Переживания

От автора: десять тысяч лет ничего не писал, надеюсь, на слоге это не слишком сильно сказалось.       Люси сидит, прислонившись плечом к дверному косяку; плечо нещадно ноет, пульсирующе немеет рука и бокал с шампанским предательски дрожит.       В ушах у неё тускло блестят серьги — тонкие, невзрачные, золотые — в противовес длинному, то ли пластмассовому, то ли стеклянному ожерелью сестры, так вызывающе-ярко ведущей себя.       Люси держит в руке шампанское, но не пьёт, совсем не пьёт, и узоры, покрывающие рукоятку ножа, которым сейчас отрезают торт, упрямо не хотят складываться в слова. Нож старинный, «слоновая кость» — говорил отец, но девочка лишь смеялась в ответ; она-то знала — нет тут никакой кости, обычное дерево, покрашенное белыми разводами мыла. Но тогда, пять — тысячи — лет назад, когда Сьюзен ещё не выводила веснушки, это был нож охотника, путешественника и дикаря, нож из забытой легенды.       Люси смеётся тихо, «хрустально», прикрывая рукой рот. Она ставит ноги в бежевых балетках на пол, покрытый лаком и от того — идеальный, как говорят соседи. Люси ведёт себя, как подобает девушке, но сама помнит, как сидела на троне в большом светлом зале, и весело болтала ногами, не доставая до пола; Люси помнит свою корону, тонкую, изысканную, и от этого ей хочется сорвать с головы пластмассовый — снова — ободок, и растоптать его ногами.       Люси кивает, Люси смеётся, Люси улыбается.       Девочка — женщина? — кричит, но где-то там, внутри; на лице — фарфор, а не улыбка. Ей шестнадцать, весь мир у её ног, а звезды горят в её честь, обещая не гаснуть.       Люси трёт кожу запястья, — дурная привычка, — и смотрит на бокал, по которому змеятся отклики свечей; и уйти нельзя, и оставаться тошно, а где-то справа звучит смех матери — как по стеклу вилкой.       Люси хочется туда, где серебро пополам с золотом не заменило стекло, где нет фарфора и лака, а волны в свободном беге бьются о стены замка.       Дождь за окном отчего-то отдает лавандой, мешая запахи в тучах, и звезды прячутся за широкими их полотнищами.       Шум зала не слышит перестука капель, и девушка кожей чувствует на себе неодобрение мира, насквозь офальшивевшего и давно потерявшего свою первозданную чуткость.       У Сьюзен черные, как смоль, волосы, а на шее блестит стекло; и Люси в очередной раз думает, что серебро в волосах шло нарнийской королеве куда больше.