Собери меня по кусочкам

Что страшнее: физическая или моральная боль? Думаю, каждый из нас задавался этим вопросом и у каждого своё мнение на этот счёт. Кто-то считает, что физическая боль тяжелее, потому что им кажется невыносимым терпеть ушибы, переломы, гематомы и другие увечья в своём организме. А кто-то считает, что моральная боль тяжелее, так как раны на теле когда-то заживают, а раны души слишком рваные, чтобы проходить бесследно, к ним слишком больно возвращаться, да и делать это совсем не хочется. Но что насчёт людей, которые испытывают одновременно и моральную, и физическую боль, представьте, каково им чувствовать себя настолько отвратительно, насколько это только возможно, так, что хочется взять и исчезнуть с лица земли навсегда. Представили? Так вот, это и есть самая страшная боль.

***

Желто-зелёные холодные стены, крупная белая плитка на полу, палаты с тремя не совсем удобными кроватями, даже не так, совсем не удобными кроватями, обшарпанная мебель, видимо, ещё советских времён, тошнотворный запах медикаментов, мелькающие работники в белых халатах, пациенты — типичная городская больница, ничем не отличающаяся от других. Каждый больной здесь как можно скорее хочет услышать такие желанные три слова «готовьтесь к выписке», но даже в этом случае есть исключения из правил, на этот раз им стал высокий зеленоглазый парень лет двадцати, он хотел услышать совсем другие слова, которые могли бы стать для него капелькой надежды в океане ужасающей действительности. — Я повторяю вам уже третий раз, что мы выписываем вашего сына, потому что эта методика совершенно не даёт никаких результатов, если бы была хоть какая-то динамика, мы, безусловно, продолжили бы лечение, — твёрдо объяснял врач, стоя около двери палаты, которая вела к объекту обсуждения данного разговора. — Но вы тоже поймите: мы за три месяца обошли семь специалистов, и все они, как один, говорят о том, что наш мальчик больше не сможет ходить, — сказал нервным голосом мужчина средних лет и, сделав глубокий вдох, продолжил, — Вы были у нас последней надеждой, которая не оправдалась. Что нам теперь ждать? Чудес? Только вот, доктор, чудес не бывает, — слегка дрожащим голосом закончил свою фразу Андрей, опустив глаза в пол. — Я все понимаю, но, к сожалению, ничем помочь не могу, — развёл руками специалист, — Антону я ничего говорить не стал, подумал, что лучше это сделать вам, а выписной эпикриз отдал вашей жене, так что можете ехать домой, всего доброго, — добавил врач и, не дождавшись ответа, удалился. Андрей не сразу понял, что доктор ушёл, у него в голове были совершенно другие мысли, которые слишком сильно его волновали. Как жить дальше? Как справиться со всем этим? А главное, как смотреть сыну в глаза? Ведь он обещал, что этот новый метод точно поможет, потому что знал, если лечение не сработает, то это сломает Антона окончательно, а он не мог этого допустить, просто не мог. И сейчас ему необходимо сообщить своему сыну о том, что шансов больше не осталось, так как это последний доктор в Москве, решившийся взяться за этот случай. Андрей чувствовал себя ужасным отцом, потому что не выполнил обещание, потому что не смог помочь своему ребёнку, потому что не уберёг… И не важно, сколько лет этому ребёнку. Мужчина, кое-как собравшись с мыслями, зашёл в палату, где сидел он, самый родной человек, ожидающий хоть каких-то объяснений, потому что парень, кроме как «мы вас выписываем», ничего не понял. Встретившись глазами с юношей, Андрей почувствовал давящий ком в горле, который так и просился наружу. Все слова, которые он так упорно подбирал в своей голове, вмиг куда-то улетучились, и на смену им пришли отцовские чувства и простое человеческое сочувствие. — Пап, что происходит? Какого хрена вы все ходите туда-сюда, при этом не проронив ни слова? — первым прервал зрительный контакт Антон. — А где мама? — будто не услышав вопросов сына, выдал Андрей, садясь на стул. — Ты сейчас серьезно? — вскинул брови парень. — Пошла за кофе. Так ты мне ответишь или нет? Что, черт возьми, происходит? — у юноши начали сдавать нервы. — Ничего не происходит, тебя просто выписали из больницы, — решил оттянуть момент мужчина, он просто не мог выдавить из себя правду. — Я знаю, что меня выписали! Хватит делать из меня идиота, я же вижу, что что-то происходит! — повысил голос парень. — Лечение всё-таки не дало никаких результатов, да? — нервно сглотнул Антон, ожидая ответа отца, как приговора в суде. Хотя он и так знал его, ещё с самых первых секунд, когда Андрей только зашёл в палату, юноша прочитал все в его взгляде, но просто отказывался в это верить, а сейчас уже отступать некуда, остаётся только принять это, как-то самое неизбежное, которое когда-то накрывает всех людей, и в случае Антона это слишком жестоко: он очень любил свою прежнюю жизнь, от которой не осталось практически ничего. — Антош… — протянул Андрей, пытаясь кое-как сфокусироваться на лице шатена, — Мне очень жаль, что так получилось, но мы будем искать ещё варианты, я обещаю, что… — Нет, не надо больше никаких вариантов, все нормально, правда, смирюсь… — выдавил из себя Антон, стараясь сохранять внешнее спокойствие, а у самого внутри пожар, разгорающийся из боли и опустошения. Но он не может поддаться своим чувствам и эмоциям, он должен выглядеть сильным, хотя бы ради своих родителей, которые из кожи вон лезут, чтобы хоть как-то ему помочь. Мужчина не знал, как ответить сыну. Утешать? Значит опять питать какими-то призрачными иллюзиями, которыми Антон сыт по горло. Жалеть? А нужна ли ему эта жалость, очевидно, нет, наслушался уже за эти месяцы. Подбодрить? Да… в такой ситуации только этого и не хватает, чтобы сразу повеситься, а эти оптимистичные слова использовать как предсмертную записку. Ничего не говорить? Наверное, оптимальный вариант, но он какой-то неправильный что ли. — Просто знай, Антон, что мы с мамой всегда рядом, и ты можешь на нас положиться, — после трёхминутного молчания выдал Андрей, подумав, что это самые верные слова, потому что они искренние и правдивые. Антон ничего не ответил, лишь кивнул, все также не подавая никаких эмоций, которые так и просились наружу, но нельзя... надо держать все внутри, хоть и очень хочется закричать от раздирающей безысходности. Юноша схватился за рычаги коляски и двинулся к выходу из палаты, ему срочно нужен свежий воздух, прямо чертовски необходим. Андрей только проводил сына взглядом, боясь что-то говорить, он знал, что ему нужно все осмыслить, принять, а это можно сделать только наедине с самим собой.

***

Новые недавно построенные многоэтажные здания, красивая детская площадка с множеством горок и каких-то навороченных качелей, живописный парк, полный зелени и извилистых пешеходных дорожек, небольшой пруд с уточками и маленькими рыбешками, в общем, мечта, а не простой спальный район. Только это место было совсем чужое, незнакомое: не было привычных пейзажей, истоптанных дорожек, маленьких продуктовых магазинчиков, где сидела какая-нибудь «тетя Валя», которая в порядке исключения продавала после 23:00 — все было какое-то идеальное, правильное... Сидя в инвалидном кресле и смотря на эти чудесные виды в округе, Антон вспоминал о своей уютной однокомнатной квартирке на другом конце Москвы, ему было не по себе находиться здесь, как будто он приехал не в свой новый дом, а к кому-то в гости, и этот кто-то не просто не ждал его, а вовсе был не рад приезду парня. И вот сейчас он поднимется на нужный этаж, в нужную квартиру и увидит, где ему предстоит теперь жить. Никакого предвкушения нет, лишь пустота — слишком уж холодное место, где по ощущениям еще не ступала нога человека. Такая чистота напоминает только об одном... больница. Эти чувства не спутаешь ни с чем, ровно так же юноша ощущал себя, находясь в госпитале. «Как будто и не выписывали» — подумал про себя Антон, выезжая из лифта и еще раз осматриваясь по сторонам. С первых секунд нахождения в квартире в нос сразу ударил запах свежего ремонта, новой мебели и неродного места. Не так он, конечно, представлял свою жизнь в двадцать лет. Ну, как говорится, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах. А планы были грандиозные, прямо Наполеоновские, но все рухнуло, так и не успев построиться. «Отличное начало конца...» — промелькнула вроде бы обычная, но такая точная фраза в голове у Шастуна, слишком уж много у него «оптимистичных мыслей» на сегодняшний день. — Квартира, конечно, не такая большая, как хотелось бы, но зато тебе тут будет комфортно, Антош, — сказала женщина, проходя в гостиную, которая, была совмещена с кухней, что добавляло простора. Все было выполнено в простом скандинавском стиле, легком и естественном. Бежевые стены, мебель цвета слоновой кости, минимум декора: зеркала, пару картин, книги на полках. Казалось бы, обычная квартира, но это только на первый взгляд. Расширенные дверные проемы, оптимальная высота тумб для доступности предметов с сидячего положения, полностью переоборудованная ванная комната с поручнями, свободная для перемещения спальня с высокой специальной кроватью с устройством, регулирующим подъем, около кровати небольшой столик, меняющий свое положение, что было очень удобным для человека с ограниченными возможностями. — Даже не сомневаюсь, мам... — улыбнулся парень самой искренней улыбкой на свете, ну, как ему казалось, конечно. Майя продолжала что-то говорить, но Антон ее не слышал, он просто хотел, чтобы этот ебучий день уже поскорее закончился, а лучше стерся из памяти, как и последние месяцы его существования жизни. — Ну, я, пожалуй, пойду приму душ, что-то устал за сегодня, — решил скорее уйти от расспросов о самочувствии Антон, потому что знал, что стабильно по истечении десяти, в крайнем случае, пятнадцати минут они задавались, и он просто хотел побыть один, и так целый день на эмоциональных качелях. — А, да, конечно, Тош, — прервала свой красноречивый рассказ то ли о цветах, то ли о шторах женщина — он не понимал, о чем она распиналась последние минут семь, да его как-то и не интересовало это, голова была забита другим. — Ты справишься один, или тебе помочь? — Я уже взрослый мальчик, справлюсь, — Антон взял лежащее на диване полотенце и двинулся в направлении ванной комнаты. Заперев дверь на замок, он приблизился к раковине и, умывшись, посмотрел на себя в зеркало. Холодные, тяжелые капли стекали вниз по всему лицу, попадая на одежду, раковину и изредка на пол. Юноша сам и не заметил, как эти ледяные капли смешались с потоком горячей влаги, вытекающей из его глаз, он уже не мог контролировать свои эмоции — все выливалось наружу само собой. Чуть придя в себя, Антон все-таки принял душ, не без труда, конечно; новые поручни были совсем не такие, какие использовал Шастун до этого, но он же привыкнет, правда? После водных процедур Антон решил отправиться спать, пока ещё что-нибудь не случилось, хватит уже на сегодня потрясений. Он хотел пожелать «спокойной ночи» родителям, но они были настолько заняты разборкой вещей, что ему было просто неудобно их отвлекать. Забравшись на кровать, юноша принял лежачее положение и пытался уснуть, что выходило у него не важно. Сон никак не шёл, зато мысли шли только в путь, одна за другой. А нужна ли ему, вообще, такая жизнь? Обуза ли он для своих родителей? Что ждёт его дальше? Есть ли хоть какие-то шансы на полноценную жизнь? Шастун честно старался откинуть негативные ответы на свои же вопросы, но выходило это, мягко говоря, не очень. К пяти часам утра Антон понял, что сон так и не идёт, и прекратил всяческие попытки заснуть. Тогда он решил залезть в соцсети, от которых самостоятельно абстрагировался более чем месяц назад — иными словами его просто заебали все эти трогательные посты и сообщения со словами поддержки, после которых он буквально в этот же день видел в инстаграме истории тех самых людей на какой-то тусовке, которые были «пиздец как огорчены» положением друга. Шастун помнит, как он еле сдержался, чтобы не запустить этот злосчастный телефон в стену, как легкие сдавило от накатывающегося чувства отвращения, как в голове возникла самая первая серьёзная мысль о самоубийстве... Тогда Антон быстро откинул её, потому что ещё на тот момент он верил в то, что может поправиться и вернуть свою жизнь в прежнее русло. И вот сейчас, когда он лежит на кровати и знает, что ходить уже точно не будет, к нему в голову вновь закрадывается столь притягательная мысль о суициде. В этот раз избавиться от неё становиться труднее: его больше ничего здесь не держит. Друзья? За все то время, что он провёл в больнице к нему ни разу даже никто не приехал. Лишь холодные сообщения, а-ля «держись, братан, все образуется». Нет, конечно, были трогательные мемуары, но и они казались мерзкими после осознания их неискренности. Родственники? Большинство из них живут в Воронеже, да и сам Антон многих не то, что не помнит, а даже и не знает. Считай, просто какие-то, «я двоюродный брат брата сестры твоей мамы», которые помнят его с «самых что ни на есть пелёнок». Девушка? А с ней у него самая интересная ситуация — он не просто не хочет о ней вспоминать, он хочет уничтожить абсолютно все, что как-то с ней связано. Да при одном только упоминании её имени у него сразу сводит желудок, просясь вывернуть его содержимое наизнанку. Родители? Родители... это, пожалуй, правда единственное, что пока его держит в этом мире. Хотя и для них он не хочет быть тяжелой ношей: ему уделяют слишком много времени и внимания, а он этого ничем не заслужил. То, что у него сломалась жизнь — не даёт ему право ломать её другим. Они должны жить для себя, а не для него, и это он должен помогать им во всем, а не они. С этими мыслями Антон отложил телефон, так и не посмотрев ленту в соцсетях, и решил всё-таки поспать, хотя бы несколько часов...