отрывки из ненаписанных книг

Когда дом засыпает, из-под крыльца, тихонько топоча, цепочкой выбегает ежиная семейка. На мгновение они замирают, вытянувшись у ступеней в шеренгу, принюхиваются и бегут к двери. Ленивый полосатый Василий, уже наученный горьким опытом, сам уступает дорогу, вспрыгивает на перила крыльца и недовольно щурится на луну, делая вид, что он тут совершенно ни при чём. Впрочем, котам это хорошо удаётся: делать вид, что их ничто не касается. — Опять, небось, клубки у хозяйки раскатал, — бурчит себе под нос мамаша Иголка: уж больно независимую и отстранённую морду строит кот. — И клубки раскатал, — охотно жалуется крохотная, сухонькая, похожая на сосновую шишку старушка, встречающая их у двери, — и крынку с молоком опрокинул, и газету хозяину того… испакостил. Вот ужо я ему! Старушка грозит коту клюкой и тут же охает, схватившись за поясницу и скрючившись: — Вот радикулит проклятушший! Мамаша Иголка качает головой: сдаёт домовиха Афанасьишна, сдаёт. А всё почему? Потому что люди — хозяева дома — верить перестали. «Ой, ну какие домовые! Мы же современные люди!» — и скрутило Афанасьишну, разогнуться не может, бедная. — Бабушка! — шустро подкатывается к старухе младшая дочка Земляничка. — Вот, возьми, тёплый он! — и поворачивается к домовихе колючей спинкой. Мамаша Иголка всплёскивает лапами: и ведь не доглядела же, что там дочка рукодельничает перед рассветом. А вот поди ж ты: платок. Шерстяной платок, немного перекошенный, так первый же, ежинкой связанный! Мамаша Иголка подслеповато щурится, разбирая узор: тут слишком туго, тут лицевую с изнаночной перепутала малышка, а там вон вообще петля сбежала, поймана пятью рядами ниже, закреплена тремя узлами на рыжей с чёрными окончаниями шерстинке… — Ай, да никак ты с Полкана дань взяла! — ахает старуха, снимая с иголочек подарок. Земляничка смущённо морщит нос: — Я просто попросила, он и разрешил взять, сколько надо. Привет вам передавал и велел выздоравливать. Вот так-то. Вот и тихоня Земляничка. Цепного пса не убоялась! Остальные ежата глядят на сестру, разинув рты, а мамаша Иголка улыбается довольно. Хорошо дочка придумала. А остальным наука: страхом много не сделаешь. Да и не злой он, Полкан-то, просто строгий и суровый. А Афанасьишна уже кутается в обновку, тщательно стягивая концы платка на груди. И улыбается, рада-радёшенька подарку. И не плачет едва, давно её, старую, не дарили ничем. Забывают люди, забывают. Только младшая в этой семье, Иринка-перинка, как любит её дразнить старший братец, деловито сопя, ставит на ночь свой стакан молока на пол под кроватью. Ох, и намучились же в первую ночь, пока Подорожник не придумал соломинку со двора притащить! Вот тем и держится ещё Афанасьишна, что Иринка в сказки верит. Даже не верит — хочет, упрямо трёт глаза вечерами, пытаясь не заснуть, подкараулить чудо. Да маленькая она, Иринка-то, не верят ей, смеются. Она и про молоко-то не всякий день вспоминает, но хоть за это спасибо, а то совсем Афанасьишне худо было бы. — Ну раз Полкаша велел, — скрипит домовиха, укутавшись наконец в подарок, — значит, надо выздоравливать. Аййй, тёплый какой, спасибо, милая! — и от души обнимает юную мастерицу, наплевав, что колючки. — Теперь-то уж точно на поправку пойду! Ежинка смущённо трёт лапой мордочку, а мамаша Иголка командует: — Фырчалкины! Дел много, чего на крыльце застряли? Ждём, когда Василий с перил свалится? — Ещё-о-о-о-у чего-о-о-у-у-у-у, — недовольно тянет кот и сворачивается на перилах в клубок. А то ж забыл он, конечно, как на прошлой неделе упал с тех перил во сне! Всё помнит, стервец, вот и недоволен, что кто-то его полёты наблюдал! — А красиво летели, дядь Вась, — хихикает Подорожник и первым семенит в дом. За ним под возмущённое кошачье сопение колючими шариками катятся остальные. Летняя ночь короткая, а дел семейству Фырчалкиных много найдётся, надо Афанасьишне помочь, сама она уж не справляется.