Наследник проклятой субботы

К тому, что он собирался сделать, Шизуо пришел через насыщенные агрессией нервозные дни и ночи, стенающие мертвой тишиной остановленных сердцебиений. …Его полуночные визиты стали константой. Молча минуя намеренно приоткрытые двери спальни ятре, саббатарианин бесшумно ложился рядом, притворялся, что чужая боль для него терпима, крепко сминал в ладонях натягивающиеся до крахмального хруста простыни. Редко и рвано дышал. И оставался безмолвен… Шизуо тоже не нужно было что-либо говорить. Так уж сложилось, что они лучше понимали друг друга, когда молчали. Слова же превращали это шаткое понимание в патоку фальши с горьким вяжущим послевкусием. Поэтому Хейваджима поступал так, как считал самым разумным: сгребал Орихару в охапку, душил не оброненные им стоны, заставлял терпеть свою бесполезность и подставлял плечо — чтобы Изая, вгрызаясь в плоть своего незаменимого врага зубами, смазанными кровью из-за искусанных губ, имел возможность выместить на нем раз за разом пожиравшую его душу смерть. Все было бессмысленно… В попытке притупить выворачивающие наизнанку сознание приступы, саббатарианин, тесно прижатый к постели чужим жарким телом, беспорядочно цеплялся за Хейваджиму — вплоть до содранной кожи и вновь растрескавшихся шрамов на спине ятре. Тщетно. Напрасно. Без толку. До яростного утробного рычания с занесенной для удара рукой, неизменно останавливаемой твердым и властным хрипом: «Не смей!» Ночь изводила и изматывала обоих… Орихара засыпал лишь с рассветом, взмокший от лихорадки, сопровождающей струящееся по растревоженной крови ощущение конца чьей-то жизни. Засыпал с окрашенными в багрянец руками, с губами, горевшими медью подсохшей охры, похожий на грешника, до поры вырвавшегося из круговорота адовых мук. Шизуо крепнул в своей решимости. Несомненно, Изая был удивительно вынослив. Настолько, что он находил в себе — мужество ли, безрассудство ли — пресекать порывы Грозы Икебукуро даровать ему грубое, но единственно возможное спасение от извращенного саббатарианского мученичества в принудительном сне под покровом насильственной бессознательности. А потом, уже днем, Орихара, полный сил и невероятной энергии, естественно, искусно и очень привычно доводил Хейваджиму до белого каления, как будто отыгрываясь на опасно вспыльчивом парне за свою постоянно проявляющуюся по ночам слабость. Печальную слабость неумения справляться в одиночку… Информатор определенно был удивительно вынослив. Но выносливости этой противостояла предельно сокрушительная настойчивость, текучая, как вода, способная растворить в себе и противление, и стойкую волю, или же в единый миг утопить в своей бушующей пучине хотя бы на краткое мгновение уязвленный сомнением дух. А Изая сомневался — так казалось Шизуо. Это было то, что он видел: порою застывающий взгляд, полное сосредоточение в наполнившихся тьмою глазах саббатарианина… Орихара, бывало, замыкался в себе и подолгу о чем-то размышлял, реагируя остро и очень нервно, если его отвлекали. И Хейваджиму, уверенного, что Мормо нашептал падкому на сомнительные предприятия информатору нечто соблазнительное, от неминуемого срыва спасало лишь четкое понимание одной ненавистной истины: повелитель ночи хочет его сломить. Хочет, чтобы Изая, корчась по ночам от изощренной боли, копошащимся осиным роем воспаляющей его сознание, днем, свободный от зверской муки, мог обдумать его предложение, угрозу или черт знает что еще — то, на что саббатарианин почти дал свое согласие. Когда-то ведьма — то ли союзник, то ли противник — сказала ятре, что Орихара может навредить сам себе, если он не сможет стать ему достаточно близок. Видимо, он не стал… Информатор что-то затевал — про себя, недоверчиво, расчетливо. И Шизуо этот расчет категорически не устраивал, так что парень был решительно настроен внести в него существенные корректировки, нарушая всю стройность логики саббатарианина своей неумеренной горячностью. Хейваджима слишком близко воспринял произнесенные Гермесом слова в тот день, когда он застал Орихару сговаривающимся с демоном…  — А ты знал, ятре, — возникший внезапно на пути у Грозы Икебукуро, сбившегося со следа возжелавшего «пройтись одному» информатора, мальчишка-трикстер, улыбаясь так, словно смаковал на языке сладко-спелую тайну, ни с того ни с сего вкрадчиво завел разговор на метафизические темы. — Что саббатарианин готов вступить в союз со смертью, чтобы обмануть время? Шизуо послал в сторону юного бога грозный взгляд, и загадочная улыбка резко сошла с лица вестника, а в нефритовой зелени его глаз вспыхнул огонь пробирающей до мозга костей проницательности. — Он ведь отнюдь не смерти страшится… Поэтому и ищет место, в котором время застывает янтарными каплями вечности…  — Хрень, — коротко и ёмко низким рокотом бросил Хейваджима. — Блохе под стать. Затем за ворот распахнутой косухи он небрежно приподнял над землей совсем по-орихаровски ухмыльнувшегося Гермеса, пробасив мрачно, с хриплыми нотами жажды крови: — Где он? Вместо ответа Шизуо почувствовал, как его затянуло в шелковый сгусток черно-фиолетовой материи и тут же вышвырнуло вблизи опустевшего и выглядевшего унылым в отсутствие хозяина жилища, принадлежавшего оккультному мастеру Кораксу Меласу. Жестко впивавшиеся в предплечье Грозы Икебукуро хищные когти магической птицы разжались, напоследок, словно в отместку за непочтительное отношение к своему господину, полоснув по брызнувшей кровью коже, и Кси, зооморфный Гермесов меч, презрительно каркнув, растворился в межпространственной черноте. Хейваджима был слишком зол, чтобы придавать значение символичности выбранного Орихарой места. Он был взбешён самодовольством, с каким информатор шел на сделку с демоном, и его надменной ухмылкой, которой тот встретил своего ятре, обнаружившего его в компании их общего врага. Под натиском озверевшего Грозы Икебукуро Изая, пойманный в ловушку тесноты обступившего его стенами пространства небольшой и заваленной книгами комнаты, с разбитой губой, с рассеченной кожей на лбу от соприкосновения с массивным письменным столом оказался на полу. Спину, словно каждый позвонок пошел сеткой мельчайших трещинок, свело немыслимой судорогой, но саббатарианин, вопреки пульсирующей боли в позвоночнике, поспешно отпрянул в сторону, прежде чем стремительно приблизившийся Хейваджима нанес ему следующий удар, призванный раздробить ему рёбра. — Мразь! Шизуо взревел, ощутив жуткую резь в боку. Мастер орудовать ножом, Орихара не замедлил с ответным выпадом, проворно вспоров плоть вышедшего из себя Монстра Икебукуро, слишком близко подступившего к достойному сражаться с ним на равных противнику. Обильно кровоточащая глубокая рана идеально ровным лучом уязвила тело ятре от тазобедренной кости до самых рёбер. Кровь и ярость вносили в мысли смуту. Информатора, не пытавшегося оправдаться, упивающегося своим плутовством и будто бравирующего перед Хейваджимой своей виновностью, хотелось прикончить немедля. В словах Гермеса о его подопечном слышалось обличение… — Слишком крепка… — В вихре ранящей ненависти сражающиеся друг с другом парни, оба жестоко израненные, захмелевшие от крови, боли и яда недоверия, забыли о невольном свидетеле их поединка. Тихий, задумчивый, обманчиво ласковый голос Мормо морозным ветром пробежался по нервам, остужая пламень шквального гнева, заставляя слушать слова, им произносимые. — Связь… Мгновенно переключивший свою ярость на забытого прежде повелителя ночи, Шизуо метнулся к напомнившему о себе божеству, но Мормо, посчитав, что здесь ему делать больше нечего, зыбким миражом растворился в наполненном запахом насилия воздухе. — Я дам Вам время передумать, — последние слова были обращены к саббатарианину, тяжело привалившемуся к стене и смутно различающему нечеткий, размытый силуэт стоявшего спиной к нему Хейваджимы. — Я приду за ответом в первый день после траура… Все естество Воплощенного Насилия скрутило от мощного прилива безграничной ярости, когда он услышал позади себя мерзкий сиплый звук, похожий на хихиканье гиены. — Продолжим, Блоха? — свирепо прорычал сильнее распаляющийся Гроза Икебукуро, медленно оборачиваясь к источнику раздражающего его звука. Орихара, напряженно сжимающий в одной ладони флик-лезвие, другой ладонью прикрывал рот. Он стоял на четвереньках, опираясь стискивающей рукоять ножа рукою о пол, и давился рвущимся наружу кашлем, жутким, сиплым, напоминающим безумный смех. Из-за склоненной головы лица его не было видно, а скорченное тело информатора неровно тряслось от удушливого кашля и прерывистого дыхания. Изая выглядел жалко, слабо. Жажда убийства сошла на нет. Разбитый противник вызывал у Шизуо только чувство омерзения и разочарования. Внезапно информатор пошатнулся, изогнулся, опираясь уже на обе руки и грудью почти приникая к полу. Горло избитого парня издало надрывный хрип, выплёскивая на землю темно-красный кровавый сгусток… Хейваджиму мутило. Перед глазами плясали радужные огоньки. Рубашка, промокшая насквозь, вся в алых пятнах, липла к коже — Изая постарался. Рана на боку саднила и не переставала кровоточить, и по-хорошему ее следовало бы зашить, как и еще с десяток аналогичных, расчетливо неопасных, но нервирующе глубоких. Шизуо начало казаться, что он перестарался… — Ренегатство? Верно, Шизу-тян? Отдышавшийся, сумевший отползти к стене, чтобы опереться о нее, Изая, уронивший голову на грудь, не в силах заглянуть Хейваджиме в глаза, дабы отыскать в них отклик, задал оппоненту полу-вопрос, откровенный, словно признание. Присевший около информатора Шизуо приподнял его голову за подбородок. Орихара слабо улыбался разбитыми губами. Открыть глаза он так и не смог. — Ты находишь это забавным? — сурово произнес Гроза Икебукуро. Саббатарианин тихо рассмеялся, но его смех не отозвался гневом в душе ятре. Как будто Изая смеялся над осознанной им глупой ошибкой, которая заключалась то ли в том, что он спутался с демоном, то ли в том, что Хейваджима оказался столь импульсивен и недальновиден. А может, слишком предсказуем? Потом информатор с некой насмешливостью и словно невпопад сказал: — Ты всегда забываешь о могуществе слов… — Ты сам виноват, Изая-кун, — Шизуо был непоколебим, считая эгоистичную манеру поведения информатора заслуживающей подобного, вероятно, чрезмерно жестокого исхода. Он поднялся, оставив Орихару сидеть привалившимся к стене. — Я мог убить тебя, — Гроза Икебукуро хищно оскалился, — за недосказанность… Шизуо, изрядно потрепанный, но заметно успокоившийся, возвратился к Шинре один, дабы залатать полученные с легкой руки информатора травмы. Изаю он бросил в Вороновом жилище, удостоверившись, что краткого прикосновения к нему не было достаточно, чтобы полностью излечить его, но хватило, чтобы парень не умер от внутренних повреждений. А уже ночью саббатарианин лежал в его постели… И слова, сказанные Гермесом о союзе со смертью, казалось, приобретали совсем другой смысл, не обвиняя, но оправдывая того, кто потерял сестер и рисковал потерять самого себя. А дальше, как период колебаний маятника, все повторялось: свет — тьма, кровь днем — боль ночью. И «я приду за ответом в первый день после траура», что торжественно шествовало уничтожающим маршем по трупам многочисленных жертв. Времени оставалось совсем немного. На то, что он собирался сделать, Шизуо не возлагал особых надежд. Но считал, что попробовать был обязан. Близилась последняя траурная ночь…

* * *

Этот день был на удивление спокойным и мирным. Сорок первый — день, когда истекала договоренность между Гермесом и Мормо. Ни напряженным, ни подавленным, ни взволнованным перед предстоящим визитом притязавшего на его тело демона Изая не казался, но был очень серьезен и не особо говорлив, так что финальная процедура забора крови, после которой информатор проспал до самого заката, прошла быстро, гладко и тихо. Однако Хейваджима был обеспокоен: саббатарианин, каким бы хладнокровным и полным сил ни выглядел, был утомлен достаточно, для того чтобы в решающий момент оступиться. И еще — Шизуо на собственном опыте знал, что от непредсказуемого информатора стоит ожидать чего угодно, поэтому перед самым ответственным днем во всей этой нелепо чудовищной истории с эллинскими вампирами ятре собрался преподать сумасбродному напарнику хороший урок. В выборе же он оставит его свободным, но только после того, как принудит Орихару принять его великодушный подарок. Ленивый и сонный, долгий томительно, накалившийся к вечеру тягостным ожиданием грядущего день навевал скуку, растекаясь в атмосфере упадническим маревом и отовсюду обступая вездесущностью немого оцепенения. Как скверно пахнущую грязь их хотелось смыть — сомнения, что стремились оплести колючими лозами не приемлющее слабости сердце, тоску, вкравшуюся в позволившую сковать себя дружественной тенью душу. Мормо обо всем узнает. Уже знает, информатор был уверен, — и воспользуется своей осведомленностью. Этот искусный в соблазнении демон превосходно умеет убеждать… — Не могу больше! Зло прошипев и отбросив в кресло, где он прежде располагался, телефон с предварительно закрытым окном городского чата, не сумевшего, к разочарованию информатора, его развлечь, Изая под недоуменный взгляд Шизуо удалился в направлении ванной, флегматично подбрасывая в ладони раскрытое флик-лезвие. Орихара, исключительно редко не находивший, чем себя можно занять, маялся от скуки, прогорклой от необходимости непрерывно концентрироваться на собственных негативных ощущениях и мыслях и оттого утомительной вдвойне. А еще Хейваджима… Весь вечер он поглядывал на саббатарианина так, будто от напарника чего-то ждал или желал что-то от него получить. От такого взгляда Изаю пробирал озноб, и ему хотелось скрыться от вызывающего холодную дрожь надзора и просто расслабиться. Отбросив флик-лезвие на стиральную машину и включив тёплую воду, информатор стянул с себя легкий темный свитер и повернулся, чтобы закрыть оставленную им нараспашку дверь. — Выходи! Загораживая проход, в дверном проеме стоял Хейваджима, задумчиво осматривающий фигуру наполовину обнаженного парня. Тяжелый и угрожающий, его взгляд Орихаре, вдруг подвергнувшемуся приступу безотчетной тревоги, показался волчьим. Ятре недобро молчал. — Я хочу принять ванну, — настойчивей произнес информатор, чувствуя, что начинает раздражаться. — Будь добр выйти. Но Гроза Икебукуро его просто-напросто проигнорировал. Все так же ничего не объясняя, Шизуо, поставив на стиральную машину чашу с золотистой жидкостью, запер за собой дверь и начал снимать с себя жилет и рубашку. — Выключи воду, — насмешливым тоном, оскалившись так, словно щеголяя своим превосходством над обомлевшим от неожиданности и предчувствия близкой угрозы парнем, повелел Хейваджима. — В полной ванне несподручно будет барахтаться. Доверяя инстинкту самосохранения, смутно дающему подсказку об опасности помыслов ятре, Изая метнулся к сверкающему защитительной остротой ножу, но Шизуо опередил его, перехватив за руку. Неподдельный страх и непреклонная уверенность столкнулись в пересекшихся взглядах, и Орихара, отчаянно пытавшийся подавить в себе панику, стремительно разъедающую сделавшийся ненадежным щит его самообладания, обреченно осознал: Хейваджима столь решительно настроен и серьезен, что вряд ли его затея является всего лишь злой назидательной шуткой. Гроза Икебукуро хотел его, и отступать был не намерен. — Тебя вновь ужалил сверхъестественный представитель класса рептилий? — защищаясь от заманившей его в западню опасности, съязвил информатор, сбивчиво шепча на ухо слишком близко притянувшего его к себе за руку ятре. За шумом струящейся воды этот шепот звучал предостерегающе хищно. Не помогло. Шизуо, резко перекрыв вентили крана, грубо велел саббатарианину заткнуться, а когда тот неожиданно юрким маневром и обреченным на неудачу ударом наотмашь попытался освободиться от жесткого захвата противника, Хейваджима легко и ловко опрокинул его в наполовину заполнившуюся водой ванну. От неудачного падения Орихара подвернул ногу, а тупая боль в ушибленном о бортик ванны локте парализующими уколами расходилась по всей руке. На то, чтобы оправиться, ему не дали даже секунды, немедленно припечатав к ожегшей лопатки холодом стенке, опережая попытку саббатарианина сбежать. Вырваться было невозможно. Даже задействовав все свои силы, информатор, удерживаемый Грозой Икебукуро за плечо одной рукой, не мог освободиться, крепко прижатый к твердой поверхности ванны. С опаской следя за Хейваджимой, Изая внутренне содрогался. Немногословность, методичность — почти маниакальная, ужасающая бесстрастность, с какой Шизуо действовал — без гнева, малейшего раздражения или намека на то, чем саббатарианин мог его вывести настолько, что ятре возжаждал проучить напарника таким способом, который будет стоить ему жизни, давили на информатора, дезориентировали его, лишали возможности мыслить ясно, чтобы найти способ спастись. Сердце стучало часто и больно, с каждым новым ударом ранясь об усыпанную шипами поверхность страха. Тот болевой шок, кровью омывший его без остатка лишенное сил тело, Орихара никогда больше не желал пережить снова. Он действительно боялся, и скрывать это, когда опасность вновь окунуться в превращающую все существо — и душу, и плоть, и разум — в сплошную массу боли безжизненность была губительно близка, было выше его сил. Мокрый, взволнованный, напуганный информатор, безуспешно брыкающийся и шипящий проклятия, заводил. Ловя на себе ненавидящий взор саббатарианина с четкой примесью страха, Шизуо усмехался про себя, нарочито медленно расстегивая на себе брюки и избавляясь от нижнего белья, подумав, когда Изая стал активнее оказывать сопротивление, о том, а так ли уж он не страшится смерти… — О, Шизу-тян, — черпая капли яда из источника самоконтроля, информатор, тяжело дыша, криво усмехнулся. — А ты, кажется, это давно и тщательно спланировал — поиметь меня в ванне под пошлый плеск воды. Орихара нервно выдохнул, когда Хейваджима внезапно припал к его губам своими, и, растерявшись на долю секунды и по привычке ответив напарнику глубоким чувственным поцелуем, оказался полностью обездвижен опустившимся в ванну и навалившимся на него сверху ятре. — Ну, что ты, Изая-кун, — хрипло и нахально отозвался Шизуо на колкость напарника, не прекращающего попытки освободиться. — Я действую по обстоятельствам. — А спина у тебя чесаться не будет? — Орихара огрызнулся, резко подавшись вперед и с размаху заехав Грозе Икебукуро в челюсть головой, пока тот был отвлечен тем, что, одной рукой удерживая за запястья руки норовистого информатора, а между колен фиксируя его ноги, старался расстегнуть ремень на его брюках. На мгновение сбитый с толку внезапной атакой, Шизуо ослабил хватку, и Изая, не упуская своего шанса, изловчился высвободить руки. Однако выползти из-под налегшего на него ятре у саббатарианина так и не получилось, и он, неожиданно вцепившись ногтями в спину Грозы Икебукуро и безжалостно вскрывая плохо зажившие рваные раны от вороновых когтей, презрительно-холодным голосом произнес: — Забыл, как получил эти метки? Думаешь, почему они до сих пор не затянулись? На лице Хейваджимы не дрогнул ни один мускул. Он без труда вновь совладал с вернувшим себе на краткий миг свободу парнем, после непродолжительной борьбы скрутив тому за спиной руки, и все так же сжимая его ноги между своих колен. — Потому, что это напоминание, — невозмутимо ответил Шизуо, смотря раскрасневшемуся от бессмысленного сопротивления информатору прямо в глаза и попутно проворно вытаскивая ремень из брюк замершего напарника. — О том, что я не должен делать. И в противовес своим же словам Гроза Икебукуро, чтобы снизить шанс саббатарианина на достойный отпор, туго стянул ремнем руки за спиной вдруг засмеявшегося парня. Его смех показался ятре нервным, каким-то досадливым, будто Орихара разочаровался в том, кому доверял. Шизуо мрачно отметил, что Изая под его кощунственным напором трепещет. — Твоя квартира не Министерство Любви, — отсмеявшись, заявил с отчаянно-решительной ухмылкой Изая, а в его глазах мелькнул мстительный огонек. — Так что нечего превращать свою ванную в комнату 101*. Хейваджима недоуменно повел бровью, и информатор хмуро и зло процедил сквозь зубы: — Проехали… — и тут же лихорадочно заерзал под накинувшимся на него парнем, кляня тянущую боль в вывернутых и на совесть связанных за спиной руках, впрочем, мгновенно гасимую анестезирующими касаниями ятре. Изая тихо охнул, когда Шизуо с силой припечатал его к бортику ванны. В тесно сведенных вместе руках, крепко ударившихся о твердую поверхность, неприятно хрустнуло. В горло ослабившему сопротивление информатору уперлось предплечье посуровевшего и дико возбужденного ятре, грозя упрямцу удушением или переломом хрупких шейных позвонков. — Я не знаю, что у тебя на уме, — слишком серьезно и слишком странно прорычал Хейваджима, приблизившись лицом к лицу непонимающе сведшему на переносице брови напарнику. Его реплика казалась совсем неуместной, но этой своей неуместностью она выдавала то, что все это насилие Гроза Икебукуро затеял не просто ради удовлетворения своей похоти. — Только пускать все на самотек я не намерен. И ещё… — Теперь Шизуо насмешливо оскалился. — Тебе же будет лучше, если ты перестанешь брыкаться. С этими словами Шизуо резко дернул Орихару за штанину, увлекая того под воду, и принялся живо избавлять парня от насквозь промокшей и упрямо липнущей к телу одежды. Хоть Изая и продолжал извиваться, разбрызгивая воду, теперь, когда его руки были связаны, сладить с ним было проще. В считанные мгновения информатор, выдохшийся, покрытый жемчужными каплями, искушающе очерчивающими контуры его поджарого тела, откинувшийся на покатую стенку ванны и пристыженный, был обнажён. — Лицемер, — Шизуо усмехнулся. Тело саббатарианина выдало желание своего хозяина. — Довольно, Шизу-тян! — вспылил информатор, понимая, что ситуация накаляется, и он абсолютно не может оказать на нее хотя бы ничтожное влияние. На его нахмуренном лице со сжатыми в узкую строгую линию губами открыто различалось веяние страха. Однако затравленным Орихара не выглядел, словно чувствовал, что Хейваджима платит ему равной монетой — недомолвкой за недомолвки. — Развяжи меня! Но Шизуо лишь вынудил суетливо задергавшего плечами саббатарианина запрокинуть голову, несильно схватив его за шею, и слегка прикусил его подбородок, отчего Изая непроизвольно прильнул грудью к груди ятре и едва слышно ахнул. Не позволяя неосознанно расслабившемуся парню прийти в себя, Хейваджима проскользнул языком информатору в рот, но тот, протестующе промычав сквозь дерзостно подчиняющий поцелуй, принялся сбрасывать с себя разошедшегося Монстра Икебукуро с удвоенным старанием — тщетно. Ненасытный зверь его не отпускал. Он жаждал пожрать свою добычу, жаждал пожрать её страх, её желание и ответные прикосновения губ, яростно мешающих прервать поцелуй. Добыча начала сдаваться… Изая не видел, что делал Шизуо. Словно одурманенный, он слепо отзывался на ласки ятре, попеременно терзающего его губы то зубами, то языком, то касающегося губами его отяжелевших век. Орихара, разомлевший от тепла воды и жара крепкого тела партнера, не мог открыть глаза, лишь чувствуя, как Хейваджима потянулся за чем-то, как заскользил по его прессу чужой возбужденный орган. И как болезненно запульсировали его затекшие стиснутые ремнем руки… Опомнившись, Изая внезапно отвел голову в сторону и начал упрямо стараться освободиться от сдирающих мгновенно заживающую кожу на запястьях пут, морщась от щиплющей боли, наплевав на то, что все его предыдущие попытки оказались напрасны. — Блоха! — утробный рык Воплощенного Насилия был свирепым и угрожающим. Орихара уставился на ятре с ужасом, и ему вдруг почудилось, что Хейваджима получает удовольствие от его беспомощности перед ним, его уязвимости и боязни лишиться сил, рассудка или даже жизни под его удовлетворившим вожделение телом. — Лежи смирно, ублюдок! Информатор его достал. Сперва забавлявшемуся его неудачными попытками выкрутиться, его ошарашенностью, неосведомленностью и испугом Шизуо вскоре осточертело возиться с упертым и не догадавшимся довериться ему парнем. Так что, в конце концов потеряв терпение, он рывком заставил Орихару слегка прогнуться, приподняв того за поясницу. Затем Гроза Икебукуро, зачерпнув из ранее принесенного им сосуда жидкости, которая, капнув с пальцев на водную поверхность, растеклась по ней тонкой маслянистой пленкой, наскоро смазал эрегированный член партнера. В глазах информатора потемнело, точно в них закапали чернила, где-то под челюстной костью, казалось, заколотилось взбесившееся сердце. Пренебрежительно оставленные без внимания требования вынудили стиснуть зубы и сжать кулаки до кровавых полумесяцев на побелевшей коже, перед тем как неотвратимое начало садистического акта выхватило из задыхающегося горла саббатарианина эмфатический не то крик, не то стон, горячий, как чёрное проклятье… Боль. Перемалывающая кости и внутренности в дикую смесь страдания, со жгучей огненной кровью вытекающего сквозь вскрывшиеся стигмы и налившиеся холодной потусторонностью глаза, боль — её не было. Только адский жар напористо и жадно просачивался в тело информатора, мешая сбившемуся дыханию приобрести равномерность. Только тёплым воском концентрирующееся в паху наслаждение и контрастный дискомфорт в скрученных за спиной запястьях… И Хейваджима, раздразнённым зверем нависающий над пораженным саббатарианином, пустивший Изаю в себя, чертыхающийся от непривычных ощущений, довольно неприятных и весьма болезненных. Шокированный, но, несмотря ни на что, пытающийся анализировать и что-то соображать Орихара показался Шизуо забавным, и он на пробу сделал первое осторожное движение, подавшись бедрами вперед, затем снова опустившись, до конца принимая партнера, замечая, как призраки мыслительной деятельности во взгляде информатора рассеиваются, уступая пламени чувственного желания. То, что не случилось ничего опасного, долженствующего статься неминуемо при нарушении табу, было нонсенсом. То, что произошло, требовало выяснения причин. Кое-какие догадки смущали проницательного информатора, внезапно возжелавшего воздаяния Хейваджиме, который, пытаясь убить его «за недосказанность», на поверку оказался ни черта не лучше его самого. Что ж, он обязательно докопается до истины. Потом… Сейчас же Изая решил всецело отдаться удовольствию, тесно, властно, горячо обволакивающему его плоть, и брать то, что столь щедро ему было предложено. Поддерживаемый Шизуо под лопатками, Изая, распаленный приливающей энергией, умеренно, но сильно двигался, подстроившись под заданный партнером ритм, проникая глубоко и яро в вожделенное нутро. Сквозь стиснутые зубы информатор протяжно прошипел, когда Хейваджима вцепился зубами в его плечо там, где пестрела магическими ранами его стигма, затем, не сдержавшись, отрывисто выдохнул — язык ятре медленно, щекоча и вынуждая дрожать, обвел каждый священный символ на груди саббатарианина. — Ненавижу, — свирепо прорычал Гроза Икебукуро, грубо смяв в обеих ладонях кожу на спине Орихары, впиваясь пальцами в вырезанную между лопатками парня стигмату. — То, что у тебя на спине… — Сволочь, — ядовито-обольстительным шепотом пропел Изая, прильнувший грудью к тренированному торсу ятре, борясь с собственным нестройным дыханием. — Руки развяжи! Довольно усмехнувшись, Шизуо, наслаждающийся ограниченностью свободы своего изворотливого противника, намеренно дразня информатора, неспешно провел ладонью вдоль позвоночника скрипнувшего зубами от бессилия парня, задержался у крестца и, наконец, распутал стягивающий руки саббатарианина ремень. Словно истосковавшийся по воле зверь, Орихара тут же набросился на своего ятре, ускоряясь внутри партнера и увеличивая амплитуду проникновения, заставив Хейваджиму утробно простонать. Влажной рукою он принялся ласкать налитый прилившей кровью член Грозы Икебукуро, то плотно сжимая, то мягко поглаживая. Другой рукой Изая кончиками пальцев бережно очерчивал контуры недавней раны, полученной Шизуо в драке с ним, той, что багровой стрелой выделялась на его коже. Орихара задумчиво провел от кромки ребер вниз по всей протяженности шрама, так же медленно под водой погладил ладонью побелевший рубец на бедре Хейваджимы, коснулся его крепких ягодиц и, зачерпнув в горсть воды, омыл его покрытую местами подсохшей кровью из растревоженных ран спину. Кое-где вороновы метки продолжали кровоточить, и Изая, заведя за спину возмущенно зарычавшему ятре вторую руку, стал собирать кровь напарника в обе ладони. Внезапно Гроза Икебукуро оттолкнул от себя изумленного информатора, стиснув в руке его левое запястье, под вопросительный взгляд карих дьявольских глаз склонился к раскрытой ладони с божественной альфой и слизал собственную кровь, закрасившую охранительный символ. — Какого чёрта твоя кровь была чёрной? — неожиданно проговорил Хейваджима, требовательно всматриваясь в глаза Орихары, ожидая объяснений. Застигнутый врасплох, Изая замер, выдав свою растерянность. Он надеялся, что Шизуо тогда, пребывая в бесноватом, сверхагрессивном состоянии одержимости, ничего не заметил, и ему не придется придумывать оправдания или небылицы относительно его пропитавшейся злобой и тьмой крови, чтобы скрыть факт своего поражения изъедающему сердце постыдному чувству. — А что не так? — саббатарианин быстро справился с замешательством и отвечал легко и иносказательно, так, чтобы ятре не сумел почуять правды. — Цвет под стать юмору божественного мальчишки. Видимо, неудовлетворенный ответом и вспыливший от насмешливого тона Орихары, Гроза Икебукуро сгреб в ладонь оба запястья информатора, зафиксировав руки у него над головой, и жестко прижал его к бортику ванны. Другой ладонью ятре до боли впился в бедро тихо всхлипнувшего саббатарианина, грубо, стремительно, неистово направляя его в себя, не позволяя смирившемуся, запрокинувшему голову от удовольствия парню сделать хотя бы незначительное самостоятельное движение, безраздельно властвуя над его телом. Охваченный экстатическим пылом, поддавшийся страстному напору партнера, Изая с досадой и горечью отметил, что Хейваджима даже в таком положении доминирует. Преодолевая сопротивление воды, порозовевшей от крови и тронутой рваными клочьями полупрозрачной масляной пленки, парни, сплетясь бедрами, стремились прочувствовать друг друга еще ближе, еще глубже, еще яростней. Перемежая дикий рык с тяжёлым дыханием, упрежденный стон со сдержанным криком, они упивались собственной страстью, потакали столь долго подавляемому желанию. Ощутив, что Шизуо больше его не держит, Изая скользнул рукой к фаллосу партнера, осторожно коснулся головки, прежде чем полностью обхватить напряжённый орган. У самого уха саббатарианин услышал гортанный рокот, издаваемый будто готовым растерзать врага опасным хищником, потом почувствовал, как ятре сжал его член внутри себя, как его шершавый язык, вызывая неконтролируемую дрожь, мягко коснулся кожи на локтевом сгибе… Переполняемый эмоциями, стихийной негой, рвущейся из плена не способной подавить ее плоти, и невероятной, сверхчеловеческой мощью, Орихара, выгнувшись в руках партнера и выразительно простонав, излился в тесное нутро ятре, продолжая умело ласкать его член, пока Хейваджима не достиг эякуляции. — Запомни, Блоха! — хриплый голос, опаляющий едва восстановленным дыханием кожу саббатарианина в районе ключиц, звучал сурово и угрожающе — как у того, кто поднял из праха свою гордость, однажды принесенную ради доблестного поступка в жертву. — Это был первый и последний раз. Хейваджима по-волчьи ухватился зубами за выступающую хрупкую ключичную косточку информатора, дальше вцепился укусом в его дрогнувший под тонкой кожей кадык и, в финале завершив свою миссию контрольным поцелуем в губы, отстранился от нагло ухмыляющегося и определенно довольного напарника. — Даже не надейся когда-нибудь подобное повторить! — рассерженно рявкнул Шизуо, выбираясь из ванны под хитрый взгляд невыносимого лукавца. — Ну, вот! — притворно расстроенно пожаловался информатор, вслед за Хейваджимой вылезая из успевшей остыть воды. — Теперь снова нужно воду набирать. Резко пронзивший живот удар согнул шокированного саббатарианина пополам. Изумленным взглядом из-под мокрой взъерошенной чёлки он с ужасом смотрел на Шизуо, глубоко погрузившего смертоносное лезвие информаторского складного ножа в плоть своего напарника. Изо рта Изаи по его задрожавшим и окрасившимся прозябшей синевой губам поползла темно-багровая струйка, стёкшая по подбородку и капнувшая между ключиц. Кровь из раны кричаще-алым потоком хлынула на влажный пол. — Не… — Изая через силу улыбнулся, натянуто, вызывающе, противореча той гамме чувств, что отразилась в его глазах — от досады за неосмотрительность до бессознательного страха. — Больно… Вырвав мерзко хлюпнувшее в ране оружие из развороченной плоти саббатарианина, Хейваджима отступил от растерянного парня на пару шагов, мрачно осматривая его тело взором из-под нахмуренных бровей, даже не делая попытки исправить то, что он натворил, — без сожалений, с убежденностью в своей правоте. — Надеюсь, ты распорядишься этим правильно, — серьёзно произнес ятре, с облегчением наблюдая, как быстро регенерирует нанесенная им ужасная рана на теле Изаи, онемевшего от произошедшего и устрашающе безмолвного. Он был впечатлен. — Завтра, — тихо заключил Гроза Икебукуро, — меня с тобою не будет…