Молния-позвоночник

Теодора сидела за камнем, чувствуя — ещё немного и не разогнётся, до Вознесения Душ на карачках будет ходить. Поясницу тянуло, плечи ломило; она методично прокляла все события в жизни, которые привели её на этот злополучный берег, а когда пошла по второму кругу, в голове раздалось громкое «щёлк» — воздушный барьер нарушили. Теодора махнула рукой, привлекая внимание Ирвинга. Тот кивнул, подобрался как… как… Для кота угловат, для собаки туповат, короче говоря, толк от Ирвинга измерялся в дырках от пфуффеля, а в последнее время Теодора так вообще склонялась к мысли, что его приставила к ней Конгрегация. Это было, конечно, приятно — она настолько значима, что на неё тратят пусть не очень ценные, но ресурсы. Правда, на этом удовольствие заканчивалось, толком не начавшись. Теодора закрыла глаза, пытаясь почувствовать, сколько совников в лодке, но ветер как нарочно утих. Хотя уже слышались удары вёсел о воду — вот-вот увидит своими глазами. Что ж, остаётся немного времени помолиться Всеблагим, которым она отродясь не молилась, чтобы на этот раз контрабандисты перевозили не очередной дерьмочай, а хоть что-то стоящее. Вот вино — хороший вариант, но никто ж его не перевозит, конечно, зачем нам вино, когда можно и джином залиться. Наконец-то поднявшийся стылый ветер принёс тихую ругань, всплески и скрип песка о дерево — лодку затаскивали на берег. Теодора вдохнула, выдохнула и распрямилась под протестующий скрип колен, выглядывая из-за камня. Пяток совников вытаскивали из лодки мешки и подозрительно аккуратно складывали их на берег. Здесь ей полагалось выпрямиться во весь свой невеликий рост и заорать «Именем Его Королевского Величества объявляю вас кем-то там», но Теодора была для такого слишком умна, и потому начала молча комкать воздух, не сводя глаз с контрабандистов. Воздух леденился и сопротивлялся, не желая уплотняться, пальцы от пустого усилия начало сводить судорогой. Наконец получилось: ком сдался, просел и резко стал походить на желе. Совники застряли. Крики удивления разбавила отменная похабщина, Теодора усмехнулась… — Речная полиция! — что есть сил закричал Ирвинг, выскакивая из-за камня. Оборачиваясь, Теодора успела сложить губы под первый слог ругательства и тут услышала свист. Плеть Исхена летела прямо в лицо. Она вскинула руки, защищаясь барьером, но без толку: плеть поднырнула снизу, обхватила горло, вздёрнула вверх. Пальцы вцепились в удавку — нет, не отодрать. На противоположном конце плети амулет пульсировал серым. Глаза заволакивало слезами: сдохнет ведь прямо сейчас. Теодора напряглась, мышцы спины прошило судорогой, зрение на миг прояснилось — чётко увидела непонятно откуда взявшегося шестого совника, управлявшего амулетом. Захрипела остатками воздуха и разжала руки, безвольно повиснув в петле. Пальцы распрямились, в каждую подушечку воткнулось по ледяной игле: они проталкивались через суставы к центру ладони. От головы совника отхлынул воздух. Пошатнулся… Да вырубайся! Вырубайся! Лёгкие горят, голову распирает… Вот прям настолько идиотский конец, да?!.. С высоты почти двух лингов* Теодора рухнула спиной на песок. Вдохнуть не получалось: она провела трясущейся рукой по горлу, проталкивая воздух силой. Звуки ударили по ушам — совники выражали что-то там, плевать Теодоре было что именно — она пыталась встать на подламывающиеся ноги; позвоночник, казалось, расплавился и теперь стекал в сапоги, застывая металлическими колодками. Ирвинг делал вид, что умер. — Заткнулись! — Теодора прохрипела едва слышно, опираясь рукой о камень и обходя его. Её пошатывало, но сил пнуть задохнувшегося совника под рёбра всё же хватило. Пятеро мужиков, увязших в «желе», уставились на неё с такой яростью, что, казалось, ещё немного, и усилием воли материализуют если уж не плеть, то кол в её заднице так точно. С трудом наклонившись, она развязала мешок. Чай. Помянув Всеблагих всуе, Теодора открыла следующий. Амулеты. Навалены как пастернак. Вселенная сегодня необычайно отзывчива… к дождю, не иначе. — Ирвинг, зови друзей! — Кого? — он сделал вид, что не понял — былая удаль куда-то подевалась, голос срывался на фальцет. — Кого-кого, конгрегаторов, я к этой дряни не притронусь, — сказала Теодора, тайком засунувшая до этого один из амулетов в карман штанов. Не вино, конечно, но тоже сойдёт…

* * *

Теодора ёрзала на стуле, не зная, какую уже позу принять, чтобы спина болела поменьше. Лучше всего, конечно, лечь, но конгрегатор напротив от такого точно бы улетел прямиком к Всеблагим. Как там в детском стишке… «Улети на небо, принеси нам хлеба». Есть Теодоре уже не хотелось. Теодоре хотелось жрать. Надо было зажевать чая из мешка, пока его не описали. — Вы убили человека. Он был очень похож на речную крысу: востренький нос, маленький рот с выступающими передними зубами… Теодора перевалилась справа налево, против воли смотря ему за спину — не тянется ли по полу длинный голый хвост. Надо же, не тянется. — Да. — Она постаралась изобразить на лице раскаяние, но, судя по тому, как конгрегатор поджал губы, получилось так себе. За что ей всё это? Сидела бы себе спокойно в порту, ветер на корабли навешивала… Конгрегатор перекрестил руки на груди, не забывая перебирать деревянные чётки. Пальцы у него были настолько длинные, что Теодора из интереса пересчитала фаланги. — Ну, мне жаль. — Вам не жаль. Вы отняли жизнь, и ничто в вашей душе не встрепенулось, а ведь она должна корчиться от ужаса. Теодора прищурилась. На вид ему лет тридцать, уже появились морщины вокруг глаз и на лбу. До двадцати пяти они учатся в своем великом… университете… нет, как там… смешное слово… Семинария! Потом их запихивают кому-нибудь в помощники, чтобы опыта в выедании мозгов поднабраться. Ну, то есть полноценный конгрегатор эта крыса аж примерно целый год. «Душа корчится от ужаса» — что за чушь. Был бы кто-нибудь постарше, хотя бы ровесник… Такой бы сделал правильные выводы из её личного дела, и всё бы ограничилось формальным — «давайте вот без этого в следующий раз». Теодора физически ощущала, как взгляд тусклых глазок затягивается на шее петлёй. — Знаете, я… Конечно… — она собиралась врать о своих душевных порывах так самозабвенно, как только была способна, но её перебили. — Вы могли просто его обезвредить. Струна терпения натянулась до предела — аж в ушах зазвенело. Теодора оперлась предплечьем правой руки о стол, подаваясь вперёд. Маленькая Теодора — отражение в глазах конгрегатора — повторила движение. Открыла рот, уперла указательный палец с обломанным ногтем в стол и — осеклась на полуслове. Сказать можно многое. Ну как многое. Пару слов так точно: она в речную полицию не просилась, а по распоряжению заменила Люси О’Дах, которой было уже под шестьдесят, ее пальцы в последнее время всё больше напоминали куриную лапу. Ещё можно было бы добавить тихим угрожающим голосом, что не стоит делать из неё собачку для битья, потому что… Вот тут аргументы никак не желали находиться, и потому вместо всей этой зажигательной речи Теодора сказала то, что думала: — Как учили, так и сделала. Конгрегатора передёрнуло, он отвёл взгляд, скроил гримасу отвращения и нервно кивнул. Вот ведь крыса, противно ему, снизошёл до грязи, их-то такому точно не учили, их учили объединять и властвовать, читай попирать. Сапог Конгрегации Доктрины Магии всю жизнь стоял у Теодоры на шее, не знала уже, куда сунуться — везде они, следят, ухляки, как бы она что интересного не придумала: монархию свергнуть или типографию взорвать. Зато вся нравственность куда-то подевалась, когда началась война за серебряные рудники. Тут можно было и поиграть нормами морали, ведь… — Почему вы сказали Ирвингу Кестлеру «зови своих»? Теодора тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула. Разговор обещал быть долгим.

* * *

За то время, что Теодора писала немеющей рукой отчёт и беседовала — теряла время — с конгрегатором, погода успела откатиться с весенней до поздне-зимней с отвратительным пронизывающим ветром. И если ветер Теодора от себя отвадила, то холод, густо замешанный на влажности, никуда не делся: пришлось влезть в форменное пальто, которое было ей бесконечно велико и потому смотрелось мешком для трупов. Для трупа. Теодора медленно шла мимо пустых портов, запертых ворот и спящих доков, а навстречу ей уже текли мужчины. Их взгляд задерживался на нашивках пальто — якорь и загогулина, обозначающая воздух — и скользил дальше: из-за нашивок Теодора моментально превращалась в пустое место, что было очень кстати. Не хватало ещё после двух бессонных ночей ввязаться в портовую драку. Когда она, наконец, вырвалась с Волчьего острова — пришлось ждать с полчаса, мосты развели, корабль входил в пролив — на Лейтон-роуд было уже не протолкнуться. Мало того, что идти приходилось против потока, протискиваясь у стен домов, так ещё и нога начала подволакиваться от усталости. Когда Теодору в очередной раз задели плечом, она скрипнула зубами и с трудом приподнялась на цыпочки. Повезло — свободный экипаж стоял чуть дальше по улице, рождая в груди томное ожидание — вот сейчас как сядет, как вытянет ноги… — Второй поворот, идите туда, — мужчина усиленно делал вид, что ищет что-то в карманах дешёвого грязного пальто. Теодора скосила глаза вправо — изуродованный, вдавленный внутрь нос был заметен даже с такого ракурса. Неудачно высморкался, что ли?.. — Да почему именно сейчас-то, всеблагость вам в задницу, — мужчина успел раствориться в толпе, потому реплика пришлась в лицо какой-то женщине. Она изумлённо замерла на месте и открыла рот для отповеди. Теодора раздражённо махнула рукой и побрела вперёд, огибая лавочника, орущего про свежую рыбу. Через два шага к ней привязался мальчишка-газетчик, предлагая купить сенсационные новости всего лишь за один сайлос: «Потрясающие душу откровения Элеонара Перлза». Чего все так привязались к этой душе, неужели ей обязательно потрясаться по пятнадцати раз на дню?.. Загадочный второй поворот оказался совсем рядом и вёл в такую клоаку, что хотелось задержать дыхание перед тем, как сворачивать. На пятом шагу Теодора запнулась о грязные тряпки и выругалась — прострелило от пятки до затылка, аж слезы на глазах выступили. Жаль, что у неё вместо ноги не протез, тот хоть отстегнуть можно. Хотя у протезников, вроде, тоже что-то там болит… — Скучала? — силуэт отлепился от стены, порывисто шагнул навстречу. Теодора в который уже раз подумала, что Феникс чем-то мажет зубы — настолько белые, даже в потёмках светятся. — Времени не было. Феникс наклонил голову ниже, почти касаясь носом её волос, и выдал с мечтательным придыханием: — Как ты чудесно пахнешь сдобой. Теодора осклабилась и полезла в глубокий карман пальто. Как же всё это… Она припечатала завёрнутую в пергамент виржку к чужой груди. Довольно хохотнув, Феникс вцепился в сдобу зубами, сразу откусывая чуть ли не половину. Теодора даже не сразу поняла — снял пергамент или жуёт прямо с ним. — Может, хватит уже за мной следить? Найди какое-нибудь другое развлечение, на бега сходи, пекарню обнеси, я прям не знаю… Он покачал головой и, наверное, хотел сделать серьёзное лицо. Но у Феникса никогда не получались такие пантомимы. Надо же, месяца не прошло с их последней встречи, а он теперь зачёсывает волосы назад именно так, как она ненавидит. Что, интересно, дальше, отпустит мерзкие усишки-щёточку? — За тобой тащился какой-то рыжий. Ирвинг. Теодора сделала пару шагов вперёд, в глубину тупика, Феникс потянулся следом, комкая и бросая пергамент на землю. — Угу, ухляк. Они с меня не слезают. Скоро буду и в туалет ходить с сопровождением. — Хочешь, я скажу, чтобы его… Многозначительное молчание совершенно не выглядело многозначительным. Можно подумать, они с ребятами в паб его поведут. — Из меня вообще тогда всю душу вытрясут. Пусть таскается. — Теодора неаккуратно переступила с ноги на ногу, и проклятое колено всё же подломилось. Феникс дёрнулся, собираясь подхватить её под локоть, но Теодора успела ударить по протянутой руке. Когда Феникс до неё дотрагивается, ничем хорошим подобное не заканчивается. Точнее, сперва заканчивается, а вот потом, через месяц-два, начинаются такие терзания, что у конгрегаторов на дыбе и то приятнее. Наверное. Лучше не проверять. — Нормально, спасибо. — Судя по складке промеж бровей, Феникс обиделся. Ну, не в первый раз. Колено снова прострелило. Может, всё же стоило бы отпилить?.. — У тебя что-то срочное? Или ты так, пообщаться? — Есть одна штука… Твоя помощь нужна. Паузы между предложениями и задумчивая интонация Теодоре очень не понравились, за ними обычно скрывалась катастрофа, или коллапс, или… — Давай не тут. — Оно и понятно. У тебя? — Феникс прищурил зелёные глаза. Теодора иногда читала разделы газет, где публикуются главы романчиков, и вот в них такие глаза точно назвали бы изумрудными. На самом деле они были просто очень зелёные. И души в них видно не было. В них было видно удовольствие от только что съеденной виржки, которую Теодора купила себе на завтрак. — Нет. У меня снова семейное собрание, все вернулись, тебе там точно не рады.  — Жаль, ну ты сможешь прийти завтра в «Дохлого единорога»? — Я могу им завтра стать. Но давай попробуем. Вечером. Он кивнул. — А я скучал. Теодора сделала вид, что не услышала. Её ждали великие дела: запруженная народом улица и уехавший экипаж.

* * *

Если бы Теодора чувствовала себя получше, то сделала бы воздушную лестницу и влезла по ней прямо в окно своей комнаты. Но путь домой доконал её окончательно, поэтому пришлось воспользоваться входной дверью. В коридорчике Теодора чуть не переломала ноги о детские куртки, ботинки, коляски и утку на колёсиках, а когда поднималась по лестнице, половица предательски громко скрипнула, и на звук из глубины дома прибежала Джилл, жена брата, с таким лицом, как будто… Да оно у неё всегда такое, как иметь другое, когда у тебя пять детей. — О-привет-кухня-нужна-еда-готовить-будешь? — она выпалила всё это скороговоркой, в одной руке поварёшка, в другой — орущий младенец. Теодора попыталась улыбнуться. — Нет, не нужна, спасибушки. — Ну-славно! — Джилл скрылась в глубине дома, оставляя после себя густой запах ухи и исходящую голодными слюнями Теодору. Дом им оставили родители. Ей и Эбботу. Хотя по итогу вышло, что Эбботу и ей, причём с годами всё больше казалось, что Теодора здесь приживалка. Сперва она занимала первый этаж, потом, когда Эб женился, Теодора переехала на второй, а с появлением наследников так вообще стала хозяйкой самой дальней угловой комнаты. Полноправной хозяйкой. Хочешь спи, хочешь стой — комната была маленькой и по форме напоминала пенал. Впрочем, это её волновало мало, по крайней мере куда как меньше вечных детских криков и гогота. Конечно, можно было съехать в меблированные комнаты, но тогда на свой дом она точно не накопит. Если только купить на окраинах Нодлона, что равносильно самоубийству. Вообще, Эб хороший парень, младше её на два года, он всегда отличался завидным умом и хорошим чувством юмора, которое не дало ему стать первостатейным занудой… Всем был хорош старина Эббот-малыш, кроме одного. Работал он в Конгрегации Доктрины Магии. Когда Теодора услышала эту новость лет десять назад, то подумала, что брат так шутит. Войдя в свою комнату, Теодора, не медля ни секунды, упала на кровать. В дверь постучали. Она застонала и с силой потёрла глаза. Постучали ещё раз. — Заходи, Дин. Дин не зашёл, Дин влетел. Роста в нём было всего ничего, дай Всеблагие, линг с небольшим, но он тут же занял собой всю комнату. — Я так ждал, я так ждал! — он вцепился Теодоре в рукав и начал тянуть его с неожиданной для шестилетнего силой. — Я прям все жданки прождал! Тётя, как ты плохо выглядишь! Ты кого-то убила?! От неожиданности Теодора закашлялась, резко садясь на кровати. Дин уже и забыл про свой вопрос, забрался на стул и начал копаться в бумажках на столе, сбивчиво рассказывая, как ловил с каким-то Нилом селёдку, а потом его кто-то покусал, непонятно — то ли Нил, то ли селёдка. Теодора поняла, что прямо сейчас отъедет головой. — А ну-ка сядь! Дин упал прямо там, где стоял — за время рассказа он успел подбежать к комоду и готов был начать потрошить ящики. Теодора полезла в карман и достала оттуда последнюю виржку. — Вот, на, ешь. — А мама до обеда не велит! — это было последнее, что он выпалил перед тем, как начать жадно есть. Дин почему-то Теодору очень любил, постоянно увивался рядом и даже как-то раз напросился вместе с ней на работу в порт, где наелся бананов до рвоты и подрался с кошкой. Откуда он взял бананы и кошку, Теодора так и не поняла. Но Дин потом всех уверял, что это был лучший день в его жизни. — Ты… — Теодора пыталась выцепить из гудящей головы хоть какой-то детский вопрос. — Там это… Как его… — Я решил, что стану магом! — Теодору обсыпало кусочками виржки. И слюной. — Не выйдет. — Почему? Она тяжело вздохнула и наконец сняла пальто. Эту беседу они вели наверное уже в сотый раз. Дин всё никак не мог успокоиться. — Только девочки магами становятся. — Но ты же стала! — Так я девочка. — Теодора заставила себя встать и подойти к крючку на стене, чтобы повесить пальто. Правая нога заледенела, боль ввинчивалась прямо в кость. — Мама говорит, что ты как мужик. Рука дёрнулась, и пальто упало на пол. Зато Джилл-то сама женственность в своих вечно одинаковых платьях в похабный цветочек. Хотя чего это цветочек — цветочище! — Ой, знаешь, поди скажи своей маме… — Она осеклась. Дин ведь правда пойдёт и скажет. — Ладно, ничего не говори. Дин задумался аж секунд на десять. — А как ты стала магом? Теодора еле-еле нагнулась, поднимая пальто. Он же вроде умный парень, что ж его так заело-то на этих магах? Хотя… Вон, конгрегаторов тоже на них заело, а им далеко не шесть лет. Когда в прошлом году суфражистки подожгли… что они там подожгли?.. Суд, вроде, на Плеймор-стрит, первые, кого потащили в застенки — десяток магов огня, которые даже рядом не стояли. Нет, потом, конечно, разобрались, но осадочек-то остался. — В меня молния ударила. Я же тебе рассказывала. — А сколько? — Что сколько? — Много? — Раз семнадцать подряд. Так мать говорила, сама Теодора ничего не помнила. Ну как не помнила. Не хотела помнить, но ей часто снились кошмары. Чёрное нигде, серое ничего, она висит на крюках, воткнутых в мышцы спины, орёт, что есть сил, от боли, но звука нет. А потом из серо-черной пустоты появляется женское лицо. У него нет рта, у него нет глаз, нет носа, но оно определенно женское, и оно говорит. На этом месте Теодора предпочитала просыпаться. — Ого! Я тоже так хочу! Дин вскочил и подбежал к окну. Чтобы подбежать к окну, надо было взобраться на стол, что он и сделал, свалив на пол кипу бумаг и штангенциркуль. Это было уже чересчур даже для Теодоры. — Так, Дин, я сегодня не в духе, иди подоставай Мэгги или маму, или вот у нас соседка завела попугая, попроси его тебе показать. Никого соседка не завела. Теодора просто ненавидела миссис Фрэнсис, та отвечала ей взаимностью и при каждой встрече спрашивала с гаденькой интонацией, когда же это она выйдет замуж. С диким улюлюканьем Дин выскочил из комнаты, так шандарахнув дверью на прощание, что у Теодоры задёргался глаз. Когда она выйдет замуж… Основная проблема Теодоры заключалась в том, что ей никто не нравился. Кроме Феникса. И вроде Фениксу она тоже нравилась. Но как только они сходились на почве личной приязни, а не из денежного интереса, у Феникса в голове появлялся ветер, который выдувал остатки мозгов на улицу. Он превращался в старушку. Старушку, которая лучше знает, как Теодоре жить и что делать. Надоел. Спать уже не хотелось. Теодора выругалась и полезла под кровать. Там ждал своего часа сундучок сокровищ стоимостью в три её зарплаты. Обезболивающее. Знакомый алхимик намешал такую ядрёную дрянь, что после неё вообще тела не чувствуешь, как в облаках паришь, можно даже забыть о потрясающем ощущении, что позвоночник всё сжимается и сжимается где-то чуть выше задницы, и никак не сожмётся до конца. Теодора достала один флакончик прекрасного тёмно-лилового цвета. Вот бы платье такое… Носить на работу. Больше всё равно некуда. На вкус благородный тёмно-лиловый оказался феерической дрянью: от горечи Теодору чуть было не вывернуло прямо на пол. На лбу выступила испарина, в шее что-то защемило, а в ушах зазвенело. Она рухнула на стул, мутным взглядом уставившись на бумаги — они и были-то небрежно сложены, а Дин вообще устроил первозданный хаос. Газеты, заметки по работе… На глаза попались очки с толстыми стеклами… Теодоре иногда нравилось поковыряться… О, кстати. Амулет совников так и лежал в кармане. Наклонившись, Теодора отдёрнула штору, чуть не задохнувшись от пыли — света, конечно, не особо, но хоть так, не лампу же жечь — и нацепила очки. Какие прекрасные у неё ногти, как землю руками рыла, надо, что ли… Ладно, потом… Шило… Тут же валялось… Серебряный корпус амулета был исцарапан, видимо, болванкой пользовались уже не раз и не два. Даже название выбито поверх затёртого. Огонь Хиггиса. Ух, от него башка горит красиво… Теодора вогнала шило в зазор, и амулет раскрылся. Капсулу с алгоритмом действия Теодора сразу вынула, подцепив её всё тем же шилом — не хватало ещё, чтобы эта штука активировалась прямо в лицо. Кустарные амулеты часто бывают непредсказуемы… Как и место, откуда растут руки у их создателей… Прямо под капсулой стояло клеймо. Теодора наклонилась ниже, чуть не уткнувшись в него носом… Треугольник. В центре горящая свеча. Да, определённо. Да, она видит это. Она точно выпила нужную алхимическую настойку. Обезболивающую. Без грибов. Ну, если она в своём уме, то возникает вопрос. Что делает клеймо Конгрегации Доктрины Магии на контрабандном амулете?..