Осколки

      Мать Джея, Анна Сон, была проституткой с двенадцатилетнего возраста.       Когда пробудились вулканы, и материки и острова у экватора начали вымирать из-за резкого похолодания, бабушка Джея, которую он никогда не видел, увезла единственную оставшуюся в живых дочь на последнем поезде, уходящем на север. Спаслись немногие, и в мире, который пришел на смену старому, люди с азиатскими чертами стали редкостью. Поэтому Анна, вскоре оставшаяся одна в крошечной каморке с куском черствого хлеба и одним-единственным платьем, стала пользоваться большим спросом на улицах. Настолько большим, что вскоре смогла перебраться в содержанки богатых и власть имущих. Она кочевала из одной постели в другую, пока не забеременела от одного из своих влиятельных клиентов.       От отца у Джея был достаточно высокий рост, сильное гибкое тело и улыбка с ямочками, от матери — темные глаза с густыми ресницами и аккуратный нос. Ах да, еще немаловажная деталь: дар видеть духов он тоже унаследовал от матери.       Анне было всего семнадцать, а Джею меньше года, когда ее любовник, приревновав к другу, выразил свое недовольство не совсем удачным способом. Он исполосовал красивое лицо Анны, до этого похожей на дорогую куклу ручной работы, канцелярским ножом.       Разумеется, никто не хотел платить за бракованный товар, и Анна снова очутилась в квартале нищих, постепенно продавая украшения, одежду, ночные сорочки и кружевные платки. Джею исполнился год, когда она оставила его у дверей монастыря.       С того момента прошло двадцать лет, но Джей так и остался в стенах обители. Церковь Единого — так они себя называли, ибо в отравленном холодом мире после конца света не осталось ни одного приверженца чистой религии. Были лишь те, кто верил в создателя, и те, для кого не было иного бога, кроме себя самого.       Настоящая зима, с метелями и снегом, приходила раз в несколько лет. Все остальное время было лето: температура не поднималась выше нуля, но и не было долгих ночей, во время которых обледеневал генератор и город оставался без электричества.       В такие долгие ночи, когда стеариновая свеча на столе чадила и вырисовывала на стене очертания бесплотных тварей из других миров, Джею снились сны. Они отличались от видений, которые тоже приходили время от времени, поразительной сочностью красок и выпуклостью, как детская книжка-панорамка в красно-черных тонах. Бескрайние пустоши с дикими духами вымерших зверей, крылатые сгустки темной энергии, высасывающие жизнь, сочащиеся гноем и язвами тела уродцев, мирно посапывающих на горах костей в далеких, истребленных странах.       И мама. Иногда она приходила, гладила по голове, словно прося прощения, и такие моменты Джей ненавидел больше всего. Потому что нет хуже обещания тепла и заботы, когда точно знаешь, что их никогда не случится.       Наверное, именно поэтому Джей выбрал путь отречения — так было проще, легче, надежнее.       Каждое утро Джея начиналось с молитвы и самопокаяния, затем утренняя служба в маленькой часовне, завтрак и работа. До самого вечера они занимались тем, что убирали двор, готовили пищу, следили за теплицей и небольшим подворьем, затем снова служба, ужин, молитва. В свободные минуты он читал.       Иногда уединение нарушал настоятель, отец Морус. — Нужно сходить на окраины, Джей, — проскрипел он, переступая через порог комнаты. — Что-то неладное творится. — Опять шорохи на чердаке? — спросил Джей скептично. — Скорее шорохи в самом человеке… Девочка Хэдвудов, Бетти, лает как собака.       Джей, надев плащ с меховой подкладкой и накинув капюшон, сунул подмышку завернутые в холстину свечи и молитвенник.       Старый Морус передвигался не быстрее черепахи, о которых Джей читал в энциклопедиях, но никогда не видел, и это значительно увеличивало время в пути, пролегающем через весь город. У самой стены, выстроенной первыми поселенцами из обломков разрушенных зданий, тянулись лачуги самых неблагоустроенных слоев населения: здесь жили торговцы телом и вином, воры и убийцы. Электричества, одного из благ города, тут не водилось. — Здесь еще холодней, — произнес Джей, грея руки дыханием.       Они приближались к одной из лачуг, окна которой были затянуты одеялами и дерюгой. Вероятно, их заметили издалека, потому что в дверях стояла молодая женщина, по горло замотанная шерстяными платками. — Святой отец, спасибо, что откликнулись на нашу беду, — быстро проговорила она, хватая морщинистые руки Моруса своими. — Я не знаю, что это. Со вчерашнего дня она ничего не ест и не разговаривает, все время рвется наружу, к стене, и пришлось привязать ее.       Морус многозначительно посмотрел на Джея. — Не переживайте, если это в наших силах, мы поможем. Можно войти?       Он всегда спрашивал разрешения, перед тем, как переступить порог. Это значило, что помогать он имел право только по доброй воле просящего.       В лачуге, освещенной единственной свечой, пахло кислой капустой, мочой и потом. Для Джея эти запахи всегда ассоциировались с бедностью, непроходимым невежеством и ленью. Бедность не порок, но нежелание жить достойно и по совести — почти грех.       Женщина провела их через большую комнату, где восемь пар детских глаз с любопытством рассматривали гостей, в маленькую, в которой стояла железная кровать с продавленным матрасом. К ее ножке веревкой была привязана за ноги девочка лет десяти с растрепанными темными волосами. — Бетти, посмотри на меня, — опускаясь на низкую скамейку рядом, проговорил Морус. — Мы пришли помочь тебе. — Иди к дьяволу, вшивый святоша, — отозвалась девочка низким голосом и подалась назад, будто почувствовала от прибывших вонь.       Джей расставил на столе новые белые свечи и зажег их. Девочка клацнула зубами и утробно зарычала, сверкая из-под нависшей челки желтым. Тапетум — слой, выстилающий сетчатку глаза многих животных, ныне вымерших, отражал свет. У людей такого быть не могло. — Кто ты? — спросил Морус. — Откуда ты пришел? — Креон. С севера. — Что тебе нужно? — Плоть. — Зачем тебе плоть? — Чтобы воплотиться. — Зачем тебе воплощаться? Человеческое тело слабо и уязвимо. — Стены не пускали меня. — Зачем тебе город? Ведь духи любят свободу. — Здесь мой хозяин.       Морус пошевелился, повернувшись ухом, чтобы слышать лучше глухое бормотание. — Кто твой хозяин?       Девочка молчала, выдыхая часто и с хрипом, словно что-то сжимало ее грудную клетку и мешало вдохнуть в полной мере. — Я не хочу больше отвечать на твои вопросы, святоша. Может, найдем тебе шлюху, чтобы ты отвлекся? — Бетти! — воскликнула мать девочки, прижимая ко рту ладонь. — Не беспокойтесь, это не она говорит, — сказал Морус. — Послушай, Креон, может быть, мы попробуем прийти к компромиссу? Ты оставляешь в покое эту семью и уходишь туда, откуда пришел, и мы не причиняем тебе боль. — Боль — человеческая категория. В нашем мире есть только ненависть.       Морус кивнул. Джей раскрыл молитвенник, нашел нужную страницу и негромко начал зачитывать расползающиеся в неверном свете знакомые предложения. Бетти зарычала громче и дернулась к Морусу, вскидывая тонкие руки со скрюченными пальцами. — Старая развалина! — проклокотал голос. — Думаешь, я не знаю, как трясешься над своим немощным телом? Все равно сдохнешь, недолго осталось! — Все мы смертны от природы, — ответил Морус, вынимая из-за пазухи деревянную шкатулку с резными узорами.       Желтые глаза переместились на лицо Джея. — Красивый мальчик. Райская птичка. И не обидно, что такое личико никто не целует? Что такое молодое тело сожрут черви, а кости сгниют в могильном холоде? — Красота и молодость быстро уходят, — спокойно продолжал Морус. — Пора и тебе уходить. Я заточу тебя в эту коробку, чтобы ты больше никому не смог навредить. Исчезни!       Лачугу наполнил дикий вой, и веревки, сдерживающие выгнувшееся тело девочки, натянулись. Стоявшая в дверном проеме женщина попятились назад, к заплакавшим детям.       Молитвенник Джея засыпало снегом, ворвавшимся в окно, с которого сорвало одеяло. — Гнилые святоши! Рабское отродье! Вы сдохнете первыми, когда я освобожусь! Я задушу вас собственными внутренностями и оставлю на съедение бродячим псам!       Это был не первый, и далеко не последний демон из низших, который угрожал расправой. Было бы странно, если бы он молча покорился или начал умолять о пощаде.       Джей, чувствуя как книга вибрирует в его руках, ни на секунду не забывал, что прерываться нельзя. Морус был силен духом, но тело его было старо, и потому слабело с каждым разом, когда они входили в контакт с сущностями иного мира. Ему требовалась надежная защита и поддержка, которую сейчас осуществлял Джей, пока не слишком опытный, но подающий большие надежды.       Кровать мерно застучала ножками по полу. — Уходи, тебе не рады здесь, — проговорил Морус, приподнимаясь.       Глаза девочки начали закатываться, и голова опустилась к самому полу. Казалось, что ее мучают рвотные позывы, и когда Морус поднес шкатулку ближе, ее действительно вырвало густой черной массой. Почти сразу Бетти огляделась и заплакала. — Все хорошо, все хорошо, — произнес Морус, набрасывая на ее дрожащие плечи шерстяной плед. — Все уже прошло, это была просто нехорошая болезнь, она не вернется больше. Дайте ей горячего чая. У вас есть чай?       Вернувшаяся на плач девочки мать кивнула. Говорить она пока не могла. Морус бережно перевязал шкатулку найденной грязной тряпкой и спрятал ее под плащом.       Вещи, в которые перемещался дух или демон после изгнания, хранились в подземелье монастыря, куда мог пройти только настоятель. Для Джея, как потенциального преемника, делали исключение, и он часто бродил по коридорам, заваленным кухонной утварью и хламом. В каждой вещи здесь, начиная от сундука и заканчивая наперстком, была спрятана неблагожелательная разумная сущность. — Забыл сказать, — нахмурился Морус, когда они поднимались обратно в город. — Сегодня наш благодетель возвращается. — Благодетель? — Ты не помнишь его, он приезжал, когда ты был еще подростком. Альва Аргус. Сын губернатора, которого зарезали семь лет назад. Раньше они с отцом частенько наведывались в наш монастырь, оставляли щедрые пожертвования, а потом, когда случилась трагедия, он уехал в соседнюю резиденцию, в ту, что южнее Ледяного Моря. Сейчас он здесь и хочет собрать совет. — Как это касается нас? — поинтересовался Джей, помогая старику подняться по ступеням лестницы. — Мы приглашены как представители церкви. Я ведь тоже член совета, а ты… Ты тот, кто наследует место, поэтому подготовься. Проси господа, чтобы он послал свою благодать.       В подземном хранилище Джей пристроил шкатулку с выступившей по краям масляной жижей между глиняным кувшином и хрустальной пепельницей. Каждый раз, входя, он почти чувствовал кожей неприязнь пленников и их глухую злобу. Она налипала, как сажа, и каждый раз, выбираясь на поверхность, он отправлялся в душевую и тер себя мочалкой до скрипа.       Он успел вымыться и одеться до того, как его позвал Морус. Вместе они дошли до здания Совета, острыми шпилями бывших телевизионных башен вспарывающего беззвездное небо. Изнутри оно оказалось не менее враждебным, чем снаружи: уходящие в темноту узкие коридоры с разоренными гнездами ламп в потолке. — Тут так… пусто, — сказал Джей негромко. — Очень большое здание и мало людей, — проворчал Морус. — По сути, занят лишь первый этаж. Никто не знает, что за твари обитают под крышей.       Они прошли в огромный зал, освещенный множеством свечей, и сели за длинный стол, за которым уже располагались не меньше десятка мужчин в дорогих костюмах. Многих Джей видел раньше в окружении охраны: все они были из высшего сословия. — Где же наш благодетель? — зычно произнес толстяк в жилете из песца и все засмеялись. — Неужто ветром сдуло по пути? — Дохляка как он вообще выпускать опасно в такую погоду, — поддержал его усатый пижон с пенсне на носу. — У меня рука, и то толще. Хотя, может он возмужал за столько лет, не то что его папаша.       Снова взрыв хохота. Джей подпер подбородок рукой и скучающе вздохнул. Внезапно запахло снегом. В натопленной комнате, среди удушающих запахов немытых тел, табака и нагретого бархата кресел. Джей повернул голову, ожидая, когда откроется дверь. — Ты что-то увидел? — заметил Морус. — Я не знаю. Вроде бы… Но скорее нет.       Дверь распахнулась, пропуская высокого мужчину в черном пальто с белым меховым воротником, с которым почти сливались короткие серебристо-пепельные волосы. С каким-то странным, насмешливым выражением синие глаза скользнули по присутствующим. На лице Джея они задержались чуть дольше, затем вновь переместились, запоминая.       Отодвинув кресло, мужчина сел, закинул ногу на ногу и лишь вытащив из кармана длинный мундштук с сигаретой, улыбнулся. Голова его откинулась на спинку, а глаза прикрыли ресницы. — Добрый вечер, господа.