Гнилое сердце

От бумаг его отвлекают тихие шаркающие шаги. Чэн вскользь смотрит на часы – начало третьего ночи, – и давит желание вздохнуть, вновь возвращаясь к делам. Хватает его ровно на две минуты. – Разве ты не должен быть в постели? – в ответ на это слышится испуганный писк, который Тянь тут же пытается замаскировать насупленным пыхтением и шумной возней. До сих пор он определенно был уверен, что остался незамеченным. Подняв голову, Чэн бросает на него суровый взгляд, под которым выглядывающий из-за приоткрытой двери Тянь начинает мяться сильнее, виновато смотря в пол. Но он все еще продолжает упрямо стоять на месте и даже не пытается сбежать, из-за чего Чэн чувствует укол гордости. – Опять кошмары? – продолжает допрос он, и за этим следует быстрый, короткий кивок. Но тут же, прежде чем Чэн успел бы сделать замечание – Тянь глубоко вдыхает и переводит взгляд на старшего брата, с явным усилием заставляя себя оторваться от рассматривания собственных носков. Глаза его, большие, круглые, по-детски наивные и в то же время такие неправильно взрослые, всегда наполненные ворохом эмоций, которые Тянь пока что не умеет скрывать – эти глаза каждый раз разбивают что-то внутри. – Да, – как можно тверже произносит он, но Чэн все равно улавливает дрожь в голосе, замечает, что хрупкие ладони сжаты в кулаки. – Ты же знаешь, что должен сам с этим справляться? – Знаю, – отвечает Тянь с той же интонацией, но после секундной заминки добавляет уже куда менее твердо, с отчетливо различимой ноткой вины в голосе. – Прости… Этого хватает, чтобы Чэн почувствовал, как неконтролируемо рассыпается вся его напускная суровость, которая дала трещину еще в тот миг, когда он увидел Тяня. Черт возьми. С этим мальчишкой он всегда становится таким непозволительно мягкотелым. Чэн все-таки позволяет себе мимолетную слабость и устало потирает пальцами переносицу. Рука сама тянется к верхнему ящику стола, он вытаскивает одну сигарету из лежащей там пачки и принимается по старой привычке сосредоточенно вертеть ее в пальцах, опираясь локтями на стол. Зажигалку он даже не достает. – Подойди. Краем глаза Чэн замечает, как Тянь вздрагивает и тут же резко, неестественно застывает – до этого он, даже стоя на одном месте, продолжал едва уловимо двигаться. Его взгляд, тусклый, виноватый, с плещущимися в серой радужке остатками страха, подаренного кошмаром, ярко загорается надеждой. Наконец, Тянь делает несмелый шаг вперед, еще один, пока в конце концов не срывается с места, за пару вдохов пересекая комнату, огибая массивный стол и замирая неуверенно, настороженно. Повернувшись к нему в кресле, Чэн окончательно сдается и разводит руки в стороны, в одной из них все еще сжимая сигарету – Тяню не нужно другого приглашения. С явным облегчением он тут же вскарабкивается к Чэну на колени, как проворная обезьянка, и принимается с комфортом устраиваться. Когда Тянь наконец успокаивается и затихает, только пыхтит маленьким паровозом в ключицу, Чэн опускает ладонь на его спину и спрашивает негромко, настолько мягко, насколько вообще способен; он прекрасно знает, что все равно продолжает звучать холодно и отстраненно. А еще знает, что Тянь, его не по годам умный младший брат, способен уловить разницу – возможно, единственный, кто способен. Определенно единственный, ради кого – из-за кого, – эта разница существует. – Что тебе снилось? Тянь молчит несколько секунд, только вжимается лицом ему в плечо еще сильнее и сминает пальцами рубашку, а после приглушенно бормочет – скорее просит, чем просто бормочет, – уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Я не хочу рассказывать. Вообще-то, Тянь может быть тем еще упрямцем, но сейчас он вряд ли смог бы и стал бы долго сопротивляться, надави Чэн сильнее и прикажи. – Твое право, – вместо этого отвечает он, успокаивающе поглаживая Тяня по спине и чувствуя, как после этих слов тот ощутимо расслабляется в его руках. Чэн хотел бы никогда не лишиться того доверия, с каким Тянь сейчас прижимается к нему. У него не получается на это даже надеяться. В уютном молчании проходят следующие несколько минут, но когда Чэн уже решает, что Тянь наконец уснул и пора отнести его обратно в постель, тот вдруг начинает ерзать. Вероятно, он хочет сказать что-то еще, а судя по тому, как медлит и сомневается – это что-то важное, но сложное для него, и Чэн терпеливо ждет. Наконец, Тянь замирает, делает шумный вдох и произносит тихим дрожащим шепотом ему в плечо – как-то сорвано, с сочетанием той отчаянной решимости, которой не должно быть в ребенке его возраста, и щемящей детской искренности. – Я люблю тебя, – и тут же добавляет сбивчиво, торопливо, неумело пытаясь скрыть смущение. – Просто подумал… Вдруг ты не знаешь. Что-то внутри ломается с оглушительным треском, из глотки вырывается судорожный выдох и Чэну приходится заставить себя ослабить хватку, когда он понимает, что прижал Тяня слишком крепко к себе. Хотя тот даже не пытается возмутиться или вырваться из его рук. Конечно же, Чэн знает. Не понимает, чем заслужил; сильнее боится потерять только самого Тяня – но знает. И все-таки, это маленькое признание, для которого потребовалось так много сил, кажется глобально важным и рушит что-то внутри него. Что-то исцеляет. В этот момент он с горькой, болезненной уверенностью осознает, что именно – кого именно – Тянь видел в своем кошмаре. Почему не захотел рассказывать. Почему вообще пришел и просто наблюдал. Пытался убедиться, что старший брат здесь. В порядке. Жив. Тянь не заслужил видеть такое во снах. У него должны быть нормальные детские страхи, вроде пауков или монстров под кроватью, но вместо этого… Господи. Приходится сжать веки до пульсации перед глазами и стиснуть челюсть до скрипа, прежде чем удается выдавить из себя: – Спи. Очевидно, большего Тянь не ждал, и ему хватает одного короткого, но теплого слова, чтобы окончательно расслабиться. Измученный кошмаром, их разговором, собственной искренностью, он становится вялым и неожиданно послушным, расслабленно растекаясь на груди Чэна, чтобы вскоре действительно уснуть. Сам Чэн откидывает голову на спинку кресла, продолжая придерживать брата одной рукой, и бросает взгляд на чернильное небо за окном. Чувствует, как несвойственная ему, почти болезненная нежность мешается внутри со знакомым всепоглощающим желанием защищать, в эти секунды до предела обострившимся. Он дает себе еще десять минут на этот странный и приятный, разливающийся в груди покой, который дарит присутствие Тяня и его тихое сопение, идеально вплетающееся в тишину ночи. Всего десять минут на отдых, прежде чем наконец отнесет брата в его комнату и все-таки прикурит до сих пор зажатую между пальцев сигарету. Прежде чем вновь погрузится в рутину и грязь своей жизни. Глядя на умиротворенное лицо спящего на его груди, такого пугающе хрупкого ребенка, Чэн отчетливо осознает одно. То, что знал всегда – но о чем предпочитал не думать. Этот мальчишка всегда будет держать в своих ладонях его гнилое сердце.