memento mori

Психопа́тия — психопатологический синдром, проявляющийся в виде констелляции таких черт, как бессердечие по отношению к окружающим, сниженная способность к сопереживанию, неспособность к искреннему раскаянию в причинении вреда другим людям, лживость, эгоцентричность и поверхностность эмоциональных реакций. Все вы знакомы с гранью, которая разделяет хорошее и плохое. Убивать и причинять боль — плохо. Делать людей счастливыми и стимулировать жизнь — хорошо. Вся эта конструкция довольно шаткая и напоминает обычный карманный ножик: одна сторона совершенно хорошая, другая совершенно плохая, а острие на перегибе двух этих, казалось бы, совершенно идентичных сторон — есть та самая грань. И он скользит по лезвию чужими ногами. — Ну, ребята, до встречи, — черный козырек кепки медленно сползает на прикрытые отросшей челкой глаза. Он улыбается, пожимает всем оставшимся руки на прощание и, наконец, скрывается в переулках. — Следующая неделя будет очень тяжелой... Айзек всегда был немного необычным. Он был особенным. И эти отличающие его качества дали знать о себе еще в самом раннем детстве. Он был молчаливым, но постоянно желал развиваться: его лучшими друзьями были книги и... домашние животные. Многие считали его гением, другие — зазнайкой, как это обычно и бывает. Людям тяжело признавать любые успехи и достижения: все, что беспокоит и заботит их, замыкается только в них самих. Ему было достаточно щенков и соседских куриц до определенного момента, который в корне изменил его жизнь. Он осознавал свою уникальность и раньше, но в то утро это осознание стало острее: Айзек послан на землю, чтобы очистить её от грязи, отмыть её от крови и пота слезами грешников. В то утро он осознал свое исключительное божественное происхождение. Свою миссию — миссию Ангела Смерти. — Надеюсь, ты не будешь против, — он смазывает блестящую металлическую шпильку и просовывает её внутрь замка. Парочка несложных махинаций – и дверь с тихим щелчком оказывается открытой. Парень, настороженно оглядываясь назад, проходит вглубь дома и исчезает в темноте. — друг. Признаться честно, они никогда ему не нравились. Даже так: он всегда испытывал к ним крайнюю степень отвращения и антипатии. Считал их обычными свиньями в шкурах людей — они, для него, не особо-то и отличались. Поэтому ему приходилось много притворяться: каждую минуту, что он проводил вместе с ними. Не каждый выдержит, согласны? А у Айзека выходило очень даже неплохо. Раз они реально считают его своим товарищем. Люди никогда не были для него чем-то, на что стоит обращать хоть немного внимания. Пожалуй, Ву был слегка эгоцентричен, но это не удивительно: когда ты осознаешь свою гениальность и её принимает общество, назад дороги уже не будет. Но люди не интересовали его далеко не поэтому. Он знал, что нормальных уже не осталось; этот вид был обречен еще с самого его зарождения. Самый грязный вид — поддающийся искушению, способный замарать себя грехами самостоятельно, своими же собственными руками; что с него взять? Животные-то будут получше: у них хотя бы не существует таких определений. Человека легко обмануть — он тоже прошел это, тоже убедился и увидел своими глазами: они слишком глупы, слишком приземленны и не развиты. Их не за что почитать, не за что кидать к их ногам лавры, не за что проявлять их излюбленную «человечность» к ним, к тем, кто её не заслуживает. И дожили же: человек, родившийся человеком, совершенно не человек. Он есть что-то хуже. Что-то опустившееся в самые низы, когда, казалось бы, куда еще ниже? И когда Айзека коснулось божественное просветление, он хорошо понимал: в конце концов, ему тоже придется заплатить. Но это его отнюдь не пугало. Он был горд, что все равно стоит выше этих ублюдков — даже если ему придется смывать кровь со своих рук другой. Более чистой. В коридоре послышался хлопок. Потом возня и копошение, включился свет, Джинсоб что-то запричитал, как он делал это всегда, когда оставался один. Или, точнее сказать, когда думал, что остается один. В общем, он вернулся домой, а это значит только одно: сейчас начнется самое интересное. Айзек поудобнее откинулся на кресло и зажевал попкорн, который нашел в духовке. У этого парня было полно дурной еды: чипсы, бургеры, рамен. А главное — все в шаговой доступности! Какая же он все-таки свинья. Наконец в зале включился свет. Джинсоб вскрикнул. — Да ну тебя! — он швырнул в него свою кепку и схватился за сердце. Айзек дружелюбно рассмеялся. — Что ты здесь делаешь? Ты меня ужасно напугал. Я чуть в штаны не наложил, серьезно, бро... Парень похлопал по кожаной обивке рядом с собой, приглашая присесть. Ким устало плюхнулся на диван рядом, прикрывая глаза. — Я всего лишь соскучился по своему другу и решил его навестить! Мы давно не проводили время вместе, вот так вот, за одним столиком, с пивом и тупыми комедиями по телеку, а? — Блондин лукаво улыбнулся, смотря на парня напротив. Ким был насторожен и, кажется, все еще смущен. — Да брось, ты что, серьезно испугался? — Ага! Чувак, я просто не ожидал тебя тут увидеть, да еще недавно соседа грохнули и обчистили весь его дом, и я подумал... Айзек вновь тепло рассмеялся и дружески хлопнул парня по колену. Все это начинало ему надоедать. Он чувствовал это тяжелое напряжение вокруг. — Что? Да у тебя даже воровать нечего. Самое дорогое здесь – это я. Но кому я нужен, а? Меня даже не унести... — теперь рассмеялся уже Джинсоб. Ву, в принципе, никогда не сомневался в его умственных способностях: тот всегда был немного туповатым. — Так что, не хочешь расслабиться? — Да, было бы неплохо, только вот... Айзек нахмурился, сжимая в руках металлический корпус своего недавно выигранного ножичка. Этот парень его раздражал. Он не собирался вот так с ним возиться. — Только вот что? — Только вот как мы расслабимся без еды? Я пойду что-нибудь поищу и сделаю, — он торопливо скрылся на кухне, гремя ящиками и плитой. — Любишь яичницу? Это, кажется, все что у меня осталось... Айзек, осматриваясь, не сразу услышал вопрос. — Да мне все равно, просто сделай уже что-нибудь побыстрее и вали сюда, так есть охота... Он сможет вылезти через балкон и скрыться через задний двор: так он оставит меньше всего следов. Джинсоб, кажется, не заметил, что из его вонючей коллекции адидас пропала одна пара — которая, к слову, прекрасно смотрится на ногах Айзека. Их тоже придется скинуть... Он стягивает жгут покрепче, кусает за концы и тянет на себя. Иголка медленно зарывается внутрь и его подбрасывает. Возня на кухне стихает, и он слышит приближающиеся шаги. В глазах мутнеет и из колонок раздается знакомая Tango 2000. Вот оно. — Она немного подгорела, но я надеюсь, что тебе все равно... — он останавливается возле столика, аккуратно опуская поднос с едой. — Айзек? Черт возьми, это не смешно, выходи и не смей меня пугать! Он бесшумно подходит сзади и кладет свою руку ему на плечо, заботливо похлопывая. — Ну что ты, никто не собирался тебя пугать, я всего лишь... — он медленно перемещает ладонь на горло Джинсоба, постепенно сжимаясь вокруг. — хотел поиграть, Джинсоб-а. Поиграем? Он ударяет битой по его ногам и Ким валится на пол, громко скуля. Пытается встать, но получает по коленям еще несколько раз. Айзек ничего не видит, кроме вселенной перед глазами: он знает, что Джинсоб — грязь. Что он мусор, грех за его душой, который ему предстоит уничтожить. Он бьет его по ногам, проламывает грудную клетку и выбивает несколько зубов; Ким больше не кричит, лишь тихо скулит от каждого удара, переставая защищаться. Ву громко смеется, поднимая парня за волосы. Он не видит его лица; вместо него скользящие неоновые надписи, которые он не может разобрать полностью, иногда оно расплывается у него в руках и ему приходится выискивать его части на полу и снова собирать обратно, в целую картину: Джинсоб, который захлебывается в собственной крови выглядит нарядной открыткой на день рождения. Или индульгенцией. Кому как. — Эй, и как тебе? Нравится, на верху? — Он швыряет обессиленное тело Кима в коридор, падая на кресло напротив. Айзек видит странных животных из тряпок по всюду; на его ладонях тоже есть глаза. У стен тоже есть глаза. У его покровителя тоже есть – Глаза везде, куда бы он не отправился. Они смотрят на него из-за углов. Они хотят забрать его себе. Но он уже под крылом всевышнего. В нем уже есть божественное начало. Айзек снова начинает смеяться, когда замечает ползущего к телефонной станции окровавленного Джинсоба. Его ноги, кажется, совсем отказали, но он все равно пытался ползти вперед, хотя и заблевал кровью весь пол. Ву поморщился. Вот же урод. Он поднимается с кресла, тащит за собой биту и медленно идет за ползущим Кимом. Тот тянется своими кривыми пальцами к трубке. Он крошит его пальцы о пластиковую базу для стационарного телефона, и, кажется, её кусочки застревают в его костях. Джинсоб протяжно воет и валится на твердый паркет. — Ты просто... чудовище... С большой отдышкой хрипит он, пытаясь подняться. Но у него ничего не выходит: его ноги отказали, ребра и рука сломаны, а на одной руке далеко не уползешь. Если уползешь вообще. Джинсоб обречен, но пока что этого не понимает. Или не хочет понимать; люди перед смертью слишком самонадеянные. Ву ласково ведет рукой вдоль его щеки, стирая разводы от крови и слюны, когда Ким, видимо, собрав все свои последнии силы, втыкает в нее пластиковый осколок от трубки, застрявший ранее в его ладони. Айзеку смешно; он даже чуть не валится обратно от смеха. Что они делают, эти инстинкты низших? Он вытаскивает осколок из руки и обводит им контуры лица Джинсоба. Зачем ему такое красивое лицо, как у ангела, когда его порочная душа так уродлива и гнила? Зря, — думал Айзек, когда сжимал его волосы в руках, резко оттягивая и поворачивая его голову вправо. Это тебе не поможет. Он заносит руку с осколком над его ухом. Джинсоб видит его улыбку в последний раз, перед тем, как острый пластик разрывает его барабанную перепонку. — Бу? Чудовище, значит?

Однозначно.