Со вкусом крови

Kamik — Ветром стать (cover)

      Чем больше проходит времени, тем более очевидным становится, что Эд вляпался куда-то не туда.       Он старается… не думать слишком много, наверное. Или, скорее, не думать вообще.       Тогда, обнимая и целуя Егора, он не думал тоже. Просто отключил мозг — и теперь понимает, что включать его снова нельзя, потому что это чревато. Хуй его знает чем.       Как бы то ни было, ощущение, что он мощно вляпался, никуда не пропадает. Как ни посмотри, оно даже обосновано. Он вампир — и, кажется, встречается с охотником. То, что это его соулмейт, ситуацию спасает мало.       И дело не в возможном неприятии со стороны мира; черт возьми, ему на мир было плевать еще тогда, когда этот самый мир был способен убить его одним упавшим на голову кирпичом или неудачно подвернутой на лестнице ногой.       Но Егор не заслужил ни презрительных взглядов от своих коллег, ни отстраненности от них же. Он — последний, кто заслужил грустно просматривать сухие рабочие сообщения, в которых игнорируются любые вопросы о личном, даже банально о самочувствии.       Охотники сволочи, конечно, но ирония в том, что Эд не может их обвинить. Единственное говно во всей этой ситуации — он сам.       Да и когда он вообще был хоть сколько-нибудь хорошим?       Именно поэтому он не понимает, почему Егор, отрывая грустный взгляд от экрана телефона, смотрит на него светло и ласково. Не понимает, почему тот прикасается губами к татуировкам на его лице и щекочет дыханием кожу.       Не понимает — за что?       Он не заслужил и минуты привязанности и нежности от этого человека.       — Ты слишком много думаешь, — говорит ему Егор в какой-то момент, глядя без упрека и даже без вопроса, но с затаенным сожалением.       У него же всегда всё на лице написано.       Удивительно, как он сейчас прав.       — Разве? — переспрашивает Эд совершенно тупо, потому что Егор, как всегда, попал в самую точку.       И он это знает. Улыбается, внимательно глядя ему в глаза.       — Поделишься?       Врать под этим взглядом — невозможно. Не потому даже, что Егор на раз-два вычислит ложь; наверное, Эду вполне удалось бы его провести. А просто потому, что слова неправды просто не лезут на язык, обжигают горло, как будто Эд попытался глотнуть крови Егора.       Он мелко-мелко мотает головой, отчаянно надеясь, что по его лицу нельзя прочитать весь ураган эмоций.       Можно или нет, но Егор принимает его нежелание обсуждать всё это и, кивнув в ответ, прикрывает глаза. Дышать сразу становится легче.       Он тянется поцеловать, но Эд почти машинально подставляет скулу и тоже на него не смотрит.       Как же всё это хреново.

*

      После их возвращения было слишком спокойно, и только дурак не заподозрил бы, что скоро откуда-нибудь ебанет. И, разумеется, так и случается.       Охотники мало что сообщают. То ли по понятной причине не доверяют Егору, то ли и сами не до конца понимают, что творится. Так или иначе, от них информации нет.       — Датчик сломан, но Ира как-то выходила на связь и сообщила, что она в порядке, — рассказывает Егор еще в один из первых дней.       Они тогда хмуро уставились друг на друга, безмолвно соглашаясь, что глупо попались на простейшую манипуляцию. Они дали обещание защитить ее — и черт его знает, что это означает в новых обстоятельствах. Очевидно, что просто притвориться, что они не знают ничего о ее судьбе, не получится. А это значит, что им нужен новый план.       Но в первую неделю постоянно было не до того — или они просто оправдывали так своё желание наконец-то выдохнуть. Побыть рядом, ни о чем особо не беспокоясь (разве что об Арсении, но там с первого же дня было ясно, что они с Тохой со всем справляются).       Это происходит двадцать первого ноября. Эд запоминает, потому что именно с этой даты его всратое, но давно ставшее нормальным существование срывается с места и начинает стремительно катиться к какой-то неизведанной, но точно ужасной точке.       Он решает подкрепиться, потому что вечно маячащий на периферии человек, пусть и соул, потихоньку начинает давить на инстинкты. Так что он уходит подальше от своего нынешнего места обитания, а именно квартиры Егора, и заваливается в дальний угол специализированного бара, потягивая что-то алкогольное, щедро намешанное с кровью.       Такой способ и вполовину не так интересен, как охота, но всё же лучше, чем ничего. А рыскать по местным притонам у Эда нет никакого настроения.       В том самом баре он слышит разговор, который тоже намертво отпечатывается в памяти.       — Да как они проверят?       — Вспорют ему брюхо, сунут тебя мордой в кровь и сразу всё станет понятно.       — Бредятина какая-то. Кто-то вообще верит в эту чушь?       — Про соулов, что ли? Так про это давно известно, ты не в курсе?       Изо всех сил Эд старается делать вид, что не слышит. Говорящие не слишком осторожны, хоть и пытаются, насколько возможно, понизить голоса. Но даже вампирский слух не всемогущ и не переходит в телепатию, а раз они слышат друг друга, то и любой присутствующий в этом баре может, при желании, услышать их.       — Ладно, плевать. Ты мне лучше скажи, это что ж получается, если я сдох лет сто назад, то хуй мне, а не лекарство?       — Если твой соул не ведьма какая-нибудь, то да.       — Тьфу, задрали со своими соулами! При чем тут они вообще?       — Я ж говорю, дурень, лекарство действует через связь! Так что только твой соул тебя может исцелить, понял? Если не позаботился о его сохранности, извиняй. — Голос хмыкает не то издевательски, не то с тщательно скрываемым трепетом. — Это ж целая магия… Ее никто толком не знает и не понимает. Так с чего бы ей и такое не уметь, а?       Действительно.       Эд не дышит, чтобы не пропустить за шумом собственных выдохов ничего важного. Потом думает, что, наверное, уже узнал достаточно, но еще через минуту выясняется, что правильно сделал, решив слушать дальше.       — Говоришь, первого числа?       — Да, в первый день зимы. Но без соула тебе там делать нечего — не будут пускать, как я понял.       — Че, реально проверять будут?       — Не-е-ет. Ты ж знаешь, как он работает: всё чинно и мирно, и пафосно — там, вроде, будет бал-маскарад. И никакой лишней крови. Да и можно ж прикинуться, что обжегся, прально? Желающих будет много… Но смысл проверять — всё равно все придут за лекарством, а было ясно сказано, что для него нужна кровь соула. И жизнь его, соответственно. Одну за другую, всё честно.       Воздух ему не нужен, но легкие фантомно горят от отсутствия дыхания. Или дело в другом? Эд не знает. Он просто должен выйти.       — Кем сказано-то? Вот кем сказано?       — Да не знаю теперь уже. Но об этом все говорят.       — Ой, не знаю, не знаю… Кто ж откажется от бессмертия и силы? Я бы не стал, наверное… Хотя можно ж ненадолго, а потом опять…       Первый день зимы. Бал-маскарад. Кровь соулмейта и его жизнь в обмен на лекарство от вампиризма.       Эд поднимается и уходит через черный ход, чтобы не собирать на себе косые взгляды, не вызывать подозрений. Вроде бы не услышал ничего сверхсекретного, раз об этом «все говорят», но отчего-то кажется, что нельзя давать понять, как сильно его сейчас хуевит.       Он вываливается на улицу и как-то отстраненно замечает, что идет снег. Кажется, это первый снегопад с того дня, когда они с Антоном сидели на набережной и осознавали, что тот почти потерял свою пару.       Первый день зимы. Соулмейт.       Эда пробирает на нервный смех, и он цепляется одной рукой за перила на металлической лестнице, а второй шарит по карманам в поисках сигарет. Дым никогда не приносит облегчения, но медитативные затяжки помогают сосредоточиться и хоть немного встряхнуть голову. Сейчас, правда, может и не помочь.       Будто что-то чувствуя, ему неожиданно звонит Егор.       Долгие секунды Эд тупо смотрит на экран, читает по слогам написанное с маленькой буквы глупое «булка» — и его чуть не выворачивает наизнанку от горечи. Почему его вообще так хуевит от одной мысли, что можно…       Он закрывает глаза и принимает вызов.       — Эд, не отвлекаю? Можешь перезвонить, если пока занят, — звучит весело и восторженно, хоть Егор и пытается это скрыть нарочито деловыми фразами.       — Не, — вместо голоса выходит задушенный хрип, и приходится откашляться, — не отвлекаешь.       — Посмотри на улицу! Ты видел, какой тут снег? Блин, это так тупо, но Эд, ты обязан посмотреть, он безумно красивый!       Эд смотрит — и, кажется, только сейчас, после Булкиных слов, понимает: действительно, очень красивый. Он хмыкает что-то невпопад, зачем-то ловит пальцами одну снежинку. Не тает — руки слишком холодные.

Когда я умру — я стану ветром, На землю падать первым снегом.

      — Утенок, — вдруг раздается в трубке совсем тихо и ласково. Егор, кажется, о чем-то спрашивал до этого, но Эд не услышал.       По шее пробегает ощущение, безумно похожее на мурашки. Утенок, надо же.       — Что? — шепчет Эд, не доверяя голосу.       Снежинка очень красивая, ровная — и такая хрупкая. Могла бы плавно опуститься к своим сородичам, но ее кощунственно поймал Эд и сейчас раздавит одним неосторожным прикосновением.       — Всё в порядке?       Такая хрупкая.       — Не совсем, — проговаривает Эд и прикрывает глаза. Блять. Он должен, у него просто нет иного пути, кроме как обо всем рассказать. Он не имеет права даже думать о другом варианте. — Я кое-что узнал.

*

      — Да, Егор, я понял. Спасибо.       Антон кладет трубку и еще некоторое время смотрит в потемневший экран. Не то чтобы он не верил Арсению — верил, просто старался не думать о том, какие перспективы предоставляет ему эта возможность. Всё равно не стал бы этим пользоваться.       Но сейчас приходит осознание, что это в действительности значит для всего вампирского мира. Только последние идиоты могли поверить, что Прилучный отпустил бы на волю хоть кого-то, знающего о лекарстве, если бы хотел и дальше сохранять всё в секрете.       Разумеется, всё было спланировано. Теперь это очевидно. И побег, и то, что Ира осталась там, и что теперь ходит этот слух. Наверняка и слухи о том, что Павел не такой уж страшный и отпустил несколько человек.       Только усилием воли Антон отбрасывает телефон в сторону, чтобы не сжать в руке, потому что в таком случае раздавил бы.       — Антон? Ты чего?       Вдох-выдох. Ради Арса он должен оставаться в трезвом уме и не поддаваться панике. Нужно понять, что информация о маскараде значит лично для них — может, стоило бы уехать куда-нибудь на время. Спрятаться и не отсвечивать в идеале пару лет. Или хотя бы месяц-другой, пока всё утихает.       — Ты не хочешь съездить в Воронеж? — говорит он без всяких предисловий и старается нацепить улыбку, но прекрасно понимает, что выглядеть непринужденно не получается.       Арсений ведет бровью.       — Что случилось? — спрашивает прямо, тоже пытается скрыть волнение, но Антон отчетливо слышит, как быстро-быстро забилось его сердце.       — Ничего… А должно?       — Антон. Долго еще будем перебрасываться вопросами? — Поняв, очевидно, что сам же поддержал эту тактику, он по-лисьи фыркает и, подойдя, аккуратно касается его руки. — Я не против как-нибудь съездить, заодно повидаюсь с родителями. Но ты же не просто так это предложил. Расскажи мне.       Антон смотрит ему в глаза — и вот оно, снова. Тот жуткий страх, что они могут изменить цвет, могут стать, как его, мерзко алыми. Глазами убийцы. Монстра. Или, что еще хуже, остекленеть и потерять снежинки, которые всегда блестели в них то радостью, то волнением, то л…       Нет, это невозможно. Антон отворачивается, смотрит за окно — и не сдерживает нервный смешок, потому что там тоже падает снег.       Продолжая наблюдать за медленным танцем снежинок, Антон начинает говорить. Размеренно и нарочито равнодушно, будто эти слова ничего не значат. Дослушав, Арс некоторое время молчит, напряженно думая, но — и непонятно, хорошо это или плохо — напуганным не выглядит. Скорее уж растерянным.       — Что это значит для нас? — наконец спрашивает он и, боги, опирается лбом на его плечо. Улыбка просится на губы сама собой.       До сих пор не верится, что они стали… вот этим. Что можно прикасаться и целовать, что несколько дней назад они едва не переспали, поддавшись порыву. Что Арс доверился ему вот настолько, что совсем не боится отдать контроль, не говоря уже о том, что с первого же дня просит оставаться рядом на ночь и спит в его объятиях.       Во сне человек уязвимее всего, и добровольно уснуть рядом с хищником, обнимая его и утыкаясь губами ему в шею… Как сильно нужно доверять для этого? Антону сложно представить, он ведь так давно не нуждается во сне. А не влюблялся — и того дольше.       Он, не видя смысла сдерживаться в такой момент, осторожно прикасается губами ко лбу Арса, вдыхает запах волос и кожи. Такой родной.       — Сложно сказать, — отвечает он наконец. — Но я бы не хотел рисковать тобой — мало ли Прилучный решит всё-таки отыграться за твой побег.       Арсений молчит, и по сбившемуся дыханию ясно: напряженно размышляет о чем-то. Кажется, Антон даже знает, о чем. Он напрягается тоже. Арсений не разочаровывает — проговаривает, безотчетно прижимаясь ближе:       — А что если попробовать?       Пояснения не нужны. Антон медленно выдыхает, чтобы не показать своего раздражения и бессильной злости.       — Нет, Арс.       — Ты же даже не знаешь, в чем секрет формулы.       — И что? Это риск в любом случае, а если соваться на этот… прости господи, бал, то совсем. Я не пойду на это.       Арсений шумно выдыхает, отстраняется и с прищуром смотрит ему в глаза. А потом, в его обычной манере «я знаю всё лучше всех», выпаливает:       — Что бы ты сделал на моем месте?       Неимоверно тянет ответить что-то едкое, но Антон прикусывает губу — и молчит, впервые реально об этом задумываясь.       Перед внутренним взором снова предстает образ Арсения с красными глазами, и уже от этой мысли становится физически плохо. А что, если бы они и правда поменялись местами? И Арс был бы вампиром, а Антон остался человеком. И была бы возможность вернуть Арса к жизни ценой своей.       Да о чем тут вообще думать.       Антон выдыхает, наклоняясь, и прячет лицо в плече Арсения, машинально сжимая его крепче. И, собрав в кулак все мысли и сомнения, которые разрывают его сейчас, не с первого раза шепчет:       — Т-только… Только ты пообещай, пожалуйста, что не попытаешься делать это в тайне. Дай слово.       — Обещаю, — тут же с готовностью отзывается Арс. И это приносит некоторое облегчение. — Это я могу обещать, я бы не стал делать что-то такое без твоего ведома. Да что там, и без согласия — тоже. Так что, считай, у тебя есть мое слово.       Антон пару раз кивает, мычит что-то невнятно одобрительное и на секунду сжимает его в руках особенно крепко. Тычется поцелуем куда-то в ключицу, чувствует губами россыпь мурашек, слышит, как сбивается пульс. Сразу притормаживает, потому что сейчас им обоим точно не до того.       — Сыграешь мне что-нибудь? — неожиданно говорит Арс, и Антон невольно улыбается. Какой же он… невероятный.       Они действительно перемещаются в музыкальную комнату, и Антон садится за рояль впервые с того дня, когда вернулся с охоты и играл для Арса, а тот танцевал за его спиной. Сейчас Арсений становится рядом, осторожно опираясь на крышку, и наблюдает, не мигая, как Антон чуть встряхивает пальцы, проводит ими по клавиатуре, стирая пыль.       А потом, подумав секунду, мягко касается клавиш.       Мелодия приходит в голову раньше, чем мозг осознает, что это за композиция. Он даже удивляется, что вспомнил именно эту песню, и только позже, когда слова постепенно возникают в мыслях, осознает.

Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету.

      Он сглатывает, снова прикусывая губу, — и вынужденно замедляется, потому что Арс бережно касается пальцами его губ, вынуждая разомкнуть челюсти прежде, чем опять прокусит до крови. Антон бросает на него взгляд, надеясь, что может передать свою благодарность и нежность так же легко, как может считывать их же.       И продолжает играть.       Он не знает, как сказать всё это словами, да и песней не очень получается, потому что слов в ней нет — только ноты и отчаянные, надрывные звуки рояля. Но, может быть, и этого будет достаточно.

Только ты не будь пока солнцем Слышишь? Я буду петь тебе песни с крыш, Я буду снова тем, кем ты дышишь, Осталось ветром лишь стать.