Против всего мира

Оливер никогда не думал, что вернется в свой старый дом так скоро. Но другого выхода не было, ведь только здесь он мог спрятать тело опекуна от жестокой расправы. Вряд ли Орвуды или кто-то еще из Совета будут искать Кристиана в старом поместье Вертранов. Оливер до последнего надеялся, что те, кто идут за ними по пятам, даже не подумают заявится сюда, хотя Юлия и не отметала того факта, что его родной дом может послужить незваным гостям ниточкой к Орвуду. Но спрятать бесчувственное и беспомощное тело опекуна было негде, так что старое поместье Вертранов было лучшим вариантом из возможных. А их было не так уж и много. Оливер и Юлия уже приближались по знакомой тропинке к брошенному дому. Оливер до последнего не хотел смотреть на него, пытаясь сконцентрировать внимание на окружающей обстановке или на опекуне, который был замотан бинтами. Он не подавал ни единого признака жизни, и только вздымающаяся от мерного дыхания грудь давала понять, что он все-таки еще жив. Юноша молился всем Богам мира, чтобы Кристиан очнулся. Он считал себя виноватым в таком состоянии опекуна, но внутри него шла неистовая борьба. В голове время от времени всплывал один и тот же вопрос: «Кристиан жестокий убийца или все-таки невинная жертва обстоятельств?» На этот вопрос в той же самой голове ответа до сих пор не находилось, и Оливера уже начинала мучить мигрень из-за постоянного внутреннего напряжения. Наконец, они вплотную подошли к обветшавшему дому, и у Оливера на глаза навернулись слезы. Их дом и раньше выглядел немного потрепанным, когда у его семьи стало совсем худо с деньгами, но сейчас он выглядел еще хуже. Окна всегда гостеприимно приветствовали проходящих мимо своей блестящей чистотой; теперь же они потускнели и замылились, в углах оконных рам вовсю цвела паутина, а одно окно на первом этаже и вовсе было разбито. Сам же дом выглядел зловеще, и ночные тени деревьев отплясывали на его обшарпанных боках какой-то безумный танец. Живя у Орвуда и ни в чем не нуждаясь, Оливер редко думал о своем покинутом доме. Ему казалось, что вернись он туда хоть через сто лет, все останется так же, как было при маме: горьковатый запах полыни вперемешку с запахом приготовленного обеда, его солнечная уютная комната, где всегда пахло свежевыстиранной постелью, и комната родителей, куда он заходил редко, но даже из-под двери всегда доносился запах розового масла. Дом изнутри выглядел еще более зловещим, чем снаружи. Здесь все осталось так, как было в последний день жизни его матери, только пыль десятилетней давности покрывала все видимые поверхности. В воздухе пахло сыростью и затхлостью, на столе стояла лампадка с угольками полыни, от которых все еще доносился слабый горьковатый запах. На стенах кое-где проросла плесень, и Оливер подумал, что хорошо бы завтра же заняться уборкой. Они затащили тело Кристиана на второй этаж в спальню его родителей, и, только положив бесчувственного опекуна на кровать, давая усталым мышцам отдых, Оливер подумал, что Орвуд теперь лежит там же, где десять лет назад лежала его мать, задушенная, с матовыми мертвыми глазами и открытым в неистовом беззвучном крике ртом. Юношу с ног до головы пробила дрожь, настолько ярко он увидел эту картину, будто перенесся сквозь года в ту роковую ночь. — Все в порядке? — уставшим и беспокойным голосом спросила Юлия, увидев как Оливер дрожит. — Да, все нормально, — охрипшим от волнения голосом отвечает Оливер, и ему кажется, что Юлия понимает причину его состояния. Просто она, как и он, не хочет говорить об этом, или же выжидает подходящего момента. — Я разведу огонь. Нам нужно что-нибудь поесть… — сказала девушка и ушла, оставив Оливера наедине с телом опекуна. Юноша подошел ближе к кровати и с минуту смотрел на то, как поднимается и опускается грудь Орвуда. Дыхание было судорожным и прерывистым, и Оливеру казалось, что Кристиан вот-вот перестанет дышать. Но дыхание снова и снова возобновлялось после небольшой паузы, и тогда уже сам юноша с облегчение выпускал воздух из легких, давая место новой живительной порции кислорода. Оливер все-таки взял себя в руки и решил снять эти дурацкие бинты, которые служили лишь маскировкой. Избавив тело Орвуда от плена, Оливер увидел изможденное лицо опекуна, и в груди при этом поднималась жгучая лавина боли и ненависти к себе. Скулы, которые и раньше выделялись, теперь стали видны еще больше, само лицо приобрело сероватый оттенок, а приоткрытые губы посинели, и Оливер понял — Кристиан медленно умирает. Возможно он не доживет до утра, может быть, его дыхание остановиться с минуты на минуту, и он никогда больше не увидит опекуна живым, тепло улыбающимся ему, Оливеру. Кристиан ведь не сделал ему ничего плохого, да, он иногда бывал жесток с ним и строго наказывал за проступки, но это, как говорил Орвуд, самая неприятная часть воспитания. Опекун дал ему больше, чем дал родной отец, которого Оливер, будучи мальчишкой, видел дома все реже. Кристиан читал ему сказки, держал за руку, когда ему было страшно, вытирал с бледных мальчишеских щек соленые слезы. Орвуд всегда заботился о нем, и Оливер заплакал, как не плакал давно, с той самой ночи, когда умерла мама. Только теперь вытереть его слезы было некому, и он сам виноват в этом. Он отдал самое дорогое, что у него было, на растерзание абберантам и злу, он сам отпустил Кристиана в забвение. Оливер больше не мог этого выносить. Он вытер слезы рукавом, лишь секунду позволил себе смотреть на опекуна, развернулся и пошел прочь, вниз по лестнице, чтобы помочь Юлии с поздним ужином. Дома из еды не было абсолютно ничего. За десять лет все съели крысы, и Юлия поймала парочку, чтобы сделать из них импровизированный ужин. Они оба, конечно, были не в восторге от такой пищи, но выбирать было не из чего. Крысиное мясо было жестким и просто отвратительным на вкус, но никто не привередничал, и обе крысы были съедены, а их скелетики теперь тлели в догорающем пламени камина. — Что ты теперь собираешься делать? — спросила Юлия, глядя на Оливера с жалостью и восхищением. — Жить дальше, как будто ничего не было. Я хочу забыть весь этот кошмар, хотя и понимаю, что это мне удастся сделать не скоро. — Оливер, скажи честно, ты простил его? — Юлия взяла юношу за руку, к которой еще недавно был пристегнут Кодомо тачи. — Я не знаю… Я даже не могу решить для себя, как к нему относиться. Я не могу понять кто он: убийца моей матери и всех этих детей или все-таки жертва, — честно ответил Оливер. — Я, конечно, не та, кто имеет право давать советы в такой ситуации, но я все-таки скажу. Просто помни, что он не только убийца или жертва, но еще и тот, кто заботился о тебе, можно сказать, твой отец. Оливер не знал, что на это ответить, он и сам прекрасно понимал, что все эти годы его «ненависть» к опекуну была не чем иным, как ребячеством, детской обидой. Он всегда старался видеть в Кристиане только плохое, совершенно не замечая того, как опекун год за годом отдавал всего себя для того, чтобы воспитать в Оливере достойного человека. — Ну ладно, мне пора идти. Я итак долго пользовалась твоим гостеприимством, — Юлия поднялась из-за стола, а Оливер, наконец, очнулся и взял ее за руку, пытаясь остановить. — Может, все-таки останешься. Хотя бы до утра. Можешь переночевать в моей комнате, мне все равно не светит сегодня даже немного поспать, — устало произнес юноша. Юлия согласилась остаться до утра и заняла комнату Оливера, тогда как он сам решил провести ночь на стуле возле постели опекуна. Он не мог отвести взгляд от Кристиана, а в голове роились разные, совсем не радужные мысли. Юноша и сам не понял, как уснул, убаюкиваемый хриплым дыханием Орвуда и собственными тяжелыми думами.