Да хранит тебя Чак

Я лежала на коленях Гавриила, так как сидеть уже не было сил. Вызов, а в последствии отключение сознания трех ангелов вымотали меня основательно. Люцифер же был на водительском сиденье, за рулем, смотря куда-то за горизонт, молчал, впрочем, как и все мы. — Все нормально? — Тихо поинтересовалась я, переворачиваясь на спину. — Наверное, послезавтра мы сможем поехать к Судьбам. — Выдохнул Люцифер, так на прямую и не ответив на поставленный вопрос. — Кстати об этом. Кто с тобой пойдет? Энджи? Деймон? — Тут же оживился Гавриил. — Ты же знаешь, что это буду я. К чему такие вопросы? — Нахмурилась я, предугадывая ответ. — Я не хочу, чтобы ты снова рисковала… — Намного тише и с щенячьими глазами пробубнил он, видно, не желая, чтобы это не услышал Люцифер, хотя последний, конечно, все узнал, но даже не хмыкнул в ответ, тактично промолчав. — А я не хочу, чтобы мир погиб, и ты, надеюсь, тоже, так что я готова сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить конец света. — Я поднялась с помощью рук и уселась рядом с ним. — Я это делаю не потому что хочу спасти вашего Отца, который, похоже, не самый ответственный родитель, а потому что… Я все же хочу жить, и, если я туда пойду, то шансов на это, мне кажется, у меня даже больше, нежели, чем я останусь в бункере. — В ответ архангел лишь тяжело вздохнул, явно осознавая разумность моих слов, хотя было видно, что он очень хочет их оспорить. — Я очень сильно устала, давайте уже поедем в бункер … — Застонала я, на что Люцифер закатил глаза, буркнув что-то про маленького ребенка. Честно слово, чья бы тут корова мычала. То, как вели себя порой братья, особенно в отношениях друг с другом, ну правда, оставляло желать чего-то лучшего, взрослого. Тяжело вздохнув, я откинулась назад и уставилась в окно, в то время, как Гавриил достал из кармана заранее припасенную шоколадку и принялся мерно уплетать ее, все-таки сообразив предложить мне сладость, но я отказалась. Не хотелось есть, пить, делать вообще что-либо, я лишь очень хотела подумать. Над чем? Если честно, то не имею ни малейшего понятия. Было как-то странно. Казалось, что мир может рухнуть вот прямо в следующую секунду, хотя, я прекрасно сознавала, что такого не случится и для это нужно время, по словам архангелов, после небольшого спора, примерно, две недели, что хоть немного, но успокаивало. Все-таки это лучше, чем три дня, как я подумала сначала. Судорожно вздохнув, я открыла окно, пропуская уже по-настоящему холодный воздух в салон автомобиля. Ветер приятно обдул лицо, освежил мозги, так что уже через две минуты я всё вернула на свои места, единственное, в машине, конечно, стало попрохладней, но терпимо, хотя и обстановка была не из лучших. Не очень хорошее радио иногда начинало издавать неприятные шипящие звуки, прерывая какую-то довольно спокойную и медленную мелодию, играющее из явно поломанных инамиков. Люцифер вел не то, чтобы спокойно, наоборот, спидометр показывал около 120 километров в час, при чем Падший, практически не притормаживая, вписывался даже в очень крутые повороты. И все-таки, несмотря ни на что, было как-то даже спокойно. Часы уже показывали четыре часа дня, учитывая, что мы уехали около десяти. Прислонившись лбом к стеклу, я задумалась, что там ребята делают в бункере, хотя, что я вообще о них знаю? Только кто они и как зовут, собственно говоря на этом и все. Я даже не догадываюсь, чем они увлекаются, какие у них характеры, особенно, учитывая, что Энджи еще и подросток, похоже, не с самой приятной историей. Хотя, разве я могла похвастаться чем-то другим? Разве только, что у меня в этом году последний факультет, мне двадцать пять. В таком случае большинство начинают строить планы на уже совсем ближайшее, абсолютно самостоятельно будущее, а я что? Оно у меня уже шесть лет такое и это ни черта не так радостно, как в мечтах моих однокурсников, даже имея деньги в банке, оставленные на «черные времена» родителями. Покосившись на сейчас уткнувшегося в еще недоеденную шоколадку архангела, я улыбнулась. Будущее? Только разве, что самое блажащее, но почему оно не может быть замечательным? Я прожила с ним в одном доме, примерно, две недели, даже больше, но время пролетело незаметно. Его поступки… Пожалуй, и разрушали порядок в моем жилище, но, впервые за столько лет, принесли в него настоящее веселье, уют и любовь. С кем я еще смогла бы себе позволить в два часа бегать на перегонки до холодильника, потому что, извините, не успела заскочить вчера в магазин, йогурт остался один и, если сейчас его не приватизировать, то на завтрак придется пить уже почти просроченный апельсиновый сок и жаловаться, что снова не выспалась, хотя, уже и привыкла к битве подушками до того, что даже собака на нашей же улице подбегала к входной двери и начинала угрожающе лаять, но после запуска в дом и с оставленной дверью на распашку сразу утихомиривалась и тут же начинала грызть заранее приготовленную ей косточку. У Гавриила я не просила денег ни разу, питалась так же, как и всегда, если он сам не притаскивал в дом что-нибудь этакое или, наоборот, заставлял слезать с уютной кровати и вел в какой-нибудь ресторан. За две недели я поняла, что такое настоящее безумие. Оказывается, когда ты с любимым человеком, когда ты абсолютно счастлив, это просто прекрасно. Даже, если у тебя нет слуха, то ты можешь петь при нем и не стесняться, можешь вставать и ложиться тогда, когда хочется, а не когда надо. Да, Гавриил уговорил меня первую неделю не ходить в универ, даже справку какую-ту дал, но она потерялась в течение прекрасных семи дней моей жизни. Он не давал мне скучать, не позволял делать все по порядку, у нас не было ни одного дня хотя бы капельку похожего на любой другой. Я чуть улыбнулась от приятных нахлынувших воспоминаний. Не у что так влияет дорога? Кажется, бесконечно долгая. Сколько по ней проехало машин, сколько еще проедет? Сколько людей так же, как и я, смотря в окно, вспоминали что-то, сколько еще будут? Кто уже рассуждал о будущем, а кому только предстоит? И ведь проедут, и вспомнят, и помечтают… И, может быть, они будут в слезах от счастья, сидя на переднем сиденье голосить их песню, а залетающий теплый ветер будет обдувать лица и ерошить и без того уже спутавшиеся волосы, а, может, будут на заднем сиденье такси, сглатывая слезы, потому что не хочется показывать свои слабости незнакомому тактично молчащему водителю, и не важно по какой причине они появятся, важно, что будет больно, и природа за окном будет тихо шелестеть, успокаивая и даже убаюкивая. Интересно, а в какое время года и время суток проедет здесь тот или иной человек? Успеет ли он это сделать, до того, как мир рухнет? Может, выйдет в последний день всего сущего кто-нибудь из дома, сядет в машину и поедет, поедет, куда глаза глядят, потому что хочется, потому что сегодня — конец всего, и никому не будет завтра уже важно пришел он работу или нет, сдал отчет или не услышал даже приказ по этому поводу? Всем будет все-равно, потому что скоро уже ничего не будет. Ни дождя, барабанящего за окном и размывающего пейзаж, ни жаркого солнца, из-за которого приходится прищуриваться, доставать темные очки и открывать окна или включать кондиционер, ни темных облаков, нагоняющих мрачную атмосферу, ни светлых, успокаивающих, ни снега, из-за которого приходится жать на тормоза, чтобы вписаться в очередной поворот. Не будет ничего и никого. И его не будет, сидящего рядом и угрюмо поедающего шоколадку, волнующегося за меня, не будет… А если это так, то какой смысл мне в таком случае быть? Закусив губу, я обняла его, утыкаясь в шею, потому что еще не поздно, потому что он пока рядом, потому что еще есть такая возможность, есть я, есть эта дорога, и есть он, сидящий рядом и дышащий прямо в макушку. А разве нужно что-то еще?