Двойное дно

Миу долго смотрела на свои руки. Вопрос, заданный Сетом, она, если бы могла, обдумывала бы долго, может, даже целый день. Казалось странным, что такие простые и известные каждому человеку с детства слова, как «любовь», «жизнь», «семья», «мечта» приходилось осмысливать и исследовать аккуратно и медленно, шаг за шагом. Чем больше она задумывалась над простым и одновременно сложным вопросом бога, тем острее осознавала, что ей нелегко подобрать нужные слова, что мысли от неё разбегаются и что остаётся только чувство — невыразимое и мощное — глубоко внутри. Миу набрала в грудь воздуха и вздохнула. Ответ мучительно оформился в голове, и она повернулась к Сету, поднимая в улыбке губы: — Что ж, для меня любовь это…когда ты чувствуешь себя с той самой половиной легко, уютно и можешь спокойно быть самим собой, когда вы занимаетесь общим делом или когда просто сидишь рядом в тишине. Когда есть взаимопонимание. Когда принимаешь свою половину таким, какой он есть, с его недостатками, его интересами. Когда с радостью снова и снова узнаешь его лучше, поддерживаешь. И рядом с ним не боишься ничего, даже будущего. Она сделала паузу и улыбнулась. В торжественном молчании, под фресками на гладких стенах, она чувствовала себя почти той самой, кем ее хотел бы сделать Сет — царицей. Не потому ли, что бог не отводил от нее глаз, а его рука лежала так близко с её рукой, что она чувствовала тепло кожи? Вдруг у Миу помутилось в голове, и она быстро моргнула. Как легко было поверить, что рядом с ней сидит человек — его личина была безупречна. Миу поймала себя на том, что приказывает телу сдвинуться хоть немного с места — но оно и не думает шевелиться. Она сидела, обмякшая, как тяжелый мешок с рисом, ее рука почти соприкасалась с рукой Сета, и продолжала говорить: — Но как бы это все красиво не звучало, я обещала себе не питать себя иллюзиями, плыть по течению, заниматься своим любимым делом. Я не хочу ошибиться и выбрать не того человека. Я и не говорю, что никогда не выйду замуж, сначала я бы хотела отучиться, развивать свое любимое дело, а, если встретится тот самый, с которым я буду комфортно себя чувствовать, я не буду против. Только если он не будет торопить меня с замужеством, ведь брак — это, прежде всего, большая ответственность. Она выдохнула и неуверенно подняла глаза. Миу не могла утешать себя верой в то, что Сет понял ее правильно, а уж что он с ней согласится — тем более. Темные глаза поддельного египтянина пристально изучали ее так, словно Сет пытался добыть из ее души ответы на вопросы, которых он еще даже не задал. Но в этом взоре не было гнева, презрения или жестокого любопытства. Немного понаблюдав за ним, Миу с ошеломляющей четкостью поняла, что Сет смотрит с интересом. Смотрит так, будто он действительно впитал в себя каждое ее слово. Наконец, он выпрямился, и его рука отстранилась от руки Миу. Она вздрогнула и все же отползла немного дальше. Глаза фальшивого египтянина смотрели серьезно: — Странный, но интересный взгляд. И что нужно тому самому, чтобы тебе было комфортно? А если вы будете часто спорить? — Ну… Если паре действительно хорошо друг с другом и она умеет находить компромиссы, решить споры, ей все нипочем, — пробормотала Миу. — Разве… Сет перехватил ее взгляд и испытующе продолжил: — Разве… — Я не могу расспрашивать о чужой жизни в браке, это невежливо, — отвертелась Миу, — и прошу простить меня, что не сдержалась. Сет вздохнул и покачал головой. — Когда говоришь о таких вещах, опыт, кажется, действительно важен, — тихо сказал он, — а потом оказывается, что он не имеет совершенно никакого значения. Из той истории, о которой я тебе уже рассказывал немного, я вынес только презрение к доверию и верности. Они слишком хрупки и быстро обрываются, особенно если верить и открываться безоглядно. — И молчать, — по наитию тихо сказала Миу. Плечи Сета вздрогнули. В его глазах отразилось такое удивление, словно ей удалось застать его врасплох. — Что? — Молчание убивает любые чувства, — сказала она, не властвуя над своим языком. — Или не даёт им прорасти и цвести пышным цветом. Ведь, когда одна дверь распахнута, а другая закрыта, из первой двери во вторую нельзя войти, правда? И, если долго стучать во вторую дверь, а ее не откроют, кто же захочет жить на ее пороге вечность? Губы Сета слабо дернулись, и он величественно поднялся. Возможно, Миу это только казалось, но он словно стал немного выше ростом. — А если в распахнутые двери первого дома войдут, награбят и натопчут, как же возвращать то, что было украдено? Где прикажешь искать вора, как стребовать с него свое добро? И сколько придется воскурять благовония и сечь рабов, чтобы полы были чистыми, а охрана не зевала? Миу встала тоже. Она сделала к богу всего два коротких шага, прежде чем он обернулся и вдруг оказался настолько близко, что его дыхание, похожее на порыв пустынного ветра, ударило ей в лицо. Она зажмурилась и пробормотала, пока хватало смелости: — Но в двери этого дома могут войти не только враги, но и друзья. А если не сечь рабов, а быть им честным и справедливым господином, они никого не пропустят в твой дом с дурными намерениями. Если не бросать свой дом, отвернувшись спиной к тому, кто по нему ходит, и не распахивать двери перед каждым, то не нападут на тебя и не сделают больно. По тонким губам Сета скакнула улыбка. Он вдруг фыркнул, и рука Миу на мгновение очутилась в его давящей хватке. Не успела она испугаться, как бог уже отпустил ее и снова отвернулся, унося странное тепло с собой. — Красноречива и хитроумна ты, — медленно, звучно проговорил он и покачал головой. — Слишком хитроумна, чтобы быть нежной царевной, но слишком добра и благородна, чтобы быть коварной жрицей-искусительницей. Беседы с тобой мне дороги, но слишком многие мысли вызывают к жизни. — Стало быть, — вежливо промолвила Миу, — это мудрая беседа. Сет восхищенно хлопнул в ладоши и улыбнулся по-настоящему широко — И себе, и мне польстила! Подлинно, глубина твоего ума может соперничать лишь с меткостью твоих изречений. Великие мысли любят тишину, а потому ступай и думай надо всем, что я тебе сейчас сказал, и над тем, что ты мне ответила. Миу не успела сделать и шага в сторону, как Сет опять к ней повернулся и потребовал: — Но нет, подожди! Прежде, чем ты меня покинешь, я хочу, чтобы ты знала: даже если завтра ты не сможешь порадовать меня изысканными речами, я буду рад только лишь увидеть тебя. Оттого не утруждай себя и не пиши элегантных речей. Не пытайся угадать, о чем я тебя спрошу. Я того сам не знаю. — Хорошо, — немного озадаченно пожала плечами Миу, — я буду рада снова вести беседу. И, действительно, воспоминания об этом разговоре — вот уж странность — грели ей душу даже ночью, когда она крутилась на своем пышном ложе и никак не могла уснуть.