Кажется, меня зовут Нана...

Israel «IZ» Kaʻanoʻi Kamakawiwoʻole — Over The Rainbow Сергей Есенин — Заметался пожар голубой… Ziv Zaifman, Hugh Jackman, Michelle Williams — A Million Dreams (from The Greatest Showman)

— Так ты, эм… Ты супергерой или типа того?       Вопрос неожиданный. Они сидели в тишине, на одной из крыш, с которых сбежали. Возвращение сюда не самый умный поступок, но у Чижа оказались какие-то свои мутные принципы, а Майк не смог отказать. В любом случае, футов здесь не было. Среди лабиринтов кирпича и бетона обнаружился новый холст с уже знакомой птичьей лапкой. Пока девушка разбирала свою сумку с инструментами, Микеланджело думал. Сидел, пялясь в пустоту, на выступе козырька и неожиданно был застан врасплох. — Ч-что? — Пребывание в прострации плохо влияет на разговор. Принято. — Ну, ты пришелец, прилетевший спасать Землю от всякой шняги или жертва экспериментов очередного Доктора Зло? — Н-ну, как сказать… — он нервно хихикнул и задумался, — будет плохо, если расскажу, чувиха. Я… что-то похожее на первое. — Ясно, намёк понят, — Чиж ловко вертит в руках старые кисти, — ты загадочный герой, дитя ночи и просто хороший парень, стоящий на страже города. — Блестящие в улыбке зубы прикусывают кисть, окрашиваясь в крошки старой краски. Майку приятно, он тоже лыбится, как идиот. — Угадала. Я вообще, если хочешь знать, самый лучший герой, все, кто меня знает, падают в обморок от моей крутости! — он размахивает руками, а она хихикает. Кисть мажет по щеке неаккуратным разводом. — Нисколько не сомневаюсь! — теперь весь её рот раскрашен фиолетовым, выглядит смешно и мило. Майки наблюдает, как Чиж раскладывает кисти, баночки, баллончики и её всё больше покрывают разноцветные пятнышки. Нарочно или нет, но она превращает себя в ходячую палитру, и не то чтобы ей это не нравилось. — Да! Я стою на страже этого дикого мрачного города, я избранный сын тени, мои братья… — Братья? — Чиж вскидывает голову, и черепах резко сваливается с козырька ей под ноги. На коленях-ладонях будут синяки, но лучше бы ему было язык прикусить. Девушка присаживается рядом. — Эй, ты в порядке?       Святой Спайк, что ж делать-то? Майк мечется мыслями между «соври и сбеги» и «да свершится харакири». Причина его неуклюжести и неловкости сопит над самой макушкой и пытается тянуть за панцирь. Это щекотно, и он выбирает третье. — Ну, да? В смысле, в мире тяжко жить без помощи, ты так не думаешь? — Майки подпрыгивает и ловко переворачивается, садясь на корты. Чиж замирает над ним в глупой позе, с открытым фиолетовым ртом и блестящим носом. Черепах не выдерживает, заливается хохотом, откинувшись к стене, а девушка, дуясь, тыкает ему в нос. — Дурак!       Она отходит к холсту. Подхватывает из сумки несколько баллонов, пробно наносит краску на рукава куртки. Прицельно щурится и, встряхнув, распыляет. Майки наблюдает, видит, как из небрежных взмахов руками создается нечто удивительное. Голубое, зеленое, розовое… Погруженная в свою работу, Чиж расслабляет спину, проворно орудует руками, а когда поворачивается, смущается: — Ты чего улыбаешься, дурень?       Перед тем, как сюда дойти, они свернули к «Долине с драконами». Майк не мог удержать язык за зубами и начал захлёбываться словами восхищения, а Чиж смогла заткнуть его, только ощутимо пихнув под бок. Пока он сходил с ума от того, насколько сильным и неуместным было его смущение, девушка подошла к стене и, цокнув языком, поскребла по краске. И тогда, совершенно внезапно, Микеланджело выпал из реальности.       Черепаха. Огромная, мать его, морская черепаха в голубой чешуе и изумрудном панцире, оседланная худым мальчишкой в драной одежде, летела по небу наравне с четырьмя драконами. Майк смотрел и не мог оторвать глаз. Он изучал: чешуя, веселье и задор на смуглом лице, радостное удивление всадников… и сумка, некогда висевшая на плече одного из них и теперь свисающая с пасти большой черепахи.       Чиж была горда. — Нравится? — Потрясающе… — Благодарю, любезный друг! — ей определенно нравилась его реакция. Довольно, как объевшийся Раф, она рассказала ему о том, как ей пришлось постараться, прийти сюда в третий раз, снять лак и краску, подогнать цвета, изменить позы и мимику персонажей… Майки смотрел на нее тогда и думал: в своей стихии, среди красок и картин, Чиж была похожа на одну из них. Сейчас он видит то же самое. — Да так… я просто подумал, что тебе идет быть разноцветной, — он указывает на расцветшие на ней разноцветные пятнышки, — Ты так похожа на радугу. — Оу. Спасибо. — Чиж улыбается. Подумав, отставляет баллоны, подходит и плюхается рядом прямо на землю. Несколько минут они уютно сидят в тишине. Девушка прислоняется к нему коленом, и на коже остается ярко-золотой след. Красивый контраст. Майк проводит по нему пальцем, растирает вверх по ноге, ему нравятся ощущения. Чиж наблюдает с легкой улыбкой. Все выглядит так мило и просто. — Ты прав. — М? — Он фокусирует взгляд. Она сидит и смотрит в небо. Там, высоко, но совсем близко, по густым облакам гуляют огни не спящего города. — Быть одному в этом мире — действительно отстойно, чувак. — По задумчивому лицу крадется полуулыбка. Поверх фиолетовых губ — ярко-белая полоса. Красиво. — А, так ты… — слова застревают в горле. Он не хочет спрашивать, да и, пока что, это не нужно, — Ты же… не пойдешь снова к ним, да? — Нет, — мотает головой, — мне это больше не нужно, — поворачивается, глядит прямо в глаза. Надо же, у Чиж на носу, под красной пылью, веснушки. Трогательно. — Знаешь что? Сегодня было чертовски круто! Эти придурки не заметили тебя, а потом ты закидала их простой краской, и они даже не догнали нас! Я давно так не веселился. — Да уж! — смеется, — Такие оболдуи! Совсем не стоят того, чтобы с ними якшаться! Хорошо, что я встретила тебя. Теперь я не одна на этих крышах.       Ее слова невероятно льстят. Город вокруг них шумит, и этот шум носится под небом, словно запертая птичка. Чиж смотрит в облака. Почти романтично. — Знаешь, я не знала, что хочу нарисовать. Обычно я вижу стену и понимаю, что там будет, а сейчас просто захотела оставить на ней хоть что-нибудь. И теперь, — она подскакивает и протягивает руку, — я знаю, чего хочу. Давай нарисуем сегодняшний вечер?       Он не верит своим ушам. — Я? Рисовать? С тобой? — Ага! Ну так что? — девушка помогает подняться и задорно глядит, улыбаясь во все тридцать два. Майк смотрит на нее, на ее фиолетовый рот, на зеленые глаза, на пятна по всему телу… а потом выхватывает из сумки кисти и банку с какой-то «гуашью».       С диким криком «Мы напишем картину лучше, чем Ван Гог!» они бросаются к стене, и только шум редких машин заглушает их смех.

***

      Микеланджело возвращается под утро. Уставший и совсем вымотанный, он тупо бредет в направлении своей комнаты. В стенах кухни стоят братья. Они следят за ним, и старший даже хочет пости следом, но Дон не позволяет. Майку плевать, он просто хочет спать. Даже не прикрыв дверь, он плюхается на кровать и засыпает с широкой улыбкой.       Братья стоят на входе в комнату. Они шепчутся между собой о том, что младший пришел весь в краске, будто бы попал под дождь из скиттлз. Перешептываются также и о том, что у лицо у него ошалелое, и, похоже, придется отвечать за него перед Сплинтером. Но Майку все равно, он ведь не слышит.       Впервые за всю свою жизнь Микеланджело был очарован. Впервые за всю свою жизнь он не хотел возвращаться домой.