отрывки из ненаписанных книг

— Клод! — от стены особняка отделилась тонкая фигурка в клетчатом платье и потрёпанной шали, бросилась навстречу, заламывая руки. Мужчина нахмурился, ускорил шаг: — Мари, почему ты здесь? Я же велел вам оставаться в доме! — Жан-Поль пропал! — воскликнула Мари. — Как пропал? — Клод схватил девушку за руку и потащил в дом, почти перейдя на бег. — Я уснула, на пять минут буквально, а когда проснулась — его не было, — завсхлипывала Мари, вытирая глаза краем шали. — Клод, он ушёл! — Давно? — мужчина шёл по особняку, заглядывая во все двери подряд. Нужно было уехать из города вчера, неделю назад, но Д’Эрвэ казался слишком слабым для путешествий, и Клод откладывал переезд. Дооткладывался. — Подвал проверяла? — Его нет нигде. Клод, он же… как он один? Куда? Мужчина передёрнул плечами: как он один? Получается, прекрасно. Последняя комната, бывшая пристанищем спившегося поэта, тоже оказалась пустой, являя собой аллегорию безнадёжности. И куда могло понести этого засранца? Клод вернулся в холл, остановившись у обрушившейся лестницы на второй этаж. Д’Эрвэ, скотина такая, не мог найти другого времени для побега? Господи Боже, там, в нескольких кварталах отсюда, люди с его именем на устах идут на баррикады, а другие — с тем же лозунгом — те баррикады штурмуют. А это «знамя Свободы» и «провозвестник Равенства»… — Чёрт бы тебя побрал, Д’Эрвэ! — в сердцах бросил Клод. Так мечтал об отдыхе, а теперь иди искать этого гения, молясь всем святым, чтобы не ушёл далеко да не наткнулся на кого-нибудь с карабином. Знамя, merde! Никто же не узнает в кашляющем оборванце того белокурого ангела, который ещё полгода назад, сверкая глазами, читал по салонам стихи о равенстве и братстве. Дочитался! — Не говори так, Клод! — Мари вцепилась в его локоть, тараща заплаканные глаза. — Ты куда? — Искать, — бросил мужчина, покидая особняк. — Я с тобой! — Мари бросилась следом. Клод лишь рукой махнул: — Отстанешь, ждать не буду, — и уверенно зашагал вверх по улице. Знамя. А где ему, знамени, быть? В гуще событий, конечно же. Желательно на одной из баррикад. Связался с ненормальным поэтом на свою голову. И ведь дойдёт же, даром, что с ног валится! Упрямства у Д’Эрвэ на трёх ослов хватит, а осторожности — ни на грош. Ещё и надерётся же, если уже не надрался. — Клод… Клод, послушай! — Мари рванула его за рукав так, что мужчина чуть не упал. — Там… Клод проследил за её трясущейся рукой, прислушался: за углом громко, с выражением, безбожно портя вдохновенную речь кашлем, читали «Воззвание к друзьям». То самое, взорвавшее общество и расколовшее его надвое. И да, тем самым голосом. — Убью скотину, — безнадёжно пообещал Клод и бросился на голос. — …а мы в ответ объятья распахнём и другу, и врагу, — вещал Д’Эрвэ, с трудом удерживая равновесие на оставшемся от памятника Императору постаменте. — И об руку пойдём в тот новый дивный мир… Клод невольно залюбовался: хорош стервец, только вот жандармы, показавшиеся на другой стороне площади, этой красоты не оценят. В этот раз Д’Эрвэ выбрал исключительно неудачные подмостки. И они уже ничего не смогут сделать — ни он, ни Мари, ни прячущиеся в развалинах «свободные и равные». — Друзья, отринем гнев, — голос Д’Эрвэ то взвивался до небес, то срывался, переходя в кашель, но поэт продолжал читать, размахивая зажатой в руке бутылкой и словно не замечая ничего вокруг. — Ведь мы равны друг другу… — Жан-Поль!!! — отчаянно закричала Мари, заглушив и треск выстрелов, и падение тела. И бросилась к постаменту, не разбирая дороги. — Жан-Поль! Клод, чертыхаясь, бежал за ней, понимая, что это конец. Из сжимающегося кольца жандармов им и самим не выбраться, не то, что тело вытащить, а Мари без него не уйдёт. А Д’Эрвэ теперь провозгласят святым, павшим за идею. Кто б ещё сказал, что понесло его вон из убежища. Мари стояла на коленях над телом, неверяще касаясь тонкими пальцами кровавого пятна на жилете: — Жан-Поль… Брат… — Брат? — оторопел Клод. Из зева проспекта Триумфаторов выдвигался новый жандармский полк, сзади, из разрушенных кварталов, стягивались оборванные восставшие, сжимающие кто винтовку, кто карабин, кто и вовсе кирпич. Клод подобрал чудом уцелевшую бутылку, саданул ею о постамент — не бог весть что, но патронов в барабане оставалось три, а в кармане — ни одного. — Ведь все мы братья, — грустно улыбнулась Мари, осторожно развязывая шейный платок поэта. — Он говорил именно так, — и встала, вскидывая вверх руку с испятнанным кровью платком, разворачиваясь лицом к жандармам. — Мои руки в крови — это честная кровь. Кровь поэта, отдавшего жизнь за свободу… — Д’Эрвэ, — выдохнул кто-то из жандармов. — Д’Эрвэ… Д’Эрвэ… — пронеслось вдоль строя, а потом блюстители порядка, как по команде, развернулись, загораживая собой хрупкую девушку с горящими глазами и окровавленным платком в тонкой руке — новое знамя.