Blossoms and Blood / Цветы и кровь

Приняв решение, Тсузуки обрел новую цель. Теперь каждый сон становился потенциальным источником новых сведений о Мураки. Поэтому вечером, прежде чем отправиться в кровать, синигами оставил на тумбочке ручку и блокнот, cобираясь записать в него свои сны как проснется. Переодевшись в боксеры и футболку, он улегся спать. Тьма окутала его, но на сей раз он был рад ей. Тсузуки привиделся сад роз в свете полной луны. Он бродил среди давно отцветших кустов и обрезал лишние побеги, чтобы по весне розы цвели пышнее. Увы, став синигами, он не мог больше заниматься садоводством. В Мейфу, где растения цвели круглый год сами по себе, садовники не требовались. Тсузуки вдохнул воздух и почувствовал сладкий аромат роз. Но откуда? Ведь кругом торчали лишь голые, шипастые ветки. — Я обещал тебе розы, не так ли, Тсузуки-сан?.. Не выпуская из рук садовых ножниц, синигами огляделся. Никого. — Мураки! Где ты? — Увы, для них не сезон. В прошлый раз я с трудом собрал для тебя букет. — Казалось, голос доносится откуда-то сверху, но Тсузуки никого не видел. — Трус! Хватит прятаться. Выходи! — Это ты прячешься, — прошелестело теперь у него над правым ухом, обдав кожу горячим дыханием. — Выйди и присоединись ко мне. Тсузуки потер ухо. Неужели доктор освоил заклинание невидимости? — Где ты? Ответа не последовало. — Мураки! Если не здесь, то где-то очень близко. Тсузуки шагнул вперед и вдруг понял, что проваливается в темноту. Он инстинктивно рванулся и… …проснулся в своей кровати. Была глубокая ночь. Единственный источник света — фонарь луны за окном. Мир обрел четкость. Похоже, все закончилось! Вздохнув с облегчением, Тсузуки вдруг ощутил знакомый аромат, который теперь был насыщеннее, чем прежде. А еще к нему привалилось что-то тяжелое и теплое... Цепенея от страха, синигами понял - он в кровати не один… — Я очень рад, что у тебя получилось. Тсузуки очень медленно повернул голову, инстинктивно натягивая на себя одеяло до самого подбородка. Это был Мураки собственной персоной. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и в лунном свете, обесцветившим его черты до призрачной белизны, казался алебастровой статуей. Белое юката ничуть не скрывало широкую гладкую грудь. — Что ты делаешь в моей постели?! Убирайся к черту! Тонкие губы доктора изогнулись в легкой усмешке. — Ты просил выйти, я подчинился. Он поднял руку и раскрыл ладонь. В Тсузуки полетел ворох лепестков роз. — Лучшая альтернатива живым цветам, не находишь? Темно-красные, словно венозная кровь, лепестки рассыпались по лицу синигами, закрывая обзор. Сладкий запах проникал в ноздри, кружил голову. — Прекрати! Убери их! — Тсузуки замотал головой, бархатистой волной лепестки скатились с головы и разлетелись по подушке. Кроме тех, что запутались в черных волосах. — Они очень идут тебе, — промурлыкал Мураки. Он снял очки и положил их на тумбочку. — Жаль, что букет в библиотеке постигла печальная судьба. Но ты бросил мне вызов… Как я мог устоять?.. Тсузуки заметил, что сквозь серебристые пряди челки искусственный глаз наливается алым светом. Ему очень хотелось рассмотреть зрачок поближе, но это означало, что придется наклониться к Мураки. Синигами с трудом подавил желание оттолкнуть противника и броситься прочь. Он знал, как вести светскую беседу даже с серийными убийцами. — Из-за твоей выходки мне закрыли доступ в библиотеку на 300 лет. — 300 лет? — тихо рассмеялся Мураки. — Для бессмертного это — капля в реке времени. Пальцы доктора проникли под ворот футболки и погладили тонкий изгиб ключицы. — Впрочем, это не имеет значения. Там нет ответов на твои вопросы. Тсузуки оттолкнул его руку. — Ты хотел, чтобы я тебя нашел? — Ну конечно! — Мураки наклонился, и провел губами по щеке синигами. Утонченная ласка, легкая, как лепестки роз, которые доктор разбросал над кроватью. — У нас с тобой так много незаконченных дел. Сердце Тсузуки отчаянно забилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Все, что он видел — пылающий алым светом глаз и серебряные волосы... А потом он, кажется, закрыл глаза, поскольку дальше были лишь темнота и тепло губ Мураки на его губах. Синигами сдавленно всхлипнул, когда язык доктора, скользнув вдоль рта, медленными толчками проник внутрь. Тсузуки не мог дышать. Не мог думать. Не мог пошевелиться - Мураки навалился на него всем телом. Синигами тонул в омуте его умелых прикосновений. Без надежды на спасение от этого насилия. Язык Мураки с поразительной легкостью заставил раскрыться его дрожащие губы, по-хозяйски исследовал небо, мягкую внутреннюю поверхность щек и принялся дразнить язык, вызывая опасное желание ответить взаимностью. Тсузуки вдруг осознал, что пьет терпкий, с богатым букетом напиток, вкус которого восхитительнее и насыщеннее вкуса самого лучшего горького шоколада. Он ощутил, как губы Мураки растянулись в улыбке. Его бедро скользнуло между ног синигами, требуя более тесного контакта. — Тсузуки-сан… — хриплый баритон смаковал каждый слог его имени. — Я безумно… хочу тебя. — Хватит! Собрав всю свою волю, Тсузуки схватил Мураки за плечи и оттолкнул прочь. Руки дрожали от напряжения, и не только потому, что противник весил немало. Вздохнув, доктор разочаровано покачал головой. — Почему ты продолжаешь сопротивляться? Почему отказываешь себе в том, что тебе явно… — Заткнись! — Тсузуки подавил приступ ненависти к самому себе. Не сейчас. Сосредоточься на Мураки. Надо хорошенько рассмотреть его глаз. — Тебе нечем заняться, кроме как домогаться меня? Разве это не отвлекает тебя от поисков бессмертия? — Но домогаться тебя так приятно… — ответил Мураки. Он сел и небрежно провел рукой по волосам. — К тому же, прошу запомнить, я не из тех, кто вторгается в частную собственность без приглашения, как это сделал ты на «Королеве Камелии». Вопиющая невежливость, недостойная джентльмена, коим я являюсь. Тсузуки аж подскочил. — Я выполнял задание! Так что не считается! И как-то не припомню, чтобы я посылал тебе приглашение ко мне в постель. — Ты позвал меня в другое, куда более интимное место. — Мураки погладил шею синигами там, где отчетливо билась жилка пульса. — В твои фантазии. Тсузуки перехватил его руку. — Но как? Как ты смог? — Разве тебя не предупреждали вести себя спокойнее, Тсузуки-сан. Ты забыл, что может случиться?.. Кожу вокруг правого запястья обожгло холодом, и тут же раздался щелчок — стальные браслеты намертво приковали руку синигами к матрасу. — Эй! Что ты делаешь?!!! Пока Тсузуки возмущался, на левой руке защелкнулись другие браслеты. Он и оглянуться не успел, как оказался распят на матрасе. — Мураки! — Он дернулся, но тщетно — оковы держали крепко. — Что это, черт возьми, такое?! — Изобретение господина Ватари. Я немного доработал его для своих целей. Передай изобретателю мою самую искреннюю благодарность. Тсузуки выругался и отшвырнул доктора ногами. — Это несправедливо, черт подери! Только такой ублюдок как ты мог опуститься до подобной подлости! Встав, Мураки развязал пояс на юката, и оно тихим шелестом соскользнуло с его плеч. Тсузуки отвел глаза: он и так знал, что под кимоно тот обнажен. От страха заныло в паху. Из опыта прошлых встреч ему был известен сценарий дальнейших событий. Если он хотел избежать этого, следовало сменить тактику. — Какой смысл приковывать меня? — спросил он. — Ты же знаешь, что моя магия во сне никогда не работает. Неужели боишься? Теперь луны было не видно — ее скрыла черная тень Мураки, нависшая над синигами. Лишь тонкие молочно-белые отблески окаймляли широкие плечи. — Я расцениваю это как разумную предосторожность, учитывая твои прежние… художества. — Доктор поднял руку и провел пальцами по уродливому рваному шраму под ребрами. — Уверяю тебя, даже обездвиженный, ты весьма крепкий орешек. Он присел около кровати и ласково убрал с лица Тсузуки несколько длинных темных прядей. Тот застыл, ошеломленный нежностью этого жеста. Мураки, что же ты задумал? Доктор запечатлел у него на лбу по-отечески целомудренный поцелуй. — Тсузуки-сан, ты не задавался вопросом, почему здесь моя магия работает, а твоя нет? — Ты управляешь моими снами. Ты решаешь, что я могу делать, а что нет. Мураки провел губами по изгибу его бровей. — Это не совсем так. Твои чувства и реакции целиком и полностью принадлежат тебе. Теплым кончиком языка он деликатно пощекотал краешек его века. Тсузуки затряс головой, не желая признавать свое поражение. — Нет… не надо! Мураки его проигнорировал. Он зажал лицо синигами между ладонями и добрался до другого века. — Ты бессилен, потому что сам этого хочешь, — прошептал он. — Где-то в глубине души ты сам желаешь всего того, что я с тобой делаю. Тсузуки похолодел. — Ты лжешь! Мураки небрежно пожал плечами. — Верь, во что хочешь. Это всего лишь предположение. Он наклонился и, прикусывая кожу, вывел на шее синигами дорожку из поцелуев. — Нет! — Тсузуки не смог сдержать дрожи. Смесь страха и возбуждения заплясала на кончиках нервных окончаний. Он корчился в оковах, но лишь отчетливее ощущал жар и тяжесть Мураки, вдавившего его в матрас. Губы доктора двигались вдоль ключицы Тсузуки, пока позволял ворот футболки, потом спустились ниже, безошибочно нашли затвердевший сосок и принялись через ткань дразнить его. Тсузуки стиснул зубы, сдерживая стон. Трение влажной ткани о чувствительную кожу заставило все внутри изнывать от желания. Посмотрев вниз, он увидел, как сквозь мокрое пятно на футболке предательски выпирает бугорок соска, требуя продолжать ласки. Но Мураки уже добрался до второй груди и обсасывал ее с жадностью младенца. Напрасно синигами мотал головой и рвался из оков. Тело покрылось бисеринками пота. Его бесстыдно пожирали. Его плоть стала главным блюдом на празднике удовольствия Мураки, которым наслаждаются сейчас и… бросят, когда насытятся. На какой-то короткий миг Тсузуки вспомнил о Хисоке и метках, что оплетали его тело… Интересно, он тоже испытал нечто похожее, прежде чем на него наложили проклятье? Мураки не понравилось, что Тсузуки отвлекся. Он приспустил с синигами трусы, вонзая острые ногти в изгиб его ягодиц. Зашипев, тот, выгнулся дугой. Жуткая боль заставила забыть прежнее пульсирующее удовольствие от поцелуев. Мураки воспользовался этим, чтобы стянуть трусы к коленям. — Нет! — Тсузуки заизвивался, пытаясь отпихнуть доктора, но ткань трусов сковывала движения. — Черт побери! Мураки! Тот легко уклонился от ударов и погладил кожу там, где уже проступили отметины от его ногтей. — Тссс, тише, — прошептал он, словно успокаивал испуганного ребенка. — Баланс противоположностей — основа гармонии. Сильная боль открывает дорогу к огромному удовольствию. Учись терпеть, Тсузуки-сан. Он задрал его футболку до подмышек и разбросал по обнаженному телу лепестки роз, а затем стал круговыми движениями медленно втирать их в кожу груди и живота. Цветочный аромат остудил гнев синигами. Ни одни цветы в мире не пахли так сладко. И хотя его мышцы принялись нервно вздрагивать, стоило ладоням доктора спуститься чуть ниже, чувства Тсузуки пришли в восторг от бархатистой структуры лепестков и от того, как смешивается его собственный запах с эфирным маслом роз. — Да, да… — тихо проговорил Мураки. — Почувствуй их мягкость. Столь прекрасному телу не требуется других украшений. Его пальцы добрались до низа живота и крепко обхватили член. Тсузуки дернулся, словно от электрошока. Задышал рвано и сбивчиво, ощутив, как его плоть прыгает в руке Мураки, как она охотно увеличивается и твердеет в ответ на умелую стимуляцию. Когда-то он ненавидел действия доктора, а теперь его тело бесстыдно упивалось прикосновениями, требуя еще и еще. Удовольствие стремительно неслось по венам, концентрируясь в паху. Огонь страсти, охвативший голову, достиг груди. Бедра слегка раскрылись, приглашая доктора продолжать ласки. Положив голову на прикованную руку синигами, Мураки лежал на боку и, прищурив глаза, наблюдал за ним. Большим пальцем доктор по кругу гладил чувствительную головку члена и не спешил продолжать ритмичные движения вверх-вниз. Он ощутил, как Тсузуки заерзал на простынях, желая большего, но сделал вид, что не замечает этого, предпочитая придерживаться собственного плана действий. Он прижался губами к уху синигами. — Я хочу, чтобы ты чувствовал, а не боролся. Сосредоточься на том, что я с тобой делаю здесь и сейчас, в этой кровати. Тебе это нравится, Тсузуки-сан? Тот зажмурился и прошептал: — Прекрати… Ты своего добился… — Правда? — Мураки любезно отпустил его и сел. — Я еще даже не начал. Сдернув с Тсузуки трусы, он устроился у него между ног. Недобро улыбнувшись, согнул одну из них в колене и принялся покусывать внутреннюю сторону бедра, словно дегустируя сочный фрукт. Он двигался выше и выше, слегка царапая ногтями кожу. Синигами беспомощно следил за доктором, совершенно очарованный грациозным, волнообразным перекатыванием мышц его плеч и рук, ласкающих ногу. Сверкнув зубами, Мураки впился в тугую плоть бедра. Даже почувствовав боль, Тсузуки не мог побороть любопытство, продолжая наслаждаться соблазнительным зрелищем. Увы, этого было недостаточно, чтобы утолить его жажду. Обделенный вниманием член пульсировал внизу живота — изящная дуга неудовлетворенного желания. Раздосадованный на самого себя, Тсузуки отвернулся и увидел свое прикованное запястье. Металл стер кожу до крови. Эта нахлынувшая боль помогла отвлечься от изматывающего напряжения в паху. Возможно, Мураки ощутил его эмоции, поскольку стал навязывать свой собственный стиль «удовольствие и боль». Он ртом заскользил вверх по внутренней поверхности бедра, умышленно царапая зубами чувствительную плоть. Тсузуки задрожал, разрываясь между страхом и желанием, когда губы доктора прошли в дюйме от промежности. Он почувствовал, как член обдало горячим дыханием, увидел серебристую голову, наклонившуюся к нему, почти призрачную в лунном свете на фоне мощного абриса широких плеч. Наконец Мураки сжалился. Он взял в ладонь его яички, осторожно оттянул вниз, прижал к телу, затем, лаская, отпустил. Тсузуки громко застонал. Это была пытка, пытка удовольствием, желанием и болью, где одно уже не отличить от другого. Он снова выгнулся дугой, на этот раз изнывая, каждый изгиб его поджарого тела был напряжен до предела и лоснился от пота. Его сознание утонуло слишком глубоко, чтобы напомнить о таких эмоциях, как вина и стыд. Он решил отнести свои реакции к категории слабостей, вроде обжорства. Вот только в желании хорошо поесть нет ничего порочного, по крайней мере, общественная мораль этого не осуждает, а то, что происходит сейчас... чистейший разврат. Его член дернулся и медленно встал. Казалось, он тянется к Мураки, молча умоляя прикоснуться. Тсузуки чувствовал, что набух до болезненного предела в этой невыносимо сладостной агонии. Он корчился и мотал головой, в то время как его чувства упивались умением доктора так мастерски продлевать удовольствие. Возможно, Мураки прав? Может, он сам виноват в своей беспомощности? Неужели нет способа взять власть в свои руки? Собрав пальцем с головки предэякулят, доктор поднес его к губам. — Восхитительно! Такой сладкий… — промурлыкал он, зажмурившись от удовольствия, с видом гурмана, смакующего очень дорогой деликатес. Когда он открыл глаза, искусственный горел красным огнем. — Дай мне еще! — Мураки грациозно изогнулся и, обхватив пальцами член синигами, взял его в рот. — А-а-ахх! — Тсузуки с такой силой рванулся в оковах, что по запястьям потекла кровь. Но в жарком плену влажных сосущих ласк, окруживших его член, он этого и не заметил. Его, словно меч, вложили в ножны, вытащили, снова вложили — и так без конца. Забыв обо всем, он тонул в калейдоскопе противоречивых ощущений. Его брали так глубоко, что головкой он чувствовал сокращение мышц в горле, потом губы скользили обратно вдоль твердого ствола, заставляя трепетать от восторга. Синигами не мог думать и забыл, как дышать. Мураки сосал его так самозабвенно, поглощая плоть с алчным ликованием, подняв руками бедра Тсузуки повыше, фактически забросив его колени себе на плечи и подтянув как можно ближе ко рту... Тсузуки никогда прежде не случалось быть объектом столь пристального внимания. Он с нескрываемым удивлением смотрел на Мураки, который поднял голову, чтобы перевести дыхание. И прежде чем тот продолжил, синигами увидел, как искусственный глаз заискрился ослепительно-красным светом. Словно изголодавшийся младенец, добравшийся до материнской груди, доктор снова накинулся на Тсузуки. В хаосе приближающегося оргазма мелькнула мысль. Это не просто стимуляция и сексуальное манипулирование. Мураки стремится к чему-то большему. Алый глаз с вязью символов пылает ярко как никогда… Надо рассмотреть его! Тсузуки взглянул на правое запястье — кровь текла ручьем на белые простыни. Не важно. Он был синигами. Кровь — ничто. Боль — ничто. Разве могут стальные браслеты удержать того, кто существует за пределами человеческой науки? Стиснув зубы, Тсузуки взялся за оковы всерьез. Резкая боль оказалась даже кстати, она отвлекала от удовольствия, доставляемого ненасытным ртом Мураки. Мышцы плеч свело судорогой от напряжения. Синигами запрокинул голову, на шее проступили все вены. Рвалась кожа, обнажая плоть и сухожилия. Метал дробил кость. Тсузуки стряхнул навернувшиеся на глаза слезы. Руки горели, словно их сунули в огонь. Мышцы плеч и груди нестерпимо болели… Вдруг браслет на правом запястье с лязгом раскрылся. Плоть истерлось до кости, из порезов сочилась кровь, но синигами было наплевать на боль. Он сгреб Мураки за загривок и дернул на себя, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я здесь не для того, чтобы кормить тебя! — глухо зарычал он, удивившись собственному хриплому голосу. — Энергия моей души принадлежит мне! — Тсузуки-сан… — Мураки моргнул: настоящий глаз все еще был затуманен страстью, а искусственный пылал огнем. — Я не знал, что ты против. Прежде ты никогда… Синигами притянул доктора к себе, заставив лечь сверху на растертые лепестки роз. — Теперь знаешь, — глухо проговорил он и задергал второй рукой, пока браслет не щелкнул, возвращая ему свободу. Окровавленными пальцами Тсузуки сдвинул челку Мураки в сторону, открывая искусственный глаз. — Игры кончились! Говори, кто тебе его дал?! Доктор улыбнулся. — Почему бы тебе самому не прочитать? Но чтобы получить возможность как следует изучить зрачок, ты должен что-то предложить мне взамен. — Он рассматривал запястье Тсузуки, любуясь ручейками крови на его руке. Мышцы и сухожилия срастались прямо у него на глазах. — Твоя регенерация всегда меня поражала. — Доктор повернул голову и слизал кровь с предплечья, не обращая внимания на то, как крепко синигами стиснул его волосы. — Я не тележка с лакомствами. — Тсузуки уклонился от назойливых губ. — Скажи, что ты хочешь взамен? — М-мм, с чего же начать? Я столько всего хочу. — Мураки чертил острыми как шипы ногтями запутанный узор на его груди. — Но на первый раз сойдет и твое тело. Твое прекрасное тело, готовое подчиняться моим прихотям. Доктор немного подвинулся, и его член, большой и твердый от возбуждения, ткнулся в обмякшую от отсутствия внимания плоть синигами. Тсузуки вздрогнул от невольного всплеска желания. Он все еще хотел прикосновений Мураки. Было бы безумием отвергнуть такое предложение. Пусть доктор делает что хочет с его вероломным телом. Зато он сможет изучить анаграммы на зрачке искусственного глаза и… возможно, найдет способ навсегда избавиться от Мураки. В свете этой идеи все обретало новый смысл. Тсузуки ослабил хватку, позволив серебристым волосам выскользнуть из рук. Подушечками пальцев он погладил бархатистую кожу за ухом, пощекотал мочку с рубиновой сережкой-гвоздиком, провел ребром ладони по изящному изгибу шеи. — Я согласен. Доктор ласковым белым котом нырнул под ладони Тсузуки и потерся об них. — Я так и знал. По-хозяйски запустив руку под подушку, он достал пузырек с маслом. На следующий день Тсузуки обыскал всю постель, но эта бутылка исчезла без следа. Видимо, она, как и букеты роз, принадлежала магии Мураки. — А это ты тоже откопал в моих фантазиях? — спросил Тсузуки. В серых глазах вспыхнул хитрый огонек. — Когда мы встретимся в следующий раз в реальном мире, ты можешь попытаться это выяснить. А сейчас — раздевайся. Дай взглянуть на обещанное мне тело. Тсузуки неохотно стянул через голову футболку. На запястьях остались маленькие ранки, но они уже больше не кровоточили. Некоторое время Мураки просто с наслаждением рассматривал его. — Настанет день, когда ты окажешься в моей постели не во сне, а наяву, — прошептал он и, откупорив пузырек, тонкой струйкой стал лить масло в ложбинку на животе Тсузуки. Оно стекло вниз, наполнило ямку пупка и разлилось вокруг. Было щекотно, но приятно. — Никакой торговли, никаких сделок. Никакого кататонического ступора из-за чувства вины. Я дождусь того дня, когда ты придешь ко мне по собственной воле. Синигами его проигнорировал. Он мысленно готовился к тому, что должно было произойти. Сосредоточился на дыхании, делая медленные вдохи, чтобы расслабиться. Несмотря на все старания, боль в паху осталась. Его член все еще находился в возбужденном состоянии и требовал выдать ему все то, что он недополучил ранее. Мураки поднял колени Тсузуки и без предупреждения ввел в него свои пальцы. Тот захлебнулся воздухом, ощутив, как внутри пальцы гладят простату и настойчивыми ударами продвигаются все глубже. Это не поддавалось описанию. Все его самообладание оказалось хрупким и бесполезным. Искры удовольствия вспыхивали на конце ударов и взрывались сладостным фейерверком в паху, член снова до предела налился силой. Пойманный в ловушку собственного желания, синигами глухо застонал и невольно начал покачиваться в такт движениям доктора. В голове беспорядочно теснились мысли: «Зачем Мураки все так усложняет? Он же насильник и убийца… Был ли он так же предупредителен с Хисокой, когда изнасиловал и проклял его?» Тсузуки понимал, что никогда этого не узнает, но подозревал, что разборчивый и обстоятельный Мураки ради собственного комфорта предпочитал хорошо готовить жертв. … Как сейчас готовил его? Нет! Сейчас было иначе. Он не жертва. Он сам сделал выбор и преследовал собственные цели. — Ты обещал быть послушным. А потому сосредоточь свое внимание на мне, Тсузуки-сан. — Стоя на коленях, Мураки внимательно смотрел на его лицо, продолжая двигать пальцами. — Лишь я должен занимать все твои мысли. Тсузуки выгнулся, загребая ладонями лепестки вместе с простыней, поскольку доктор добрался до самой чувствительной точки. — Я никогда не обещал… мои мысли… Только… мое тело. — Хммм... — Мураки задумчиво наклонил голову. — И правда. — Он убрал пальцы и лег на синигами, вдавив его своим весом в матрас, вышибая воздух из легких. — В таком случае, предоставь мне свое тело, как обещал. — Он заполнил Тсузуки одним мощным всеобъемлющим ударом. Синигами тихо застонал. Массивная твердость члена вторглась в него, неумолимо и наказуя. Тсузуки невольно напрягся, когда Мураки протолкнул себя глубже, мышцы протестующе сжались вокруг проникающей массы. Доктор над ним вздрогнул и опустил голову. Капля пота, скатившись с его лба, упала синигами на грудь. Мураки медленно вышел, рывком вернулся, задавая странный агрессивный ритм, вонзаясь снова и снова в отданную на растерзание плоть. Тсузуки морщился, но не протестовал. Тело синигами бессмертно, что ему боль… Даже после такого интимного вмешательства не останется ни ран, ни шрамов, никаких физических свидетельств того, что произошло. А что касается воспоминаний… сейчас он не станет об этом волноваться. Потом разберется. Поэтому Тсузуки позволил доктору беспощадно трахать его тело. Жгучая боль очистила разум от тумана страсти, теперь можно было сосредоточиться на собственной задаче. Лунный свет вырисовывал широкие плечи склонившегося над ним Мураки. Сильными руками он подхватил синигами под колени, чтобы проникать в него как можно глубже. Лицо доктора оставалось в тени. Все, что мог видеть Тсузуки — высокие скулы, край виска, теряющийся под челкой и закрытые глаза с серебристыми ресницами, плотно прижатыми к бледной коже. — Мураки, — прохрипел он, потянулся руками к изящной шее и, схватив доктора за челюсть, заставил его поднять голову. — Выполняй свое обещание! Дай мне изучить твой искусственный глаз. Мураки подчинился. Он прекратил двигаться: мышцы рук, удерживающих равновесие, напряжены, а все тело — как взведенная пружина. Демонический глаз оставался тусклым, но стоило Мураки взглянуть на синигами, как он засветился. Внешний зрачок расширился, и внутри него открылся еще один — раскаленный до красна. Свет угас, сформировав алую спираль из 12 четких символов. Они запульсировали, видоизменяясь, складываясь в странные сияющие знаки. Тсузуки смотрел как загипнотизированный. Эта структура была менее детальной, чем контракт на глазу Хиджири, но символы меняли форму… С таким Тсузуки раньше никогда не сталкивался. Это были не просто начертанные слова. Они жили по своим правилам, наделенные способностью складываться в сверхъестественное послание. И буквально ни одной зацепки, чтобы все их запомнить. А для расшифровки требовалась помощь Ватари или Гусесинов. — Ты ими очарован, Тсузуки-сан? Если бы я только знал раньше. Чтобы привлечь тебя, я использовал кровь жертв, в то время как я сам был более желанной наживкой. Синигами слишком увлекся изучением таинственной анаграммы и не обратил внимания на слова Мураки. — Открой глаз шире! Я хочу его рассмотреть! — Хм, — Доктор нахмурился, раздраженный таким высокомерием. — Думаю, на сегодня ты увидел достаточно. Он возобновил движение бедер. Но на этот раз действовал медленно, можно сказать томно. Насилие и агрессию сменило нечто гораздо более волнующее… Тсузуки стиснул его горло, ногтями другой руки вцепился в загривок. — Ты обещал, — захрипел он, сдавив коленями талию Мураки — слабая и безрезультатная попытка сдержать его. — Мое тело в обмен на твой глаз. Таково условие нашей сде-е… е… — он напрягся, задохнувшись, забыв слова. Теплая, твердая плоть Мураки скользила вдоль его простаты, посылая в пах импульсы невозможного удовольствия. Доктор над ним улыбнулся. — Я передумал. Очарованный твоим телом, я хочу больше, намного больше. — Ублюдок, — сквозь сбивчивое от экстаза дыхание это прозвучало почти ласково. Тело Тсузуки выгнулось дугой, радостно принимая Мураки, который каждым толчком безошибочно находил внутри него самую чувствительную точку. Боль осталась, но, смешавшись с удовольствием в сумасшедший коктейль, заставила Тсузуки трепетать от восторга. Сил сопротивляться не было. Мышцы размякли, накатила слабость, тело налилось непреодолимой тяжестью. — Да... И, тем не менее, ты хочешь меня, — заметил Мураки с высокомерным удовлетворением. Он ткнулся носом в шею синигами. Горячее дыхание обожгло Тсузуки плечо. Доктор склонился над ним, поднял его узкие бедра чуть выше, изменив угол наклона, и получил возможность проникать еще глубже. Глухой стон вырвался из горла Тсузуки. Он думал — будет больно, а оказалось непередаваемо хорошо. Синигами отпустил шею Мураки и вместо этого, стиснув плечо, притянул его к себе. Жмурясь от удовольствия, Тсузуки смотрел на его серебристую от пота и лунного света спину, точеное плечо, мышцы волнами перекатывающиеся в такт движению, от которого каждый нерв заходился от восторга. В комнате было темно. Никаких свидетелей этой сцены разврата. Только он и Мураки, слившиеся в экстазе на кровати, которая, похоже, существовала лишь в его воображении. Доктор запустил руку меж их напряженными телами, царапнув кожу ногтями, — тривиальная боль, которую синигами даже не заметил. Тогда Мураки схватил его член и принялся стимулировать сбивчивыми ударами в бешеном ритме, где не было и в помине прежнего изящества и мастерства. Но Тсузуки был уже на грани. Не в силах больше сдерживать бушевавшую в нем энергию, он вскрикнул и достиг пика. Экстаз взорвался внутри него, вокруг него, золотой волной прокатился по его венам, сметая последние искры разума. Вина, гнев, страх, ненависть… все эти мелкие эмоции больше не имели для него никакого значения. На его плече Мураки сдавленно охнул, задрожал всем телом, достигнув собственной кульминации. От его агонии, бесконечной и порочной, — больше акта насилия, чем страсти — у Тсузуки перехватило дыхание. Наконец он кончил и упал обессиленный на кровать рядом с синигами. В комнате были слышны лишь звуки их прерывистого дыхания. Тсузуки лег на бок, радуясь, что наконец-то может дать своей покрытой потом спине отдохнуть. Пахло розами, потом и мужским мускусом. Через пару минут Мураки спокойно встал и поднял с пола юкату. На его плечах яркими отметинами остались несколько глубоких царапин. Тсузуки, посмотрев на свои руки, увидел под ногтями засохшую кровь. — Когда мы встретимся в следующий раз, будет еще лучше, — пообещал Мураки, завязывая пояс. — Ты нарушил уговор. В следующий раз я вырву тебе глаз. — Ну-ну, — рассмеялся тот неожиданно громко и дружелюбно. — Если ты свои обещания выполняешь лучше, чем я свои, буду с нетерпением ждать встречи. Он забрал с тумбочки очки и бросил на Тсузуки косой взгляд. — До новых встреч, Тсузуки-сан. Приятных снов… Его тело медленно истаяло, слившись со светом луны за окном. Тсузуки закрыл глаза. Он ничего не добился. Возможно, его тело чувствовало себя удовлетворенным, но он нет, поскольку в своем расследовании не продвинулся ни на шаг. Никаких догадок о силе и способностях Мураки. Он не смог хорошенько рассмотреть глаз. Требовались или фотографии, или наброски, или сам глаз. Возможно, идея вырвать его не так уж и плоха. Он свернулся калачиком на влажных холодных простынях. Голова была непривычно пустой. Все мышцы болели, будто его избили. На груди странно зудело и пощипывало… Тсузуки осмотрел себя. Вермильоновые линии, тонкие, как нити шелка, тянулись от запястий к плечам. Пересекаясь, обрываясь, путаясь, они прерывистой паутиной покрывали кожу Тсузуки. По торсу от ключиц к бедрам вилась вязь из толстых спиралей и дуг. Проклятье?! Как на Хисоке? Он вскочил с кровати и бросился к зеркалу посмотреть на свою обнаженную фигуру. Сердце бешено колотилось. Проклятье Хисоки для обычных людей выглядело как красивая, но бессмысленная татуировка. На отражении в зеркале было иначе. Красные линии вились по груди и животу, складываясь в символы, стилизованные под древнюю вязь. Это было послание. Тсузуки изучал его какое-то время, расшифровывая, что смог понять, и запоминая незнакомый узор. Он осмотрел себя со спины. Ничего. Чистая, нетронутая кожа. Метки были цвета свежей крови. Синигами коснулся одного из символов. Кончики пальцев окрасились красным. Он в отчаянии попытался стереть линии. Перепачкал руки, но метки никуда не делись. Это сон. Никакое человеческое вмешательство не могло оставить на теле синигами такие незаживающие отметины. Эти линии нереальны. Завтра, когда он проснется, они должны исчезнуть. Он вернулся в кровать и накрылся простыней. Помни, кто ты есть. Ты — синигами. Боль — ничто. Удовольствие — ничто. Он повторял про себя эти слова, пока не заснул.