calm down

Горячие крупные капли скатываются с пухлых щек и некрасивыми пятнами падают на бумагу, размывая чернила ручки. Юнги вытирает слезы длинными рукавами кофты, не переставая выводить неаккуратные буквы, складывающиеся в слова, которые наверняка ранят Чонгука. Но он больше так не может. Когда на душе только тонны вины, терзаний, переплетающиеся с грузной болью и тоской, возможность продолжать жить радует меньше смерти. Это невыносимо тяжело. Словно идёшь по крутой лестнице с мешком каменных глыб, но только цели в этом нет. Нет поощрений, радостей, улыбок. Есть только бессмысленный, тяжёлый путь, который уже становится просто необходимым остановить, насильно оборвать. Чонгук подходит сзади, обнимает и наклоняется к Юнги, который сразу же накрывает записку тетрадью с чем-то очень скучным. Юнги слабо улыбается ему, прижимаясь, чуточку сильнее, чем обычно, навсегда пытаясь запомнить эти драгоценные минуты. — Чем занимаешься? — Чонгук беззаботно садится к нему на руки, играясь с его волосами, как несмышлёный котенок. — Дописывал тут всякое, — максимально безучастно хрипит в ответ Юнги, а мысленно на коленях прощения просит. Чонгук — единственное мерцающее пятнышко радости в его жизни, которое держало его здесь до последнего. Всё ещё держит своими тёплыми мягкими руками, большими искренними глазами и чистым, таким любящим сердцем. Только темнота остального мира медленно поглощает его, и Юнги больнее всего за этим наблюдать. Юнги накрывает его лицо ладонями, а длинные рукава смешно болтаются, заставляя Чонгука улыбаться и Юнги поскорее закрывает глаза и тянется за медленным, сладким, таким необходимым поцелуем, потому что как-то по-особенному начинает болеть под рёбрами от его чарующей улыбки. Чонгук воспринимает его местами странное поведение как проявление большой любви, точно уж не как прощание, поэтому лишь дарит в ответ еще больше ласки и заботы. Чонгук заслуживает лучшего. Юнги позволяет ему растопить себя в чане из нежности, беззвучно плача. Он каждой клеточкой тела, каждой клеточкой души чувствует, как сильно Чонгук его любит, но даже это уже почти не останавливает его. Разве что на секунду. Секунду, чтобы взглянуть на него, безмолвно сказав все, что не успел. Юнги уже пытался покончить с собой, но тогда это было импульсивно, не продумано. В этот раз он обдумал каждую мелочь, вплоть до даты и времени, и, о боже, если бы Чонгук только знал, какие мысли постоянно крутятся в его голове, никогда бы не оставлял его одного. Никогда.

***

Они лежат на диване, завернувшись в один плед на двоих и смотрят что-то на минимальной громкости. Чонгук смеётся, поглядывая на лицо Юнги, который до побеления сжимает многократно сложенную записку в кармане и пытается улыбнуться. — Хен-н, — сердце Чонгука кричит ему о чем-то, но он не понимает о чем. — Пообещай мне, что все будет хорошо, — Чонгук берет Юнги в руки, как фарфоровую куклу, вглядываясь серьёзно, но ласково. — Обещаю, Чонгукки, — шепчет Юнги, не смотря на него. Если он хотя бы краем глаза взглянет на него, просящего что-то, он не сможет совершить задуманное. — Неважно себя чувствую. — Вызвать врача? — Чонгук обеспокоено ищет телефон, но Юнги лишь отнекивается, закрываясь руками и тяжело вздыхая. — Пойдём спать? — Ты ещё смотри, я пойду, — Юнги неуклюже встаёт с дивана и по телу проходится холод от осознания, что больше не будет посиделок на диване, пиццы и поцелуев. Не будет разговоров шепотом, когда в квартире никого нет, не будет теплых объятий, когда в квартире жуткий холод. Больше ничего не будет. Но и эта перманентная боль навсегда исчезнет. — Я люблю тебя, — Юнги целует его неаккуратно, дрожащими пальцами проводя по щеке и проницательно взглянув в глаза, резко отворачивается и направляется в комнату. Чонгука бьёт дрожь от такого отчаянного взгляда Юнги. Он встаёт с дивана и замечает на полу сложенный, но помятый листок бумаги и с недоумением разворачивает его. «Чонгукки, прости… Эта жизнь оказалась слишком сложной для меня. Я действительно пытался жить, но последние несколько лет я не живу — я существую. Моё существование бесполезно, я не вижу в нем смысла и только тяготит меня и окружающих. Это ужасное чувство, оно затягивает и не даёт вынырнуть, убивая изнутри. Все эмоции куда-то подевались, я не успевал их сохранять, хотя первое время пытался даже. Все, кажется, безвозвратно потеряло свою ценность. Только любовь к тебе ещё спасала меня, но я не в силах смотреть, как испаряется и она. Ты любишь меня, я знаю это. И я видел, как плохо тебе, когда плохо мне, а я не хочу, чтобы тебе было плохо, Чонгукки. Я надеюсь, что ты проживёшь самую счастливую жизнь. Исполнишь все мечты, познаешь все, что когда-либо хотел и будешь действительно жить, а не как некогда любимый, но такой эгоистичный и глупый хён. Сделай это для меня. И ещё раз прости. Умоляю, прости меня». Чонгук в ужасе бежит в спальню, где на открытом настежь окне стоит Юнги, беззвучно плача, глотая свои слезы и собираясь шагнуть в пропасть. Он вцепился руками за оконную раму и борется с собой, чтобы наконец закрыть глаза и отпустить все, что мешало, тяготило, убивало. Не слыша, как Чонгук подкрадывается сзади, он убирает по одному пальцу и поднимает ногу для шага, но в последний момент его силой тянут назад. Они с грохотом падают на пол, руки Чонгука вокруг талии Юнги, и Чонгук не собирается их отпускать. — Как ты мог? — шепчет Чонгук стискивает в своих руках его еще крепче, не скрывая недоумения, злости, отчаяния. — Как ты мог, хен! — Чонгук кричит и не замечает, как режут глаза слезы. — Я бы, блять, за тобой прыгнул! Юнги на секунду представляет, как Чонгук делает что-то с собой, и его охватывает паника, ужас. В его мыслях не было, что Чонгук испытает эти же чувства, если не в тысячи раз сильнее. Он просто хотел все это закончить. — Я не хотел, чтобы тебе плохо, — мямлит под нос Юнги, пока Чонгук упирается ему в шею и оставляет на ней след мокрыми ресницами. Он хотел убить себя, но не подумал, что убивая себя, он убьет и Чонгука. — Почему ты не попросил помощи, я не понимаю, — больше себя, чем Юнги спрашивает Чонгук, все еще держа руки на замке на его талии. — Я думал, что справлюсь сам, не хотел никого обременять, — с огромной болью произносит Юнги и поворачивается к Чонгуку лицом. Чонгука трясет, словно это он сейчас стоял на окне и хотел с этим покончить. Он смотрит на Юнги и не может ничего сделать. Хочет ударить его, хочет обнять, поцеловать и накричать, но не может ничего. — Ты глупый, глупый, глупый хен, — он вытаскивает его записку из кармана и рвет на мелкие кусочки, бурча что-то под нос. — Я строил столько планов, а ты поддакивал мне, планируя совершить такое? — у Чонгука не укладывается это в голове, но он не хочет еще глубже топить Юнги, который и так погряз в чем-то действительно ужасном. Выбрасывает кусочки записки в открытое окно, закрывает его, берет Юнги в охапку и несет обратно на диван. — Чонгук? — Юнги зарывается в его кофту, цепляясь за шею. Ему хочется спрятаться от всего мира в складках его одежды, забыть, что он почти выпрыгнул с девятнадцатого этажа и вернуться в то далекое время, когда все только началось. — Да, хен, — Чонгук не отпускает его ни на миг, все еще слабо осознавая, что только что произошло. — Я помогу тебе, врач и наши друзья тоже помогут. Теперь я тебе обещаю, что все будет хорошо, — он смотрит в его грустные-грустные глаза и не понимает, как не видел в них столько печали раньше. Маленькая, спрятавшаяся глубоко внутри часть Юнги, еще не утратившая надежду, очень хочет верить Чонгуку. Хочет знать, что впереди не только страдания, но и что-то теплое и доброе, заставляющее искренне улыбаться. И Юнги в который раз находит это в Чонгуке, его бархатном поцелуе и голосе, который вторит, как много интересного еще их ждет впереди и что он сделает все, чтобы это точно произошло. Юнги неистово повезло с Чонгуком и, возможно, это все не случайно. Быть может, смысл жизни Юнги именно в Чонгуке. Но как бы там ни было на самом деле… Еще не время умирать. Наверное.