица старого медведя. Щурясь от яркости полумрака помещения, старик отхаркивает кровь, улыбаясь окровавленными зубами девушке, что за два месяца совсем не поменялась. Всё такая же холодная и высокомерная.       Всё та же Розэ, только белоснежные локоны короче.       Его последний ход не принес ему абсолютно ничего. Он пробудил монстра, что теперь не верит в людей. Не верит ни во что, кроме боли и отчаяния. Нет. Его ход, несомненно, принес свои плоды, только эти плоды хуже райского яблока, ведь тот отравлен не верой, а ядреной кислотой. Только Он мог пробудить гончую, что спустя два месяца ринулась по следу раненного медведя.       Ким Тэхён смог отомстить ему, разрушив свою любовь себя и её.       — Прежде чем вырвешь мне трахею, позволь задать вопрос, — он хрипит, но даже в хрипе его голоса чувствуется былое высокомерие, несвойственное людям, прикованным цепями к стулу смертника, но Ли Мэнхо и на смертном одре будет все тем же самоуверенным стариком, — тебе понравился мой подарок?       Девушка голову в немом вопросе склоняет, позволяя медведю насладиться не то чтобы замешательством, но точно жалкими осколками заинтересованности.       — Какого голыми руками вырвать сердце человека, что был тобой любим впервые и искренне? — улыбается Ли, облизывая влажные от крови губы, тем самым отравляя себя приторным вкусом металла. — Как его звали… Ким Тэхён, верно? Мальчишка художник из Тэгу…       Ни один мускул на лице Розэ не дрогнул, она, подобно замершей статуе, смотрела точно сквозь, но вглубь загнанного зверя. Мэнхо старается вкусить её эмоции, распробовать их на языке вместе с собственной кровью, но в ней только тьма, извивающаяся ядовитыми щупальцами.       Подобно удару хлыста по оголенной до нервов спине, гончая фыркнула, исказив губы в косом оскале.       Не убила.       — Серьезно?       Мэнхо смеется хрипло и пронизывающе, принуждая исполнителей морщиться от отвращения, сжимая сплетенные за спиной пальцы. Хеин позволяет на мгновение сморщится нос, пока Тайга с Сокджином безэмоционально наблюдают за потугами медведя задеть ту, что невозможно ранить посредством слов.       — А ты человечнее, чем я думал, даже не верится, что все слухи о тебе правдивы.       Розэ хочется скривится, вновь напомнить человеку, что «не стоит верить в слухи», но у неё нет сил пошевелить языком. Она не чувствует ни превосходства, ни довольства от его в таком положении.       Достигнув цели, Пак ощутила привычную апатию, что вместе с болью ворвалась в её сознание со звуком предсмертного хрипения старика, чью кожу ранее она разорвала охотничьим ножом. Вероятно, именно в тот день гончая полюбила клиники. Ли Мэнхо многие годы пытался рвать её тело и душу клыками, но она, поймав его, более не способна наслаждаться чьей-то агонией.       Розэ в принципе более не способна испытывать что-то, кроме уныния.       — И слова мне не скажешь? — разгадав её идею, интересуется бывший глава Семьи Ли, дергаясь в её сторону, но та не сдвинулась с места, находясь в опасной близости к зверю. — Мне нужно заставить тебя говорить?       Тайга нож к глотке прислоняет, но тот, даже чувствуя, как лезвие рвёт кожу, продолжает говорить, не скрывая заносчивой ухмылки:       — Знаешь, я вот смотрю на тебя и не могу отделаться от мысли, что у тебя глаза в точности как у той женщины… Ох, как же она кричала и умоляла твоего папочку прийти, — кровожадный оскал практически врос в кожу от наслаждения холодом в глазах напротив. — «Тэхо, прошу, помоги, останови это, мне больно…»       Розэ глотает вязкую слюну, ощущая, как слезятся глаза, что впервые за два месяца всё же решили напомнить, что она всё ещё жива. Хочется просто выстрелить. Снести голову обезумевшему старику, но она, сжимая челюсть, задыхается, позволяя тому говорить, пока Тайга с силой вжимает нож в глотку.       — Уверен, ты помнишь то, как чудесно выглядели её глазницы, стоило мне чуть-чуть надавить…       Разрывая зрительный контакт, она переводит ледяной взор на японца, что, убирая клинок от шеи, отступает на шаг назад от плюющегося слюной Мэнхо. Дай ему волю, он убьет его за неё, но никто из них не был достоин оборвать его жизнь.       — Может ты и победила, но именно я…       — Закончил? — осипший голос подает, выдыхая из легких кислород, что печет от нехватки контроля, — Раз мы заговорили о подарках… позволь представить тебе мой.       В сторону отходит, позволяя Ли рассмотреть очертание фигуры за её спиной, его собственного сына. Тот выглядит непреклонным, наконец ощутив на своих плечах тяжесть звания главы Семьи, что он сам разрушил.       На Кёнсу дорогой костюм, только в отличие от отцовских в нём нет и намека на изумрудный, лишь холодный серо-голубой, всё те же часы, но на размер больше, всё те же черты лица, но глаза, сравнимые с пустошью, в которой Ли Мэнхо — умирающий от жажды путник.       — Что ты здесь забыл? — ошарашено шипит мужчина.       Розэ самодовольно косит губы в усмешке, опираясь бедром на бочку, доверху заполненной шипящей кислотой, только у той ощущение, что громче этого шипения искрится её замученное сердце. Девушка знает, что мать никогда бы не позволила себе звать на помощь Тэхо, но это осознание не спасает от безумных мыслей толкнуть бочку и понаблюдать за тем, как плавится кожа пленника.       — Так уж вышло, что глава Семьи Ли лично заинтересовался вашей скорой кончиной, а кто я такая, чтобы вставать между отцом и сыном? — довольно сообщает девушка, скрещивая руки на спокойно вздымающейся груди.       — Ты шутишь? — рычит Пульгасари, впиваясь ногтями в кожу ладоней.       — Гончие не умеют шутить, — со смешком отрезает Розэ, замечая, как Сокджин подсвечивает для неё дисплей телефона. — Впрочем, тебе эта информация более не нужна.       Метнув взгляд на совершенно опустошенного мужчину, Ли изобразил на лице подобие теплой улыбки:       — Кёнсу, мальчик мой, избавься от них, и я прощу тебе твою выходку.       Лица главы семьи Ли впервые за годы коснулся оскал с легкими нотами высокомерия. Перед лицом смерти все равны, и тот, кто раньше поливал его грязью при любом удобном случае, надеется получить его благосклонность.       Это действительно смешно, только Ли Кёнсу не до смеха. Его жизнь разрушена, и тот, кто её разрушил, сейчас, прикованный к полу, улыбается самой притворной отцовской улыбкой, только от неё плеваться хочется, да так, чтобы забыть, что они одной крови.       — С чего ты решил что мне нужно твоё прощение, отец?       Чеён, что всё это время наблюдала, давится смешком, акцентируя на себе внимание старика, что безумным зверем мечется от лица к лицу в надежде найти выход из сложившейся ситуации.       — Ты же не серьезно, Розэ? В жизни не поверю, что ты отдашь мою жизнь ему, — кивком на Кёнсу указывает, опуская плечи, что от болезни сводит судорогой, — ему, мальчишке, что никогда с нами равным не был.       Усмехнувшись себе под нос, Розэ оттолкнулась ногой от тяжелой тары, лишь для того, чтобы, поравнявшись с Кёнсу, невесомо опустить руку на его плечо, дабы сообщить:       — Его жизнь в твоих руках, и мой тебе совет, — последний взгляд на личного мучителя кидает, — стреляй в сердце, оно как и у всех людей находится слева.       Вручая Mauser Model 712 «мальчишке, что никогда с ними равным не был», она кивает исполнителям, убирая руку с его плеча. Примериваясь к металлу, Кёнсу кусает щеку изнутри до крови, упиваясь вкусом той самой отвратно горькой жидкости, текущей по его венам.       Кто ж знал, что всё закончится именно так.       — Розэ!!!       Визг старого Пульгасари оглушает, но та совершенно равнодушно продолжает свой путь к высоким железным воротам, ведущим в мир, где больше нет места трем правящим в Южной Корее зверям, лишь тигр и дракон, что против медведя спелись.       — Немедленно вернись! — скрежет металла выворачивает кожу, но тот в агонии отрицания ерзает, чуть ли не выкручивая свои собственные суставы. — Не смей! Убей меня! Не смей поворачивать ко мне спиной!       Девушка шаг замедляет, тихо смеясь, отчего плечи подрагивают. Она ощущает, как в свете искусственных ламп сверкает ненависть в глазах Мэнхо, но девушка более не готова дать ему ничего, кроме едкого:       — Ты не достоин даже спины, что уж говорить о смерти от моей руки.       Сокджин, отпирая дверь, пропускает Пак вперед, коротко кивая выходящим следом Хеину и Тайге. В спину Ли Кёнсу смотрит, подсознательно ощущая рой его непослушных мыслей, забитых где-то в железных балках под потолком.       Новоиспечённый глава Семьи Ли никогда не убивал людей своими руками, но, смотря в его спину, телохранитель по-новому осознает, насколько Розэ ужасна. Насколько она безумна в своих идеях и насколько она отравляющая.       Нет для Ли Мэнхо конца страшнее, чем смерть от рук человека, что он никогда не считал достойным.

Один выстрел — падением целой империи.

Здания Собрания Семей. Главный зал.

Нейтральный сектор.

      Смотря на циферблат золотистых наручных часов, Чон Хосок устало вздыхает, разминая шею, пока Юнги, напряженный до состояния тончайшей металлической лески, стоит за спинкой его кресла, опершись на колонну из темно-зеленого с вкраплением черного мрамора.       Всё здесь пестрит от готической роскоши: просторная аудитория с потолками в три этажа, с разделенными темными панелями и крупными бра с вензелями; широкий дубовый стол, занимающий середину зала; резные, но сдержанные кресла и небольшой мраморный постамент с внушительным темным диваном из натуральной кожи.       Гул из голосов пришедших стоит под потолком, они переговариваются, прикрывая рты рукой, пока Пак Тэхо, окруженный по обе стороны руки охраной, восседает на том самом диване, наблюдая за происходящим с совершенно отсутствующим выражением лица.       Хосок никогда не видел его таким, и это ничуть не придавало уверенности в завтрашнем дне, в особенности в моменты, когда тот скользил взглядом по его лицу, стирая указательным пальцем испарину с рокса.       Глава Драконов, что ранее не славился любовью к неожиданным Собраниям, подобно выжидающему хищнику изучал людей, что ранее никогда не вызывали в нем и грамма интереса.       Он медленно потягивает виски, пропуская пару пустых слов в лица приветствующих его лично глав группировок. Одному лишь дьяволу известно, что в его голове, а Чон Хосок уверен, что он знает этого дьявола лично, хуже, этот самый дьявол вернулся в Сеул, отправив ему короткое сообщение, противоречащее всем отцовским законам.       Слетит ли сегодня его голова с плеч? Вполне возможно, и это увидят все в назидание за любые оплошности. Тэхо никогда не прощал нарушения монументальных законов, даже тех, что он ввел шесть лет назад.       Потому-то Дженни, вжавшаяся в кресло, судорожно вздыхает, не желая пересекаться с Ним взглядом. Пак Тэхо вызывал в ней тошнотворный ком паники, не сравнимый ни с чем. Подобно тому, как всезнающий родитель знает все оплошности своих детей, он одним только видом внушал суматошные мысли и желание отдраить впитавшиеся в мрамор следы крови во имя своего спасения.       — Почему у меня ощущение, что секунда — и всё взлетит на воздух? — спокойно интересуется у Главы Хорани лисица, когда тот, опустив голову, перекрещивает руки на груди.       — Потому что это не ощущение, — хмыкает Чон, переведя взгляд со своих брюк на аккуратный женский маникюр, — Когда он последний раз созвал всех, главный зал закрыли на чистку на несколько месяцев.       — Не хотела бы я ещё раз это наблюдать, — стонет Ким, приспустившись на резном стуле, пока Юнги за её спиной холодом взгляда касается плеч.       Теперь стоило им оказаться в одном помещении, и Дженни теряла любую уверенность в себе. Уверенность в том, что сможет отыгрывать роль той самой кумихо, коей её все считали. Он, подобно тени, следовал за своим хозяином, но у Дженни было ощущение, что каждый осколок его внимания ранит сильнее, чем тончайшая стеклянная игла, вбитая под кожу.       Выпуская тяжелый выдох из груди, Дженни ловит то, как в гуле человеческих голосов теряется неуверенное, но такое четкое:       — Наблюдая за тем, что сейчас происходит в городе, у меня возник вопрос: действительно ли Она опасна настолько, насколько о ней говорят?       Действительно, и им лучше не знать, насколько.       — Слышал, её в последнее время считают умершей.       — Ну, если учесть то, что она не явилась на объявление своего назначения, не удивительно, — фыркнул третий, метнув осторожный взгляд на главу Собрания, — в таком случае она вряд ли сейчас в его милости.       Хосок лишь усмехнулся.       Если бы…       Высоченные двери распахиваются чрезмерно громко, пропуская на сцену девушку, облаченную во все белое. Её завитые волосы подпрыгивают от ходьбы, а запредельно короткая юбка открывает вид на худощавые ноги, усыпанные синяками, но её никогда не волновали ранение, лишь длинные рукава топа выбиваются из оголенности той, что одним видом заставила замолкнуть наполненный людьми зал.       Следом заходит несменный телохранитель с внушительной белоснежной коробкой, но его персона остается без внимания, когда гончая, присаживаясь на край стола, начинает:       — Неужели моё появление настолько неожиданно?       Она улыбается, но в глазах читается прямая угроза каждому, кто посмел усомниться в ней. Ведя пальцем по столу, она скучающее оценивает чистоту поверхности, выжидая слов отца, что не мигающе смотрит ей за спину.       — Или, быть может, вы мечтали увидеть мою голову у его ног? — она издевается, ядом всех травит, а у мужчин от её наглости кровь в венах кипит.       — Как долго мы будем это терпеть? — рыкнул глава группировки Кванджу, когда та, откинув голову, мотнула головой так, что волосы спали за спину. — Почему мы должны бояться той, чье влияние — дело случая…       Он глотает слова, когда Розэ, прокрутив клинок в руке, поддевает мужской подбородок с явным намерением полоснуть по коже, дабы испачкать дуб в темно-бордовый.       — Вы все такие смелые, когда дело не касается смерти…       — Розэ, — хрипло тянет Тэхо, не сильно заинтересованный в ситуации.       Недолго думая, девушка прячет нож за спину, спрыгивая со стола. Она плывет между рядом, задевая пальцами спинки кожаных кресел, а у мужчин в глотки не то чтобы свинец, там кипящая от гнева со страхом кислота.       Останавливаясь за спиной затаившей дыхание Дженни, девушка протягивает ладонь, одним простым жестом прося револьвер, прикрепленный к бедру тонким кожаным ремешком. Заметно для глаза пантеры оголяя часть кожи, женщина осторожно отщелкивает крепление, вручая нужный предмет в мертвецки холодную руку.       — Если всё, чего я достигла, это дело случая, так давайте проверим этот случай? — надменно предлагает гончая, медленной походкой проходя за спинами мужчин, для того чтобы остановиться посередине стола, где пустеет отцовское кресло.       Склонив голову в вопросе, Розэ усмехнулась молчанию, раскрыв барабан, отчего патроны градом посыпались на стол, звеня на подкорке головного мозга. Выбрав ставший на дно патрон, девушка зарядила его обратно, защелкнув барабан обратно.       — Кто готов поставить свою жизнь на кон и сыграть со мной в русскую рулетку?       Никто не рискнет.       В этом помещении лишь те, кто за счет разрушения общества живут подобно богам на земле. До банального глупо тягаться с безумием, когда единственная проблема — это то, в каком ресторане поужинать с семьей и кого поставить на счетчик ради новой недвижимости и учебы детей в зарубежных университетах.       — Предсказуемо, — разочарованно хмыкнула девушка.       Об рукав белой кофты барабан прокручивает, резко направляя в висок.       — Розэ! — тихо вскрикивает Дженни, приподнявшись на месте, но крепкие пальцы Хосока на ладони заставили её сесть обратно.       Щелчок.       — Какая жалость, — усмехается Пак.       На того самого, кто посмел усомниться в ней, дуло направляет, нажимая на курок, но вместо выстрела слышится очередной щелчок. Заводя курок, Розэ меняет цель на главу Хорани, что, не моргая, смотрит вперед, не боясь очередного щелчка. Следующая цель вздрагивает, впиваясь пальцами в стол, и лишь когда не остается вариантов, Розэ направляет пистолет на Тэхо, что, смотря ей в глаза, не боится выстрела.       Она смотрит ему в лицо, не теряя безумный оскал на лице, медленно нажимая на курок, но стоит спусковому крючку совершить движение, как главы группировок подскочили на месте, боясь увидеть кончину Дьявола.       Осечка.       — Что ж господа сегодня случай спас вам жизнь, — холоднокровно сообщает девушка, кидая револьвер Дженни, что от удара металла об стол вздрагивает, — Джин.       Поставив тяжелую коробку посередине стола, телохранитель развязал алую ленту, оставив её минималистичным узором на темном дереве. Аккуратно приподняв крышку, он оставил её рядом, отойдя на пару шагов назад. Некоторые особенно заинтересованные главы кланов приподнялись на своих местах, скривившись от картины, представленной в глубине коробки.       — Впрочем, случай не смог спасти его.       Дёрнув край коробки, Розэ выкатила отрубленную голову Ли Мэнхо, что, сделав пару оборотов, остановилась, испачкав кровью поверхность. Верхняя челюсть неестественно криво коснулась дерева, пока особо впечатлительные главы кланов сглотнули пенящуюся от ужаса слюну.       Никто бы не желал очутиться на его месте, ещё меньше людей сочувствовало медведю, что сам решил пойти против гончей дракона.       — Прошу меня простить, и, надеюсь, вам будут сниться сладкие сны.       Двинувшись к выходу из конференц-зала, Розэ не смогла скрыть едкую усмешку, вызывавшую бурную реакцию со стороны мужчин, не терпящих такого отношения к себе. Подобно бомбе, люди принялись спорить между собой, пока Тэхо, провожая узкую спину дочери, поглаживал рокс, зажатый в пальцах.       — Тихо! — рыкнул дракон, залпом допив виски, отчего главы кланов прижались к сидушкам, вжав голову в плечи. — Кто вам сказал что собрание окончено?       Дженни, что до этого боялась сделать лишнее движение, встала со своего места, опустив низкий поклон главе Собрания, и лишь когда тот едва заметно кивнул, направилась за вышедшей гончей.       Преодолевая бесчисленные коридоры, служительница церкви ловит фигуру Розэ на повороте, впиваясь в изгиб плеча, от чего та шипит, морщась от боли, но как только её лицо оказывается в поле зрения женщины, становится совершенно безмятежным.       — Ты могла умереть! — на выдохе причитает Ким, глубоко дыша от скорости перемещения на высоких каблуках.       Розэ смеется, прижимаясь спиной к стене лишь бы не упасть от точечной боли от твердых пальцев в районе убитых вен.       — Иногда, чтобы произвести впечатление, достаточно ловкости рук, — перекручивая патрон в пальцах, Розэ довольно лыбится в лицо женщины, что с приоткрытым ртом наблюдает за литым свинцом.       — Ты больная.       Подаваясь нахлынувшим эмоциям, женщина сгребает блондинку в объятиях, не замечая то, как та морщится от боли в районе сломанных ребер. Розэ чувствует, как дрожат её плечи, как сильно она сжимает кожу, как будто только в этом простом действии хочет показать, как она переживала.       — У тебя всё в порядке? — отодвинув её от себя, недоверчиво интересуется Ким, стараясь в лице Розэ найти намек на попытку её обмануть.       — Да, — сигарету в зубах поджигает, прижимаясь спиной к холодной стене.       — Чем занималась?       — В Америке были дела, потом в Японии зависала, скучала? — и тон такой, что хочется оплеуху сразу зарядить, потому что нельзя пропадать на два месяца, а потом с такой теплой усмешкой стебать.       — Конечно скучала, кто ещё будет так нагло срывать мои панихиды?       — Знаю одного… — в вечность кидает, затягиваясь никотином.       Одобрительно хмыкнув, Дженни склонила голову, полоснув взглядом по худощавой фигуре той, что только что оживила мертвых. Розэ явилась под стать своему образу: с глазами ядовитее лавр и оскалом, прилипшим к лицу.       — Это ведь ты надоумила Хосока взять бюро по Особо Опасным штурмом для того, чтобы на время достать Ли Кёнсу?       Девушка лишь улыбнулась.       Действительно она, только знать им это необязательно.       — Предсказуемо, — спародировав интонацию девушки, Дженни расслабленно прижалась спиной к стене, — но зачем тебе Ким Намджун?       — Всё то ты хочешь знать, — притворно обиженно подметила Пак, мягким взглядом прогулявшись по лицу лисицы.       — И что теперь? — приняв её уход без привычной нервозности, Ким опустила голову на её плечо, на что Чеён скосила взгляд на каштановые волосы с мягкой полуулыбкой.       — Теперь его ход.

Зверь убит — теперь время охотника.