Наследник проклятой субботы

Таким бесчувственно-непрерывным сон саббатарианина не был уже давно, так что проснуться лишь далеко за полдень стало для Орихары фактом приятным, даже несмотря на осознание того, что этому он был обязан единственно только дарственной милости повелителя ночи. В самом деле, не благородный ведь жест Грозы Икебукуро поспособствовал усмирению в отзывчивом на насильственную человеческую смерть от вампирских клыков существе охотника невыносимо-чуткой эмпатии, да так, что Изая за всю ночь не ощутил не то чтобы боли, но и малейшей активности мормоликаев. Учитывая сведения, полученные от Ворона, ятре на такое был просто не способен. А все эти эллинские твари, казалось, будто затаились, подчиняясь приказу своего господина, либо вовсе исчезли из города. Информатор блаженно потянулся в постели и усмехнулся — удовлетворенно, плотоядно. Вчерашний затеянный Хейваджимой обряд трансплантации силы его здорово удивил, и парень не без лёгкого сожаления признавал, что к такому он точно не был готов. Шизуо просто-напросто наигрубейшим образом заставил принять его будоражащий, красивый и, нужно отдать ятре должное, весьма полезный подарок, если Изая всерьёз решил бы им воспользоваться. Сердце запело злорадно, счастливо, поддавшись оглушительному всплеску ненормального восторга, когда саббатарианин в мельчайших подробностях припомнил их совместное с Хейваджимой времяпрепровождение в ванной и, веселясь, прикинул вероятность напрасности усилий своего напарника. Однако Орихара поспешил осадить себя. Ещё ничего не закончилось, и кто знает, что может обернуться козырем в игре, где предательство — самый надёжный союзник, преданность — самый опасный друг, а сила скрывается в самых обыкновенных словах… Мимолетная радость разом померкла, и саббатарианин устало вздохнул, привычно запуская в душу сорную траву всего гнетущего, что он успел пережить, передумать, прочувствовать. На что согласился решиться. Предвкушение от предстоящей сделки или небольшая истерика облегчения после долгожданного безмятежного сна — пусть Мормо сам выберет удобную для себя причину такого неуместного посреди вязкого болота сомнений веселья человека, которого он с таким упорством преследует. Тихий шорох рассекающих воздух крыльев, раздавшийся со стороны приоткрытого окна, привлёк внимание информатора, который, уже собравшийся, хитро подмигнул своему пернатому проводнику. — Время наведаться в родную обитель, — раздраженно фыркнув, произнёс Изая, безжалостно растерев о дно стоящей на подоконнике пепельницы ещё дымивший окурок, который Гроза Икебукуро, ушедший чуть раньше до пробуждения напарника, не потрудился загасить. Гадать, на сколь долгий срок ятре оставил его солировать, было некогда. Спектакль пора было завершать.

* * *

Одержимость сродни живой чарующей музыке, настойчиво варьирующей в нижних регистрах пленительную тему неодолимого желания, лейтмотивом звучащего в пассакалье допустимого безумия. Эта музыка обволакивает сознание настолько тесно, прививает любовь к себе настолько прочно, что кажется — стоит ей только смолкнуть, и жизнь из яркой насыщенной муки превратится в нечто немыслимо пустое, в саму смерть в её скорбном облачении тлена. Одержимость невероятно поэтична и столь же убога, но сердце, ею дышащее, непременно ожесточится, если дразнящая близость желаемого станет хищно ощериваться досаждающими препятствиями. А если желаемое отнять, сердце заледенеет до тех самых пор, пока музыка не стихнет естественно — в миг воссоединения с безумной страстью. Одержимость — это череда ошибок, слепых, бестолковых. Это ступень расплаты на бесконечной лестнице, декорирующей прижизненный ад. Сколько прошло веков, Мормо не трудился вычислять. Сколько бы ни было — это была его прошлая жизнь, та, что отделена от жизни нынешней его казнью, сном, который должен был длиться бесконечно. Тогда он тоже увлекся, вернее, позволил себя увлечь. И увлечение переросло в одержимость… Наверное, это самое опасное свойство его натуры: вечно юный, изощренно-изобретательный бог, излучающий обезоруживающую непосредственность и манящий глубокой теплотой азарт, Гермес всегда умел расположить к себе кого бы то ни было — будь на то его прихоть. Казалось, сама Удача потакает его капризам, не умея устоять перед обаянием божественного вестника, что с лёгкостью ухитрялся, пускаясь из одной авантюры в другую, оставаться в глазах всего мира лишь невинным ребёнком, пусть и избалованным. Его очередной авантюрой должен был стать повелитель ночи. Но Гермес обманулся: Мормо стал его потрясением, его слезами, его горем… Слух о царе ночных тварей, практически никогда не покидающем своих глухих диких владений на самом севере Фракии, возбудил любопытство юного бога настолько сильно, что он решился на визит, внезапный, несколько бестактный. Гермес явился под своды враждебно-мрачного, высеченного в скалах дворца Мормо без приглашения, но так, словно его должны были ждать. Божественного вестника приветили холодно, отчуждённо, но… заинтересованно, и гнать не спешили. Гости в пустынной обители повелителя ночи были редки. Царственно величественный хозяин, облечённый властью над тьмою и внушающим благоговение чародейством, господин сонма чудовищ оказался пленником, скованным обязательствами, словно шипы боярышника до крови вонзающимися в плоть его свободы. Блюститель порядка, судья своим подданным, он не имел права надолго покидать территорию своих владений, неусыпно контролируя разнузданность подчиненных ему вампиров, карая их за невоздержанность, алчность и нарушения установленных запретов. Мормо держал в узде кровожадность своего народа, поддерживая баланс пролитой крови на уровне необходимого для утоления голода, пресекая возможность точечным убийствам обратиться в необузданную массовую бойню. Он жил рутиной, а Гермес — как свежий вольный ветер, не знал ни тяжести оков, ни бремени ответственности. А речи его, ставшего желанным и любезным собеседником, звучали музыкой волшебной и дразнящей. Мальчишка делал, что желал. Мальчишка сладко пах соблазном. И повелитель ночи искусился: его одержимостью стали свобода и вестник, что пел о её красоте. В жадном стремлении потакать своим желаниям Мормо опрометчиво вызвался сопровождать вольного странника в его беспорядочном путешествии по свету, пренебрегши своими обязанностями властителя жестокого народа и судьи. Разгульное пиршество мормоликаев, без обуздывающего их кровавую алчность влияния своего господина уничтожавших деревню за деревней и город за городом, непроницаемой тенью опорочило повелителя ночи перед сонмом богов, в ту пору ещё проявлявших участие к людским судьбам и интересовавшихся их суетным миром. Эмпуса, ведьма, служившая ночному божеству, что надзирала за соблюдением его подданными установленных запретов, доставляла нарушителей на суд и сообщала Мормо о вспышках свирепого буйства среди его народа, не смогла предупредить господина о назревающей трагедии. Повелитель ночи был слишком далеко, чтобы установить с ним мысленный контакт. Он был слишком поглощен пьянящей вольностью, чтобы почувствовать беду, которая незаметно и тихо украдкой тянула к нему свой увенчанный ядовитым жалом хитиновый хвост. Мормо вернулся в подвластные ему земли только для того, чтобы услышать приговор, вынесенный ему заочно, но приведённый в исполнение незамедлительно. Он должен был уснуть навечно — в своём собственном дворце, который он покинул ради крамолы в отношении возложенных на него обязательств. Казнь была как насмешка: нескончаемый сон, непрекращающаяся неволя. Прошлая жизнь повелителя ночи подходила к своему печальному финалу. Последним, что видел Мормо перед долгой колдовской летаргией, были потускневшие от слёз смарагдовые глаза своей эфемерной свободы… Лишившиеся господина мормоликаи были рассеяны по миру, а вслед им пущены охотники — люди, родившиеся в определённый день, в чью кровь была примешана божественная искра священного уничтожения. Подле повелителя ночи, уязвимого волею исполненного приговора, бездвижного, бессильного, безумно одинокого, осталась только верная Эмпуса, принявшая на себя бессрочное обязательство защищать уснувшее божество до тех пор, пока Вечность не обратит суть богов в ничтожный прах, не нужный Вселенной. Рождённая на останках признанного возмутившимися богами преступным желания легенда влекла могучих и смелых, тщеславных и самоуверенных саббатариан в скорбный склеп живого казнённого царя ночных тварей, искушающих свою удачливость и испытывающих свои умения, верящих, будто смерть повелителя мормоликаев сделает его родичей, даже во сне покровительствуемых своим господином, уязвимыми настолько, что убить их станет возможным даже обыкновенному человеку. Самонадеянные, они все погибали. Они не были готовы к противоборству с устрашающим стражем проклятого покоя Мормо. Ведьма, оберегающая жизнь своего господина, убивала бесстрастно и без жалости любого, кто намеревался бессмысленную легенду вписать яркими чернилами гордости в перечень своих заслуг либо бескорыстно стремился уничтожить источник зла, питающегося человеческой кровью и плотью. Тысячелетия спустя беспримерная преданность и бессрочная служба Эмпусы были вознаграждены — раздавшимся где-то на краю света первым криком новорождённого, отмеченного знаком субботы. Опальное божество, которое никогда больше не должно было открыть смеженных насильственным сном глаз, пробудилось. Младенческий крик, что развеял призванное быть вечным древнее колдовство правосудия и даровал повелителю ночи новую жизнь, Мормо ощутил, будто свой собственный. Крик возрождённого демона… Очнувшийся повелитель ночи безошибочно почувствовал, насколько изменилась казавшаяся незыблемой система мира, построенная на сверхъестественных силах, благоговейно почитаемых людьми. Новый мир, в котором оказался проспавший много веков Мормо, отказался от богов и предал демонов забвению. Он казался извращённым и неправильным, но вместе с тем притягивал и манил своей новизной, свободомыслием и вольностью. И повелитель ночи понял, что этот странный искажённый мир стал богам безразличен, и судьбы человеческих существ отныне им безынтересны… Тогда Мормо пожелал стать частью этого соблазнительного искажения, которое он расценил как возмещение за свою бесконечно долгую полусмерть. Первоначально это был только импульс, дань издревле укоренившейся традиции — отыскать человека, освободившего демона от призванного быть вечным проклятия. И Мормо не спешил в своих поисках, изучая мир, с которым он собирался слиться, наслаждаясь свободой, которой он грезил и которую у него некогда отняли, казалось, уже безвозвратно. На преследователей своих, с упорным отчаянием стремившихся избавить человечество от него и его свирепого рода, повелитель ночи смотрел свысока, как на острые камни, разбросанные по пыльной дороге, которые имеют обыкновение порою назойливо впиваться в ступню путника. Мормо сомневался в могуществе священной крови саббатариан, хотя неоднократно ему доводилось видеть ужасную гибель своих родичей, со всех уголков света стекавшихся на зов пробудившейся силы своего господина и желающих разделить с ним его путешествие. Многие из них, израненные и ослабевшие, тратили последние крупицы жизни только лишь на то, чтобы найти своего царя и умереть подле повелителя ночи, перед смертью призывая его быть осторожным. Но ни разу ещё ни одному охотнику не удавалось причинить Мормо вред, и он не ощущал для себя угрозы — до тех самых пор, пока необычайно встревоженная Эмпуса, его милая Эмпуса, не выступила между ним, своим господином, и внушающим бессознательную дрожь саббатарианином, чьим уверенным рукам повиновался закалённый в сражениях опыт, а кровь устрашающе бурлила лютым желанием убивать… Её ранили. Самое преданное ему и дорогое сердцу существо оказалось уязвимым для оружия человеческой ненависти и страха, созданного злопамятным возмездием осудивших его богов. В припадке ярости, распаляемой чувством разрывающего его душу беззвучного страдания израненной спутницы, немой, не имеющей возможности в простом измученном крике выплеснуть вовне свою боль, Мормо с остервенением раскроил хищными клыками плоть на своей руке и в считанные секунды ошеломлённый саббатарианин, окроплённый дьявольской кровью, оказался объят неугасимым пламенем, прожорливым и диким. А мгновением после повелитель ночи, склоняясь над метущейся в безмолвной агонии Эмпусой, вымывал из опасно глубокой раны, оскорбительно обнажающей сердце ведьмы, чужую ядовитую кровь кровью собственной и заботливо и осторожно прижигал поврежденную плоть спутницы подчиняющимся его воле потусторонним огнём, уповая на то, чтобы ей хватило сил исцелиться и не погибнуть. Лихорадочно бьющееся сердце Мормо никак не унималось, а руки дрожали — от гнева, ненависти и закравшегося в обманувшуюся своим могуществом душу страха. В тот момент повелитель ночи осознал, что если бы противник не выступил открыто и честно, а напал из засады, прибегнув к подлым ухищрениям, и не в одиночку, то у охотников был бы шанс одолеть его, невзирая на его божественную природу. Тогда он почувствовал в крови убитого им саббатарианина силу, способную погубить его. Мормо впервые понял, что значит испытывать страх перед смертью. И он поклялся, что больше никому не позволит отнять у него ни свободу, ни жизнь… Возбуждающая драматический экстаз музыка, с неизбежным последствием ожесточения однажды поражённая немотой, вновь обрела звук — рокочущий и низкий, настойчивый, грозный и громкий. Овладевшая повелителем ночи любовь к жизни под крещендо околдовывающе насыщенных басов модифицировалась в сотворённую рискованным соитием убеждённой клятвы и всевозрастающего желания одержимость. Одержимость человеком, по неписаному с незапамятных времён долгу за которым освобождённый им демон обязан был следовать… — Значит, Вы не передумали, деспота Изая? Спокойный, во всяком случае, внешне, расслабленно и даже несколько надменно держащий себя, будто с посредственным деловым партнёром, со своим сверхъестественным преследователем саббатарианин вызывающе растравлял в душе Мормо глубокое сожаление о бессилии проникнуть в разум этого непостижимого человека, разоблачить его планы, ибо подавляющие его визави эмоции, которые повелитель ночи без труда мог почувствовать, сбивали с толку своим противоречием с раскрепощённым поведением их носителя. Умение информатора преподнести себя внушало невольное восхищение, однако хладнокровие его оставляло желать лучшего. Подавить раздирающие его существо эмоции Орихаре явно не удавалось, и Мормо, в обещанный срок явившийся к охотнику за ответом, свободно, словно опиумный дым, с наслаждением впитывал миазмы тревоги, укоренившейся в сердце саббатарианина, и кровавый аромат азарта, пророчащий удачное завершение сделки. — Помилуйте, Ваше Темнейшество, — лицо Изаи озарила очаровательная самонадеянная улыбка, и повелитель ночи хмуро свёл брови на переносице. Информатор обращался к нему только так и никак иначе — с задевающей интонацией насмешливости, но допускающий по отношению к себе такую вольность только от этого человека, Мормо снисходительно смолчал. — Мне ведь было ясно дано понять, что я либо приму столь любезное предложение, либо, — Орихара с напускной беззаботностью развёл руками, — сойду с ума. И как человек благоразумный я могу понять, что есть выгода, а что — глупость. — Тогда позвольте спросить, — повелитель ночи, расположившийся вместе со своей бессловесной спутницей на софе напротив кресла информатора, подался вперёд, не разрывая визуального контакта с собеседником, будто таким образом мог гарантировать искренность саббатарианина, и его размеренный голос понизился до проницательно-холодного шёпота. — В чём Вы сомневаетесь? Изая стушевался, на ничтожное мгновение отведя взгляд от пронзительно тёмных глаз ночного божества, позволяя своему гостю почувствовать, что он дал слабину, и вопрос его задел нечто сокровенное. — Что-то не так, господин Изая? — вкрадчиво уточнил демон, уловивший всплеск быстро усмирённого волнения, на миг показавшегося аффектированным, болезненно резанувшим по восприятию. — Конечно, — с жёсткой серьезностью ответил информатор, которому, по всей видимости, надоело играться. — У меня ведь нет никаких гарантий, что моя личность не канет в пресловутую реку забвения. Теперь и Орихара слегка подался вперёд, снова сталкиваясь с ледяным безжалостным взглядом повелителя ночи. Прокравшиеся сквозь глянцевые зазоры панорамных окон рыжие лучи знойного засыпающего солнца зажгли на стеклянной поверхности разделяющей обе договаривающиеся стороны столешницы блики мёртвого отраженного огня, создавая причудливую декорацию к сцене бесчувственного подавления естественного, но совершенно излишнего недоверия. — Выбора, как такового, у Вас нет так же, как и гарантий, — наконец, невозмутимо вымолвил Мормо. — Вы ведь прекрасно осознаёте, что рано или поздно сломаетесь, позволив мне беспрепятственно завладеть Вашим телом с искалеченной душой, поскольку даже Вашему экспрессивному ятре, что так кстати здесь отсутствует, не всякая боль поддается укрощению… Повелитель ночи вдруг потрясенно замолк: Орихара, вальяжно откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову, одобрительно усмехался. — Ваше Темнейшество использует грязные методы, — саббатарианин протяжно вздохнул, вновь обращая горящий азартом взор к своим необычным посетителям, и почти искренне посетовал: — Шизу-тяна жалко. Так старался… — Кстати, вот Вам ещё одна причина положиться на моё могущество… — Хм? — Орихара повёл бровью, пытаясь предположить, оправдает ли демон его ожидание в мастерстве соблазнения так же, как и в искусстве шантажа. — Ваше Темнейшество напоминает мне о моём условии принятия выгодного для него предложения? Мормо сдержанно кивнул, подтверждая догадку информатора. — Именно так, — с завлекающей мягкостью проговорил он. — Вы совершенно разумно считаете Время своим главным врагом. Время — величайший вор, остановить которого по силам лишь единицам. Надо мной Время не властно, и при моём союзничестве Вы могли бы утолить тщеславную жажду своей одержимости. И, — повелитель ночи загадочно улыбнулся, и саббатарианин, инстинктивно поёжившись, отметил про себя, что от такой улыбки легко можно замёрзнуть. — Вам всегда будет двадцать один… — А госпожа ведьма превосходно меня изучила! — восхищенно воскликнул Изая, окинув взглядом безучастно отнёсшуюся к явно саркастической похвале Эмпусу, незаметной тенью своего господина притаившуюся подле повелителя ночи, и Мормо в очередной раз отметил, что смутить информатора почти невозможно, но так легко возмутить в нём страстное нетерпение и граничащее с безумством любопытство. — Но довольно семантики. — Орихара решил, что пора бы уже приступить к делу. — Она меня утомила. Думаю, стоит начать наш магический акт взаимопомощи, пока я действительно не передумал или и того хуже — пока не явился разъяренный ятре и не воплотил в реальность свою давнишнюю мечту о моём убийстве. — И правда… — Демон поднялся. — Разве напрасно господин саббатарианин собирал свою драгоценную кровь для ритуала принятия моей души? Крепко сложенный, статный и стройный повелитель ночи выглядел поистине величественно, а кажущееся непривычным после обычно современного стиля его традиционное облачение подчёркивало сакральность этого вечера и решимость тёмного божества: его белый хитон олицетворял жертвенность, багряный фарос, покрывающий плечи, являлся символом страсти, отваги и царственности. Мормо действительно был честен и готов был идти на жертву в обмен на уступку саббатарианина. Чтобы душа демона, принимаемая человеком добровольно, не могла оспаривать лидерство на обладание полученным телом, в знак равноправия двух душ, заполнивших один сосуд, и для завершения ритуала тело демона должно быть уничтожено. Несмотря на все те слова, что он сказал саббатарианину в их первую встречу о мизерности значения его как спасителя, противиться своей привязанности к человеку, его пробудившему, Мормо не мог. Отказ от насильственного заполучения столь желанного тела ради попытки достичь компромисса и заключения с Орихарой сделки был его благодарностью за освобождение и уступкой увещеваниям Эмпусы, его милосердной благородной Эмпусы. — Когда Вы испробуете моей крови, скажите: «Принимаю тебя как союзника и уступаю тебе часть себя». Уверен, Эмпуса, — повелитель ночи, подошедший к креслу, в котором остался сидеть информатор, на мгновение обернулся на стоявшую чуть поодаль от него ведьму, и Изая заметил, как смягчились жестокие черты его красивого лица, — моя милая Эмпуса, научила Вас, как произнести это заклятье на моём языке. — Безусловно, — заверил его информатор. Возвышающийся над Орихарой демон был преисполнен мрачной торжественности, являвшей собой столь удивительно гармоничное созвучие с остервенело клокочущим от близости своего воплощения желанием саббатарианина, что такая сплетённая из лжи, доверия, вероломства и смерти замысловатая причуда, как союз преследователя и преследуемого, казалась прекрасной каденцией слившихся партий двух эгоцентричных устремлений. — Потом, — продолжил Мормо. — Вы исполните своё обещание. Повелитель ночи легко охватил пальцами подбородок информатора, и Изая послушно запрокинул голову. — Вы искупаете меня в Вашей священной крови. Орихару била сладостная ласковая дрожь — точно от предвкушения чего-то маняще-запретного, возбуждающим трепетом касающегося кожи. А мысль о том, что сюда в любую минуту может нагрянуть Шизуо и стать свидетелем того, как он позволяет повелителю ночи невесомо очертить ногтями контуры его скулы, как покорствует его мимолётному прикосновению к губам, призывающему разомкнуть его жаждущие дьявольского зелья уста, добавляла к ощущениям саббатарианина остроты. Изае, вдруг почувствовавшему себя одурманенным, опасно расслабленным, будто отравленным вносящим в сознание путаницу токсином, отстранённо подумалось, что во всём этом происходящем ритуальном действе есть какой-то завораживающий извращённый эротизм. Из-под полуприкрытых век Изая видел, как белоснежные клыки повелителя ночи погрузились в его смуглую плоть, разрывая на запястье вены. Несколько резвых капель непристойно-алого цвета скользнули по изгибу раненой руки и окропили своей яркостью пол. Когда язык его ожгло вязкой жгучей теплотой, Орихара, сдавшись, закрыл глаза. У него кружилась голова, а с каждым новым глотком горячей демонической крови, густым нектаром вливающейся в его горло и иногда, промазывая, оставляющей на его губах жаркие поцелуи, мир вокруг информатора покрывался кровавыми пятнами, воспламеняясь, как горючая смесь, и вынуждая его сознание угасать и теряться в этом токсичном удушливом угаре. Ясными в его мозгу оставалась только одна врезавшаяся в память фраза на чужом мелодичном языке, значение которой Изая понимал лишь отдалённо, а также осознание того, что он сам пожелал пройти через зловещий морок ночного божества… Ему было мало. Кровь, горько-сладкая, обжигающая кровь сверхъестественного существа восхитительно искушающим послевкусием дразнилась на языке, заставляя горло делать спазматические глотки в жажде получить больше. Чужая сущность заполнила желанный демоном сосуд, и саббатарианин, словно вожделенный десерт, слизнув с уголка губ готовую сползти вниз сочную пряную влагу, пьяно улыбнулся. Его охрипший голос прозвучал тихо, но уверенно и чётко… — ᾽Aπείργω τὴν ψυχὴν σὴν ἐν γαλεάγρᾳ τῆς ψυχῆς ἐμῆς. (Apeirgo ten psyhen sen en galeagra tes psyhes emes)