XV
21 сентября 2020 г., 03:36
polnalyubvi — заплетаю ветер на коротких волосах
Идет снег. Кажется, первый. Есть в этом что-то горько-ироничное: люди всегда так радуются первому снегу, поздравляют друг друга с ним, как с целым праздником, — но никто никогда не знает, какой снегопад последний. Оно ведь всё так. От снега и до само́й жизни. Никогда не знаешь, какой день окажется последним. Какое слово, какой разговор, какой поход в любимую кофейню, какая прочитанная книга, какой звонок родителям, какая прогулка по родному городу… Была бы возможность, Антон переиграл бы свой последний день. Перезвонил бы маме, послушал всё, чем она хотела поделиться, и в конце обязательно сказал бы, как сильно ее любит. Не экономил бы пятьдесят рублей и купил вместе с кофе свой любимый пирожок с ветчиной. Не стал бы лениться и не ехал три остановки на автобусе, залипая в телефон, а прогулялся бы пешком до универа, дыша холодным, пыльным и таким родным воронежским воздухом. Может, даже поговорил бы с Арсом. Арс… Была бы возможность, Антон всё бы отдал, чтобы именно он мог переиграть последние недели и особенно — тот злополучный октябрьский вечер, когда он решил пройтись по темному переулку и наткнулся на вампира. Ну или хотя бы вчерашний день переиграть, чтобы успеть хоть немного больше. Что бы Арсений хотел изменить? Антону страшно от мысли, что он не знает. Хотел бы он позвонить маме? Хотел бы купить лучший кофе, а к нему любимое лакомство — и какое? Хотел бы прогуляться по Питеру, неспешно пройтись пешком от площади Восстания до Дворцовой, как наверняка не раз ходил, правда же?.. Под пальцами крошится твердый камень, и Антон понимает, что, провалившись в эти мысли, слишком сильно сжал поребрик, на котором сидит вот уже несколько часов, почти не двигаясь. Эд сидит рядом с ним примерно половину этого времени. Оба молчат. Обоим нечего сказать. Потому что оба не знают, что делать. «Интересно, — думает Антон, будто издеваясь над самим собой, — а сам этот город запомнит Арсения? Запомнит, как тот ходил по Невскому со стаканчиком кофе, как вприпрыжку спускался в метро, как фоткался где-нибудь в арке на фоне граффити? Если так случится, что Арс не вернется, останется хотя бы тень памяти о нем на улицах Петербурга? Будет ли этот город хоть немного скучать и, возможно, ждать?» И понимает: да. Запомнит. Останется. Будет. Некоторые города умеют помнить лучше, чем люди.Улицы нас не забудут, будут искать в лицах прохожих Тех, кто рядом и нет, таких непохожих до пепла и дрожи.
— Не, Тох. Прости, канешн, мы с тобой типа братаны и всё такое, но это реально перебор. Антон другого ответа и не ждал, когда спустя эти несколько часов наконец сказал пару хриплых, простуженных слов. — Тогда предлагай сам. — Да я ебу? — Эд в один вдох выкуривает сигарету, которую мучил с полчаса, и бросает окурок в сторону, не потрудившись его затушить. — Я хер знает, че теперь делать, но вот это вот хуйня, а не вариант. Ответ ожидаемый, но проблема в том, что других вариантов попросту нет. — Давай хотя бы поговорим с Пашей… — С Волей? — Эд обреченно хмыкает и наконец поворачивается к Антону лицом. Они сидят в центре города, потому что здесь, среди людей, охотники точно не устроят перестрелку, а потому его глаза спрятаны за темным стеклом солнечных очков. Зрение позволяет Антону отчетливо видеть даже сквозь них, и он видит сердитый взгляд. — Он тя чуть не грохнул, идиота кусок! Забыл, как он тут пушкой размахивал? Он слушать не будет — сразу скрутит, а если не скрутит, то пустит тебе пулю в лобешник. И мне заодно. — Тебе нет, я сам поговорю. Лично Антону кристально ясно одно: нужна помощь тех, кто обладает значительным преимуществом над вампирами. Идеально подошел бы маг, но их, во-первых, в России слишком мало, а потому хрен найдешь, а во-вторых, что важнее, они никогда не помогают нечисти. Остаются только охотники. Саша не подойдет — он и так сильно помог им, и обращаться к нему во второй раз чревато и попросту нагло, да и, судя по всему, он работает один. А тут нужен хотя бы небольшой, но отряд, снабженный качественным снаряжением. Кроме отряда Воли у них знакомых нет, плюс играет на руку личная заинтересованность Паши если не в помощи брату, то в спасении друга. Но, видимо, так считает только Антон. — Да шо ж ты такой тупой, Шастун?! — рычит Эд, что в сочетании с его хриплым голосом всегда звучит жутко. — Если самому жить надоело, подумай, блять, кто будет твоего Арса из жопы выковыривать? Я? Я не буду, сорян. Для тебя — могу попробовать че-то сделать, если надо, а просто так, шо б он был — ни за какие. Пальцы Антона снова сжимают камень, что кажется сейчас таким хрупким, скулы сводит от напряжения. Голос звучит непривычно глухо: — А если бы там был твой соулмейт? — Хошь сказать, что пошел бы за ним, если бы я сдох? Рискуя собой и своим? Антон, уже готовый заверять, что конечно пошел бы, после второй фразы резко смыкает челюсти, клацнув клыками. Эд прав, чертовски прав. Себя-то не жалко, особенно если бы просуществовал на пару десятков лет подольше, а вот ставить под удар то единственное, что связывает с настоящей жизнью, единственный свет в постоянном сумраке, что-то единственное, что осталось вообще из хорошего… Горло снова болезненно сжимается. «Соулмейт». Слово мягкое и приятное, полное чистоты. Такому мерзкому созданию, как Антон, его даже произносить должно быть стыдно. Ему одному из очень немногих было даровано это благословение — соулмейт. Возможность стать хоть капельку лучше, хоть на миллионную долю очистить свою душу. А он взял и растоптал эту призрачную возможность, как будто хрупкую прекрасную бабочку с крыльями-паутинками втоптал в грязный снег, да еще бросил рядом непотушенный окурок. — Все равно больше нихуя не могу сделать, — шепчет он, потому что говорить больно. — Нихуя, Эд. Я, блять, своими руками его… туда… А теперь он, может, мучается там и… Может, его уже… Сука, а я сижу тут на лавочке и сру, как последний трус. Они снова молчат, и Антону кажется, что он это заслужил: тягучее, неподъемное молчание, говорящее — да, это всё ты, ты виноват, ты слабак. Эд достает из пачки банальных красных Мальборо еще одну сигарету, поджигает как-то меланхолично, затягивается, выдыхает серый дым. Мелкие снежинки разлетаются в разные стороны. И вдруг говорит: — Это не трусость, Тох. Щас нельзя спешить, вот ваще нельзя. Лишний шаг не туда — и все, покатились обратно в могилку. Утешает, что ли? Антон наблюдает за тем, как тот курит, а сам судорожно пытается искать варианты среди одного. Смутные образы других появляются и исчезают. — Можно с Димкой поговорить… — Глупость, конечно, но так есть хотя бы иллюзия, что он не в тупике. — Ага, опять ему довериться, чтоб он опять все в последний момент просрал? — Он не виноват, Эд. — Антон морщится; его снова накрывает. — Это я, как еблан, протупил. Тянул кота за яйца. Надо было сразу Арса туда отвозить, когда Димка говорил, что готов, ну сука! — Всё, нехуй теперь об этом. — Сильный толчок в плечо оставил бы синяк, если бы синяки и ссадины могли появляться на теле вампира. — Надо думать, че делать. А у Антона в голове совершенно внезапно щелкает какой-то тумблер. Нет, его не озаряет внезапной идеей. Просто вдруг слишком отчетливым становится осознание: это, блять, его ошибка, его соулмейт и его дело. Значит только он должен об этом переживать, ломать голову, искать варианты, а потом рисковать и, возможно, подыхать. Впрочем, подыхать он пока не готов. Когда будет знать, что с Арсом все в порядке, тогда пожалуйста. А сейчас — нет. Он подрывается на ноги и уже по инерции делает два шага вперед, но вовремя себя останавливает, поворачивается к Эду; тот внимательно следит за ним из-за черных стекол очков. — Знаешь, забей вообще. — Антон дергает уголком губы в подобии ухмылки. — Ты и так сильно помог, правда. А я звоню Паше. Эд страдальчески стонет. — Да етить твою налево, опять-двадцать пять, Шастун!.. Продолжения Антон не слышит — уже несется по набережной туда, где, кажется, оставил свою машину. Ехать по оживленным улицам в том состоянии, в каком он был на рассвете, вернувшись в город, было попросту опасно. Не для него, разумеется, но для других участников движения. Так что он бросил машину где-то на подъезде к центру и дальше пошел пешком, ничего вокруг себя не замечая и сквозь туман в голове набирая Эда. Теперь же он идет быстрым шагом и сверлит глазами номер на экране телефона. Звонить страшно — слишком свежи воспоминания о том, как брат целился в него, смотрел чужими глазами (какая ирония) и был готов выстрелить. Но куда сильнее оказываются мысли о том, что Арс может умереть в любую минуту. Не умереть и переродиться вампиром, а просто умереть. Просто раз — и не существует больше человека. Антон зачем-то представляет себе, как это будет, каким станет мир. И с внутренней дрожью понимает, что ведь будет во всём видеть его, Арса. Что, наверное, Арс действительно останется во всём. В этом ветре, смешанном со снежинками, и будет переплетать и спутывать его короткие волосы. В этих снежинках, и будет касаться щек, ложиться на губы и таять на них — не от тепла, правда, а от пепла, который Антон будет выдыхать сигаретным дымом. В глазах останется тоже, вместе с остатками пламени, которым всегда так светился, и будет, возможно, по-прежнему согревать немного. И в руке, и в сердце навсегда останется тем единственным светом, который не удалось сохранить. Эти мысли пугают так сильно, что Антон не думает больше — набирает номер.Заплетаю ветер на коротких волосах, Таю первым снегом на твоих губах. Я так боялась навеки проститься…
Трубку берут уже после двух гудков. — Да?.. — Привет, Паш. Тишина длится долго, и другой бы предположил, что вызов сбросили, но Антон отлично слышит уличный шум на фоне. Паша, видимо, тоже где-то в городе. — Антон? — спрашивает тот не удивленно, а как-то недоверчиво, что ли. — Да, это я. Мне нужна помощь. — Погоди… что? — Он фыркает. — Ты там кукухой поехал? Или это какая-то ловушка? Где Арс? «Ты всегда умел быть проницательным». — Он в пизде, в очень серьезной пизде. И мне тупо некому больше звонить. — Ты его проебал, что ли? Вопрос звучит так, словно Паша задает его в шутку, но фраза, которой он насколько точно описал ситуацию, пробивает грудную клетку насквозь. Она Антона оглушает на пару секунд, и он даже не слышит следующего за ней предположения «Другой клан забрал?» — концентрируется на том, чтобы просто не отключиться сейчас. Не в смысле упасть в обморок — вампирам такое не грозит, — а в смысле буквально отключиться от мира и превратиться в то, чем вообще-то должен быть. Неслышащий и невидящий холодный труп. — Проебал, Паш, — едва слышно говорит Антон, потому что сквозь пелену в голове знает, что надо ответить. — Так по-идиотски проебал… Помоги, а. Паша в ответ только хмыкает. — И зачем мне это надо? По-братски? Не надейся. Моего брата не стало десять лет назад, а ты — ты не Антон. Ты его подобие. Ты сраная ошибка природы, тебя не должно существовать. Каждая фраза, каждая слово — про него. Всё правда. За десять лет никто не говорил Антону этой правды, грязной и болючей, и он уже свыкся с иллюзией, что всё у него хорошо. Но нет, вот она — правда. Грязная и болючая. И она прижимает к земле тяжелым ботинком. Антон чувствует себя той самой бабочкой, которую втаптывают в снег, но он-то не красивое создание с крыльями-паутинками, а если и так, то он бабочка-хищник, убивающая других насекомых. Но какой бы ни была эта правда, она сейчас не имеет значения. Сейчас главное заключается в другом, и Антон через силу вдыхает мороз, чтобы сказать это. — Не для меня. Для него. Арса там… Его там… Его не просто убить могут. Он не заслужил такого, понимаешь? Спаси его, пожалуйста, потому что я один не смогу. Не потому что себя жалко — я бы уже пошел, если бы шансы были, и себя бы вместо него отдал, только нахуй им это не надо. — Кому «им»-то? — Паша наконец-то, кажется, слушает. — Приезжай, пожалуйста. Я все объясню. — Ну да, как же. Приеду, а ты со своими ребятками тут как тут? Я вообще тебе не верю, Шастун. — Слышно, как он насмешливо выделяет фамилию, явно намекая на то, что Антон уже не тот, кого он знал, с кем вместе он рос, с кем у него общие родители. — Ладно, хорошо, окей, — соглашается Антон и зачем-то несколько раз кивает, прикрыв глаза. — Не верь, если не хочешь, дело твое. Тогда просто попробуй его найти, ладно? У Арса в кармане джинсов оставался телефон, я проверил. Прочекай местоположение и все поймешь, только сам туда не суйся, ладно? Возьми своих ребят. А лучше всю базу, или как вы там работаете?.. Перестрахуйся, пожалуйста. Пусть сами. Пусть как хотят. Пусть не говорят ничего, но пусть только спасут его. Паша долго молчит, прежде чем вздохнуть. — Ой как не нравится мне все это. — И не зря. Дыхание вампиру не нужно, но Антон за последние дни так привык к нему, что сейчас, когда не дышит, в волнении ожидая ответа, это кажется неприятным. Наконец, Паша говорит «ладно», и воздух сам собой вырывается изнутри облегченным выдохом. — Я прочекаю. И перепроверю информацию десять раз, прежде чем что-то решать. Если ты меня обманываешь, я, блять, снова из-под земли тебя достану и отправлю обратно уже окончательно. — Хорошо. Спасибо. Это лишнее, потому что гудки звучат сразу, едва Паша договаривает, но Антон все равно считает нужным сказать «спасибо». Воздуху, снежинкам, городу этому, который Арсения помнит и ждет. …Забыв про машину, Антон снова, как рано утром, бесцельно идет куда-то. Только что гадал, как лучше поступить, а вот уже ничего и не сделать, остается только ждать новостей. Или просто ждать, ведь никто не обязан держать его в курсе. Осознание того, что Арсу прямо сейчас начали помогать, никак не может прийти, и Антон сам идет (вроде бы) к нему, шагая и нон-стопом думая обо всем этом. Спасут, Арсения спасут, его уже ищут и обязательно смогут вытащить. Краем сознания Антон почему-то обращает внимание на девушку, которая стоит у входа в метро, переминается с ноги на ногу и греет дыханием свои покрасневшие, озябшие руки. Неужели и правда так холодно? Антон чувствует температуру, но забыл, каково это, когда она причиняет дискомфорт и вынуждает что-то сделать, чтобы стало лучше. Как завороженный, Антон смотрит на собственные ладони. Бледнее, чем у людей, но в целом ничего необычного на первый взгляд. Не то, что раньше, — раньше они постоянно потели, чем жутко бесили Антона и большинство окружающих, включая тех, кто старался не показывать своей неприязни. Арсений вот тоже не показывал. Не хотел обижать, или ему правда было все равно? Теперь же ладони всегда сухие. Обычные такие, неинтересные. За тем лишь исключением, что холодные, и ничье дыхание не сможет их согреть. Глупые мысли. Но Антон никогда не считал себя особо умным.От рук моих легче не станет, не станет даже теплей.
Не меньше часа он слоняется по городу в надежде успокоиться, смириться с тем, что как минимум до вечера нужно терпеливо ждать. Ничего не сделать, время не ускорить — можно лишь надеяться, что Паша все-таки соизволит хотя бы что-то сообщить. А потом происходит то, чего Антон ожидал в последнюю очередь. Он идет по безлюдной улочке и бездумно вертит в руках телефон, как вдруг рядом с ним резко тормозит белый автомобиль, врубает аварийку, водительская дверь открывается — и прямо к нему навстречу выходит разъяренный Паша. Без автомата, без экипировки и без своих товарищей. В простом бежевом пальто, с пустыми руками и с полыхающим взглядом. Уж что-то, а злиться он всегда умел эффектно. — Ты охуел?! — без предисловий восклицает он, бесстрашно подходя ближе. Антон только глазами хлопает. — База Прилучного? Ты как вообще додумался отдать ему Арса?! Тяжесть вины, про которую в обретенной надежде он успел немного забыть, вновь падает на плечи всем своим весом; Антон сутулится, сжимается весь, отчаянно желая превратиться в комок дерьма, чтобы его в конце концов уже кто-нибудь растоптал, размазал по асфальту и забыл. — Так получилось, Паш, я сам себя ненавижу за это… — Ты априори должен себя ненавидеть, тварь, — почти плюет Паша, глядя на него с неприкрытой ненавистью. — Прямо сейчас бы убил, но, сука, ты мне нужен. Антон чуть хмурится. — Думаешь, понадобится помощь вампира? Раньше, когда он или кто-то другой тупил, Паша всегда демонстративно закатывал глаза и аж голову чуть запрокидывал назад. Сейчас он делает ровно то же самое, и этот жест кажется до щемящей боли знакомым, привычно-забытым, отдаленно-родным, что ли. — Нет, конечно. Понадобится соулмейт Арсения. Задумавшись о прошлом, Антон не сразу осознает весь масштаб сказанного, а когда осознает, на пару секунд забывает вообще обо всем. Паша знает?! — Ч-что?.. Откуда ты?.. — А ты думаешь, чем они там занимаются? Что за такие якобы «необычные» люди, которых они там изучают? — Паша стоит почти вплотную, и ощущение такое, словно это он наклонился к лицу Антона, а не наоборот. Он говорит вполголоса, точно зная, что вампирский слух улавливает каждое слово. — Это соулмейты вампиров и других нелюдей. Хорошая конспирация у них, правда? Не подкопаешься. Так красиво все обыграли, что сам вампир готов туда своего соула отправить. Все вы такие, твари, бесчувственные, ни любить не умеете, ни даже просто… не знаю… элементарно привязываться к другим. Грязная и болючая правда уже не ранит, как час назад, и если Паша хотел разозлить его, чтобы проверить выдержку, он очень сильно проебался. Сейчас Антону максимально плевать на себя — он думает лишь об Арсении и о том, что предал его самым ужасным способом, каким только может соулмейт предать своего соулмейта. — Мне жаль… — Ага, так я и поверил. — Паш, мне правда жаль. Тот плотно сжимает губы и несколько секунд пристально смотрит ему в лицо нечитаемым взглядом. А потом снова закатывает глаза. — Хватит на меня глазами лупать! Вижу, что актер ты хороший, но я не дебил, не поведусь на такое. Значит так, садишься в машину и едешь со мной. И чтобы без глупостей! Одно лишнее движение, и твой череп разлетится таким фейерверком, какому «Алые паруса» позавидуют.
