Да хранит тебя Чак

Мне было жутко интересно наблюдать за тем, как она ловко складывает в какую-то чашу листья из странной шкатулки, которые предварительно еще обмакивала каждый по отдельности в розоватую жидкость и тщательно рассматривала их под лампой, откладывая некоторые просто в сторону, а другие бросала в миску. Я так и не поняла, что она пыталась увидеть в них, как бы сама не всматривалась, а спросить я не то чтобы боялась, но стеснялась. Наконец, она с громким стуком захлопнула шкатулку и, отодвинула ее в сторону, параллельно подхватывая другой какой-то мешок и высыпая все его содержимое к только что перебранным листьям, которое было немного неестественного сиреневого оттенка, женщина прервалась и тяжело вздохнула, начав копошится в своей сумке. Несколько секунд она напряженно что-то пыталась найти с помощью руки, потом вдруг резко замерла, улыбнувшись, и выудила оттуда яблоко. Я несколько секунд удивленно смотрела на зеленого цвета фрукт, который уже в скором времени оказался на столе и был разрезан на много маленьких кусочков, а потом сброшен в общую миску. Недовольно поморщившись, она взялась за ступку и начала не только давить яблоко, но и мешать его вместе со всеми остальными ингредиентами. Вскоре, в миске начала формироваться какой-то странной консистенции масса c кусочками листьев, вроде, гвоздики. — Дай мне руку. — Женщина, наконец, оторвалась от ступки и немного грубо схватила меня за протянутую конечность, из-за чего тут же извиняющее посмотрела мне в глаза, на что я лишь отрицательно качнула головой, делая вид, что мне больно, хотя на самом деле такое движение отозвалось в моем теле довольно резко. Я была в рубашке с длинным рукавом, так что ведьма тут же расстегнула манжет и замотала ткань, а потом, обмакнув до сих пор незамеченную мной кисточку, которая стояла в странном стакане, судя по всему, с черным раствором, так как капли были соответствующего цвета. Усевшись напротив меня, она сосредоточенно начала рисовать на моей коже какой-то странный знак, который я сначала никак не могла разобрать, а потом до меня дошло, что это кадуций, символ медицины. Судорожно вздохнув, так как кашица почему-то была холодной, я начала дожидаться окончания процедуры. Между прочим, данное месиво сохло очень быстро, так что ведьма постоянно подливала, похоже, яблочный сок в миску и перемешивало небольшую часть. Закончив, она довольно улыбнулась, аккуратно откладывая кисть в сторону и внимательно смотря мне в глаза. — Не дергай пока этой рукой и не пугайся, когда я подожгу, ну, не твоя руку, а эту массу. Ты ничего не почувствуешь, но зато огонь поможет выжечь все твои болезни и очистит тело. — От чего он очистит тело? — Я удивленно посмотрела на рисунок. — От всего, чего не нужно. — Уклончиво ответила женщина, тянясь к свече и зажигалки. Я тяжело вздохнула, наблюдая за тем, как загорается фитиль на свече. Женщина ободряюще улыбнулась и, произнеся что-то на латинском, похоже, сожги, насколько поняла я, не особо изучающая заклинания из-за ненадобности, да и гримуар у меня всегда был, в крайнем случае, под рукой, ну, или почти всегда под рукой. В следующую секунду она подожгла кашицу, огонь по которой стремительно распространился, но потухать или уходить за границы не собирался. Единственной, что я почувствовала, так это тепло от огня, но мне абсолютно точно не было горячо, а тем более не обжигало. Я удивленно наблюдала за ровным столбом пламени, который послушно горел в виде кадуцея прямо у меня на руке. Осознание, что вот эта такая мощная, в какой-то степени, часто убивающая стихия так близко, но сейчас она не пытается разрушить мое тело, создавало какое-то странное чувство, не всевластия, не абсолютной защищенности, а что-то среднее между этим, потому что я прекрасно осознавала, что все это происходит только в этот момент, и больше навряд ли когда-либо повториться. Женщина несколько секунд рассматривала огонь, а потом произнесла довольно небольшое заклинание, во время которого огонь медленно затухал, а в конце вообще погас, так что на моей руке осталась черного цвета масса, засохшая до такой степени, что даже потрескалась. Я несколько секунд тупо смотрела на нее, а потом вдруг почувствовала неприятное жжение в районе желудка и тут же замычала от боли, сжав кулаки. Ведьма наблюдала за тем, как я терплю все эти реально болезненные ощущения с непроницаемый лицом. — В течении часа тебе порой снова может становиться плохо, так как огонь вселился в твое тело и теперь медленно сжигает все, что не должно там находится, способствуя тем самым скорому заживлению. Больше ты не будешь отключаться. — Пояснила она, смотря прямо в мои глаза. — Придется еще немного потерпеть. — Дополнила она, вставая и начиная убирать все ингредиенты, рассортировывая их на разные кучи, видно, куда и что надо отнести. Я апатично наблюдала за ее действиями, ожидая, что вот сейчас мне снова будет больно, но ничего так дальше и не происходила. Я чувствовала себя прекрасно, способность управлять своими конечностями вернулась, так что я немного уверенно поднялась и прошлась, вскоре прислоняясь к стенке. — А мне попить можно? — Поинтересовалась я, изучающе рассматривая ее рыжие волосы. — Да, конечно, ты можешь делать все, что хочешь, просто будь готова, что тебе может стать снова больно. — Откликнулась женщина, изучающая содержимое понадобившегося мешочка. Тяжело вздохнув и согласно кивнув, хотя, она этого и не заметила, я прошла на кухню, где достала стакан и налила прохладной воды, осознавая, что у меня в буквальном смысле пересохло горло. Когда я вернулась обратно, то в помещении уже появился Сэм, который теперь забирал со стола практически все разом, чтобы, наверное, унести в библиотеку и расставить там все на свои места. Тяжело вздохнув, я уселась на лестницу, прикидывая сколько неприятностей я успела доставить своим болезненным состоянием другим людям и существам. Облокотившись об стенку, я стала невидящим взглядом рассматривать узоры на стене, и даже, когда боль снова началась, я почему-то не обратила на нее внимания, и когда она закончилась тоже. Не знаю почему, но, наверное, я слишком устала от этой чертовой боли, что она стала каким-то нормальным состоянием для меня, так что и задумываться о ней не хотелось. Я сидела на лестнице и рассматривала неизвестные мне завитки, думая о том, что вот эта рыжеволосая женщина, которая выглядит ну лет на тридцать пять максимуум, стопетядесят лет назад обучала и работала с моей мамой, которая, в свою очередь, погибла шесть лет назад. Хотелось столько всего спросить, и одновременно я даже не могла представить, какой я могу задать ей вопрос. Я понимала, что она должна в скором времени уйти, что она сделала то, что обещала Гавриилу, что теперь она снова свободна, а я упускала ее, упускала то, что могла узнать о своей маме, а хотела ли я узнать о ней что-нибудь еще, учитывая, что изначально не была в восторге от того, что она была ведьмой? Сейчас, провожая Ровену глазами, как она скрывалась в своем чисто черном платье, идеально сидящее на ее фигуре, я думала о том, как же интересно устроен человек, как интересна устроена вообще жизнь. Как же интересно устроена боль, которая никогда не уходит, она лишь затихает, но в самые ненужные моменты начинает снова съедать изнутри, разрушая реальность, заставляя сомневаться во всем, что происходит, потому что тогда, несколько лет назад тебе было слишком больно, больно так, что сейчас ты просто начинаешь молчать, чтобы только не повредить еле зажившие раны, потому что, а вдруг ты узнаешь что-то еще, что просто в конце концов добьет тебя? Вдруг ты не выдержишь? Вдруг сорвешься? Вдруг никого не окажется рядом, просто, вдруг, самый важный человек в твоей жизни не придет в самый нужный момент? Вдруг? Вдруг? Вдруг? Вдруг все закончится? Что будет если боль, подпитываемая страхом, наконец, победит? Что будет тогда? Не уж то это именно в этот момент человек и сдается? Не уж то все-таки опускает руки, позволяет боли просто напросто убить себя? Ведь это в какой-то мере даже суицид… То, что другие убивают себя посредством яда или револьвера, не спасает человека, если он душит себя минутами и часами, тоня в боли и молча, молча до безумия, потому что боится… …боится потревожить человека, которым дорожит больше всего на свете, потому что этому человеку или существу, не важно, может стать больно, а, значит, и ему тоже. И вот этот ком, который становится все больше и больше, а сил у испытывающего боль все меньше и меньше. И, кажется, этот ком невозможно прервать, особенно, если тупо смотреть в одну точку на стене. Вскочив, я бросилась в сторону коридора, чтобы найти ведьму, которая однозначно направилась к Гавриилу, чтобы спросить у нее хоть что-нибудь, потому что, оказывается, прожив девятнадцать лет рядом со своей я совершенно ничего о ней не знала, а теперь, быть может, самое время, чтобы исправить это? А вдруг пора?