Второй шанс

      Мороженое продавали в небольшом киоске у входа в парк. Яркая вывеска, разноцветные шарики на витрине, запах вафельных рожков и сладкой ваты — всё, как любил Лео. Он подбежал первым, прижался носом к стеклу, разглядывая ассортимент.       — Пап, можно мне шоколадное? С посыпкой? И с орехами? И с шоколадным сиропом? — тараторил мальчик, перескакивая с ноги на ногу.       — Ты там всё мороженое перечислил, — усмехнулся Леви. — Выбирай что-то одно.       — Ну па-а-ап...       — Одно, — твёрдо повторил отец. — Не хочу, чтобы ты потом кашлял.       Лео надул губы, но спорить не стал. Он снова приник к витрине, изучая содержимое, а потом повернулся к Эрену:       — А вы какое будете? Эрен Игоревич?       Эрен подошёл к киоску, скользнул взглядом по разноцветным баночкам. Шоколадное, ванильное, клубничное, карамельное, мятное, банановое... И вдруг его взгляд остановился на бледно-зелёном, неброском, спрятанном в углу витрины.       — Фисташковое, — сказал он, не думая. — Возьму фисташковое.       Слова вылетели прежде, чем он успел их осмыслить. Он замер, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. Фисташковое. То самое, которое Асия всегда заказывала. Которое любила с детства. Которое ела в зоопарке, когда они втроём гуляли по Питеру.       Продавщица уже доставала вафельный рожок, набирала в ложку бледно-зелёное мороженое. Лео смотрел на Эрена. Смотрел долго, пристально, и в его глазах зажглось что-то странное — не детское, не наивное, а какое-то... узнающее.       — Ася тоже любила фисташковое, — сказал он тихо.       Эрен похолодел.       Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как сердце пропускает удар, как слова застревают в горле. Рядом Леви замер, не зная, что сказать. Продавщица протягивала рожок, но никто его не брал.       — Лео, — начал Эрен, голос сел, пришлось прокашляться. — Я...       — Ася всегда говорила, что фисташковое — самое вкусное, — продолжал мальчик, не сводя с него глаз. — Что клубничное — для девочек, а фисташковое — для неё. Папа потом тоже стал фисташковое брать. Когда она ушла. Каждый раз, когда мы гуляли. А я не любил. Мне нравилось шоколадное. И она говорила: «Ну и правильно, каждому своё».       Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, что Эрен видел только раз — в ту ночь, когда мальчик смотрел на него в кабинете и говорил: «Вы похожи на неё».       — Лео, — Леви сделал шаг вперёд, положил руку сыну на плечо. — Мороженое не принадлежит одному человеку. Многие любят фисташковое.       — Не многие, — упрямо сказал Лео. — Я ни разу не видел, чтобы кто-то брал фисташковое. Только Ася. И папа. И теперь вы.       Он подошёл к Эрену ближе, заглядывая в лицо снизу вверх. Эрен стоял не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Эрен Игоревич, — сказал Лео, и голос его был серьёзным, совсем взрослым. — Вы ведь знали Асю?       — Нет, — слишком быстро ответил Эрен. — Я... я не знал её.       — Тогда откуда вы знаете, что она любила фисташковое? — спросил Лео, и в его голосе не было агрессии, только недоумение и какая-то детская, трогательная надежда.       Эрен открыл рот, чтобы ответить, но слов не было. В голове пульсировала одна мысль: «Он понял. Он понял. Он всегда понимал больше, чем говорил».       — Лео, — вмешался Леви, приседая на корточки, чтобы оказаться на уровне сына. — Мороженое — это просто мороженое. Люди могут любить одинаковые вкусы. Это не значит, что они знали друг друга.       — Но она говорила, что фисташковое — особенное, — Лео не сдавался. — Что его выбирают те, кто не хочет быть как все. Кто ищет что-то своё. Она так говорила. Я помню.       Он повернулся к Эрену, и в его глазах стояли слёзы — не детские капризные, а какие-то другие, глубокие, накопившиеся за долгие месяцы.       — Вы говорите, как она, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вы смеётесь, как она. Вы смотрите на меня, как она. Вы купили мне динозавра, такого же, как у неё. Вы знаете, что она любила фисташковое мороженое. Вы — это она? Вы Ася?       Тишина повисла над парком, над прудом, над утками, которые продолжали плавать, не обращая внимания на человеческие драмы. Эрен стоял, чувствуя, как мир рушится в четвёртый раз, и не знал, что сказать. Правду? Ложь? Полуправду?       — Лео, — сказал он наконец, опускаясь на корточки, чтобы смотреть мальчику в глаза. — Я не могу быть Асей. Аси больше нет.       — Но вы знаете её, — настаивал Лео. — Вы знаете её так, как будто... как будто вы — это она.       — Я знаю о ней, — осторожно сказал Эрен. — Я... я слышал о ней. От тех, кто её знал. От твоего папы, — он посмотрел на Леви, и в его взгляде была мольба о помощи.       Леви понял. Он встал, подошёл к ним, положил руку на плечо сына.       — Лео, — сказал он мягко. — Я рассказывал Эрену Игоревичу об Асе. О том, какая она была. О том, что она любила. Я много о ней рассказывал. Мне нужно было с кем-то говорить. А он... он слушал. Запоминал. Поэтому он знает.       — Правда? — Лео посмотрел на отца, потом на Эрена.       — Правда, — сказал Эрен, чувствуя, как горло сжимается от лжи, которая была чистой правдой, но не той, которую можно сказать. — Твой папа очень много рассказывал. О тебе. О ней. О том, как вы жили. Я знаю про динозавра, потому что он рассказывал. Про мороженое — тоже.       Лео молчал, переваривая услышанное. Его маленький лоб был нахмурен, губы сжаты. Он смотрел то на одного, то на другого, и в его глазах боролись вера и сомнение.       — Папа редко говорит об Асе, — сказал он наконец. — Когда говорит — плачет. А вы не плачете. Вы просто... знаете. Как будто сами там были.       — Я слушаю, — ответил Эрен, и это было правдой. — Я умею слушать. И запоминать. Это моя работа — запоминать, что важно для детей. Для тебя.       Лео посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Потом перевёл глаза на мороженое, которое продавщица всё ещё держала в руках, уже начинающее таять.       — Моё мороженое растает, — сказал он, и в голосе его послышались привычные детские нотки.       — Бери, — сказал Леви, отпуская его плечо. — Твоё — шоколадное?       — С посыпкой, — напомнил Лео. — И с орехами.       — И с орехами, — кивнул Леви продавщице. — И ещё одно фисташковое.       Продавщица, наблюдавшая всю сцену с напряжённым интересом, быстро собрала заказы. Лео взял свой рожок, осторожно лизнул шоколадную шапку, присыпанную разноцветной посыпкой.       — Вкусно? — спросил Леви.       — Очень, — кивнул мальчик. Потом посмотрел на Эрена. — А вы попробуйте своё. Пока не растаяло.       Эрен взял рожок. Фисташковое мороженое было холодным, сладким, с лёгкой ореховой горчинкой. Таким же, как всегда. Как в том зоопарке, когда они сидели на скамейке у пруда с лебедями. Как в тот день, когда Лео сказал: «С Асей веселее. Правда, пап?»       — Вкусно? — спросил Лео, внимательно наблюдая за ним.       — Очень, — ответил Эрен, и улыбнулся.       Лео смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг улыбнулся в ответ — той улыбкой, которая делала его похожим не на отца, а на самого себя. На того мальчика, который строил башни из конструктора и верил, что если постараться, они не упадут.       — Знаете, — сказал он, откусывая кусочек вафельного рожка, — я всё равно думаю, что вы похожи на Асю. Не лицом. А вот так, — он повёл рукой, показывая на что-то невидимое. — Внутри.       — Может быть, — тихо сказал Эрен. — Может быть, я чему-то у неё научился.       — Чему? — спросил Лео.       — Строить башни, — ответил Эрен. — Даже если они падают. И обещать, что не уйдёшь просто так.       Лео замер. В его глазах что-то дрогнуло, какая-то стена, которую он строил все эти месяцы, дала трещину.       — Вы правда не уйдёте? — спросил он, и голос его был совсем детским, испуганным.       — Правда, — Эрен протянул руку, и Лео вложил в неё свою ладошку — липкую от мороженого, тёплую, живую. — Я здесь. Я никуда не ухожу.       — Тогда давайте достроим башню, — сказал Лео, сжимая его пальцы. — Когда-нибудь. Самую высокую. Которая не упадёт.       — Давайте, — кивнул Эрен. — Обязательно.       Леви стоял рядом, смотрел на них, и в его глазах не было ничего, кроме благодарности и какой-то тихой, спокойной надежды.       — Пойдёмте, — сказал он. — Уже темнеет. Надо возвращаться.       Они пошли по аллее — Лео впереди, держа Эрена за руку, Леви чуть сзади. Солнце почти село, парк погружался в сумерки, и только фонари зажигались вдоль дорожек, разбрасывая тёплые пятна света.       — Эрен Игоревич, — сказал Лео, когда они вышли к воротам парка.       — Да?       — Вы придёте к нам ещё? Не в школу. А просто так. В гости.       Эрен посмотрел на Леви. Тот чуть заметно кивнул.       — Приду, — сказал Эрен. — Если позовёте.       — Мы позовём, — уверенно сказал Лео. — Правда, пап?       — Позовём, — ответил Леви, и в голосе его не было ни тени сомнения.       Они дошли до дома, и Лео, прежде чем зайти в подъезд, обернулся.       — Эрен Игоревич, — сказал он. — Я рад, что вы знали Асю. Я рад, что вы запомнили, что она любила. Это... это как будто она не совсем ушла.       — Она не ушла, — тихо сказал Эрен. — Она всегда будет с тобой. В твоей памяти. В твоём сердце. В динозаврах, которых ты рисуешь. В мороженом, которое ты не любишь, но которое помнишь.       Лео кивнул, подбежал, обнял его на прощание — крепко, по-детски, не стесняясь.       — До понедельника, — сказал он. — Вы придёте в школу?       — Приду, — пообещал Эрен. — Как всегда.       Лео отпустил его, взял отца за руку, и они скрылись в подъезде.       Эрен стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Не плакал — просто текли, тихо, беззвучно, очищая.       — Ты как? — спросил Юйхао, когда Эрен вернулся домой.       — Нормально, — ответил он, вытирая глаза. — Я... кажется, я больше не боюсь.       — Чего?       — Что меня узнают. Что поймут. Что скажут: «Ты — не ты». Я — это я. И этого достаточно.       Юйхао посмотрел на него, улыбнулся.       — Ну наконец-то, — сказал он. — А то я уж думал, ты никогда не поймёшь.       Эрен рассмеялся. Свободно, легко, без надрыва.       За окном зажигались огни Москвы, и где-то в этой огромной, шумной, чужой, но уже родной жизни ждали новые дни. А в маленькой квартире на другом конце города мальчик с тёмными волосами засыпал, сжимая в руках зелёного динозавра, и знал, что его любили. Всегда.