Второй шанс

      Вернувшись домой, Лео прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Он не раздевался, не доставал игрушки, не включал свет. Просто сел на кровать, обнял колени и уставился в одну точку.       Перед глазами всё ещё стоял Эрен Игоревич с рожком фисташкового мороженого. И Ася. Ася с таким же рожком в зоопарке. Ася, которая смеялась, когда он перепачкался шоколадом. Ася, которая строила башни и говорила: «Ничего, мы починим». Ася, которая обещала не уходить просто так.       — Она не ушла, — прошептал Лео в темноту. — Она не могла уйти.       Он закрыл глаза и начал вспоминать. Каждую мелочь. Каждую деталь.       Ася всегда пила чай с двумя ложками сахара. Эрен Игоревич, когда они пили чай в его кабинете, тоже положил две ложки. Ася, когда смеялась, запрокидывала голову и зажмуривалась. Эрен Игоревич смеялся так же. Ася любила синий цвет. В кабинете у Эрена Игоревича была синяя ручка, синий ежедневник и синяя кружка.       Ася, когда злилась, не кричала, а сжимала губы в тонкую линию и смотрела в одну точку. Эрен Игоревич, когда на прошлой неделе один мальчик разбил окно, сжал губы и смотрел в одну точку ровно три секунды, прежде чем сказать: «Ничего страшного, стекло меняют, а люди целы».       Ася гладила его по голове всегда одинаково — сверху вниз, медленно, чуть касаясь. Эрен Игоревич гладил точно так же. Лео проверял. Специально. В тот день, когда пришёл к нему в кабинет после ссоры с папой.       Ася, когда поправляла ему воротник куртки, сначала бралась за левую сторону, потом за правую, потом снова за левую. Эрен Игоревич сегодня у парка поправлял ему воротник. Сначала левая сторона, потом правая, потом снова левая.       — Это не может быть совпадением, — сказал Лео вслух. — Не может.       Он встал, подошёл к столу, взял зелёного динозавра. Того самого, которого подарил Эрен Игоревич. Поднёс к глазам, рассматривая.       Асин динозавр был точно таким же. Он помнил. Он помнил каждую деталь — большие глаза, глупую улыбку, длинный хвост. Он потерял того динозавра при переезде. Искал везде, плакал, не мог уснуть. А потом Эрен Игоревич достал из пакета точно такого же.       — Откуда? — прошептал Лео. — Откуда он знал? Папа не мог рассказать. Папа не помнит, какой был динозавр. Папа вообще не помнит таких вещей.       Он зажмурился, прижимая игрушку к груди.       Ася говорила, что динозавры самые сильные. Что они ничего не боятся. Что если держать динозавра в руках, то ничего плохого не случится. Эрен Игоревич подарил динозавра и сказал: «Это тебе. Просто так. Без повода».       — Это ты, — прошептал Лео. — Это ты, Ася. Ты не умерла. Ты просто стала другой.       Слёзы потекли по щекам, но он не вытирал их. Сидел на кровати, обняв динозавра, и чувствовал, как внутри растёт что-то огромное, светлое, почти невыносимое.       Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. За окном совсем стемнело, и только свет фонарей пробивался сквозь шторы. В коридоре послышались шаги — папа шёл к его комнате.       — Лео? — Леви постучал. — Ты спишь?       — Нет, — голос Лео прозвучал хрипло. — Заходи.       Дверь открылась. Леви вошёл, включил ночник. Увидел сына — с красными глазами, с мокрыми щеками, с динозавром, прижатым к груди. Лицо его изменилось, стало обеспокоенным.       — Что случилось? — он подошёл, присел на край кровати. — Ты плакал?       — Пап, — Лео поднял на него глаза. — Я должен тебе кое-что сказать. Важное.       — Говори.       — Я знаю, кто такой Эрен Игоревич.       Леви замер. Его рука, протянутая, чтобы погладить сына по голове, застыла в воздухе.       — Что ты имеешь в виду? — спросил он осторожно.       — Я знаю, — повторил Лео. — Я думал весь вечер. С тех пор как мы вернулись. Я вспоминал. Всё вспоминал. Как Ася смеялась. Как она пила чай. Как она гладила меня по голове. Как она поправляла воротник. Как она сжимала губы, когда злилась. Как она любила синий цвет. Как она ела фисташковое мороженое. Как она дарила мне динозавра.       Он замолчал, переведя дыхание. Леви сидел не двигаясь, слушая.       — Эрен Игоревич делает всё то же самое, — сказал Лео, и голос его дрогнул. — Всё. До мелочей. Он пьёт чай с двумя ложками сахара. Он смеётся, запрокидывая голову. Он гладит меня так же. Он поправляет воротник так же. У него в кабинете всё синее. Он подарил мне точно такого же динозавра. И он взял фисташковое мороженое. Фисташковое, папа. Которое никто не берёт. Которое брала только Ася.       Леви молчал. Смотрел на сына, и в его глазах плескалось что-то сложное — боль, страх, надежда, любовь.       — Лео, — начал он, — я понимаю, что ты хочешь...       — Не говори, что это совпадение, — перебил Лео, и в его голосе зазвенели слёзы. — Не говори, что много людей любят фисташковое. Ты сам сказал, что Ася была единственной, кто его брал. Ты сам сказал, что потом начал брать фисташковое, чтобы помнить. Ты сам это сказал, папа. Я помню.       Леви закрыл глаза. Его лицо было бледным, руки дрожали.       — Я не знаю, — сказал он тихо. — Я не знаю, что тебе сказать.       — Скажи правду, — Лео подался вперёд, вцепившись в руку отца. — Ты знаешь. Ты всегда знал. Ты поэтому привёл меня в его школу? Ты поэтому разрешил мне ходить к нему в кабинет? Ты поэтому позвал его в гости? Потому что ты знал, что это Ася?       — Я не знал, — голос Леви сорвался. — Я чувствовал. Я чувствовал её с первого дня, как увидел его. Но я не был уверен. Я не мог быть уверен. Я искал, спрашивал, проверял. Она... она умерла, Лео. Асия умерла. Её тело перестроилось. Она стала другим человеком. Мужчиной. Без вторичного пола. И она не хотела, чтобы мы знали.       — Но это она, — Лео сжимал руку отца, не отпуская. — Это Ася. Ты знаешь. Я знаю.       — Да, — выдохнул Леви, и слёзы, которые он сдерживал столько месяцев, наконец потекли по его лицу. — Да, это она. Это Ася. Она выжила. Она стала другим человеком, чтобы выжить. И она не хотела, чтобы мы её искали. Она хотела, чтобы мы думали, что она умерла. Чтобы мы жили своей жизнью.       — Но почему? — Лео всхлипнул. — Почему она не сказала? Почему она сделала вид, что не знает нас? Почему она...       — Потому что я убил её, — глухо сказал Леви, и в этих словах была вся боль, все месяцы отчаяния, вся тяжесть вины. — Я сказал ей умереть. И она умерла. Не сразу. Она мучилась три часа. А потом очнулась в другом теле. И не захотела возвращаться к тому, кто её убил.       Лео смотрел на отца, и в его детских глазах была такая глубина понимания, которую Леви не видел никогда.       — Но она вернулась, — тихо сказал мальчик. — Она пришла в мою школу. Она стала моим куратором. Она подарила мне динозавра. Она пошла с нами гулять. Она ела фисташковое мороженое. Она вернулась, папа. Потому что она нас любит.       Леви не выдержал. Он притянул сына к себе, обнял, прижимая так крепко, как только мог. Лео обнял его в ответ, и они сидели так, в полумраке детской, два человека, которые потеряли кого-то очень важного и нашли его снова.       — Она не хочет, чтобы мы знали, — сказал Лео, уткнувшись отцу в плечо. — Она не хочет, чтобы мы говорили. Она хочет быть Эреном. Не Асей.       — Я знаю, — кивнул Леви, гладя сына по спине.       — Тогда мы не скажем, — твёрдо сказал Лео, отстраняясь и вытирая слёзы. — Мы будем делать вид, что не знаем. Мы будем звать его Эрен Игоревич. Мы будем... будем просто любить его. Так, как он хочет. Чтобы он не боялся.       Леви смотрел на сына, на его решительное лицо, на сжатые кулаки, и чувствовал, как внутри отпускает что-то, что держало его в тисках столько месяцев.       — Когда ты стал таким взрослым? — спросил он, и в голосе его прозвучала улыбка сквозь слёзы.       — Когда Ася ушла, — просто ответил Лео. — Я понял, что взрослым нужно быть, чтобы выжить. Но теперь... теперь она вернулась. И я могу быть ребёнком. Немножко.       — Немножко можно, — согласился Леви. — Даже нужно.       — Пап, — Лео помолчал. — А мы можем пригласить его ещё? В гости? На пирог? Я хочу, чтобы он приходил. Часто. Чтобы знал, что мы его ждём. Что мы его любим. Даже если не говорим.       — Можем, — кивнул Леви. — Обязательно.       — И я не буду больше спрашивать, он это или не он, — пообещал Лео. — Я просто буду с ним. Как с Эреном Игоревичем. Который хороший. Который меня понимает. Который... который пахнет ничем, но я всё равно чувствую, что это она.       — Как это — пахнет ничем? — удивился Леви.       — Не знаю, — Лео пожал плечами. — Раньше от Аси пахло лекарствами. Блокираторами. Она говорила, что омеги так пахнут, когда прячут свой запах. А теперь от Эрена Игоревича не пахнет ничем. Вообще. Как от чистого воздуха. Но когда он рядом, мне спокойно. Как тогда, когда Ася сидела рядом и читала книжку. Понимаешь?       — Понимаю, — тихо сказал Леви. — Я тоже это чувствую.       Они помолчали. За окном шумел город, где-то далеко сигналили машины, и жизнь шла своим чередом.       — Лео, — сказал Леви, когда сын уже начал засыпать, утомлённый долгим днём и тяжёлыми мыслями.       — М?       — Ты молодец. Я горжусь тобой.       — За что? — удивился мальчик, уже закрывая глаза.       — За то, что ты понял. За то, что принял. За то, что не боишься любить, даже когда больно.       — Это Ася научила, — прошептал Лео, сжимая в руках зелёного динозавра. — Она сказала, что динозавры ничего не боятся. Я тоже хочу быть динозавром. Сильным. Чтобы ничего не бояться. Чтобы защищать тех, кого люблю.       — Ты уже, — Леви поправил одеяло, погладил сына по голове — сверху вниз, медленно, чуть касаясь. — Ты уже, сынок. Спи.       Лео улыбнулся во сне, прижимаясь щекой к игрушке. Леви посидел ещё немного, глядя на него, потом встал, выключил ночник и вышел в коридор.       Он прошёл на кухню, сел за стол, включил чайник. Достал телефон, посмотрел на список контактов. Имя Эрена Зондера было в самом низу, добавленное недавно, после того дня, когда Лео убежал из дома.       Он не набрал. Не сейчас. Не этой ночью. Он просто сидел, смотрел на экран, и думал о том, как странно устроена жизнь. Как можно потерять человека, найти его в другом теле, другом облике, другой судьбе. И как можно любить его снова, не требуя ничего, не прося вернуться, не надеясь на чудо. Просто быть рядом. Просто ждать. Просто любить.       Он убрал телефон, налил чай, посмотрел в окно на ночной город.       — Ася, — прошептал он, — я не буду тебя искать. Я не буду спрашивать. Я просто буду рядом. Как ты хотела. Как ты заслуживаешь.       Где-то в другом конце города, в маленькой квартире на окраине, Эрен Зондер сидел на кухне с кружкой чая и смотрел на спящего на диване Юйхао. У друга была привычка засыпать с книгой в руках, и теперь она лежала у него на груди, раскрытая на середине.       Эрен улыбнулся, подошёл, поправил одеяло, убрал книгу. Постоял, глядя на друга, на его безмятежное лицо, на золотые пряди в чёрных волосах.       — Ты прав, — прошептал он. — Я имею право быть счастливым. Прямо сейчас. Не когда-нибудь потом.       Он вернулся в свою комнату, лёг на кровать, посмотрел на синие стены, на полки с книгами, на окно, в котором отражался его собственный силуэт. Чужое лицо. Своя жизнь. И где-то в этой жизни — маленький мальчик с тёмными волосами, который сжимает во сне зелёного динозавра и знает правду, которую никто ему не говорил.       — Спи, Лео, — прошептал Эрен. — Я здесь. Я никуда не ухожу.       Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, спокойный, без сновидений.       А утром встал, умылся, надел костюм и пошёл на работу. В школу, где его ждали дети. Где его ждал Лео. Где его ждала жизнь.