Бла-Бла-Бла, Бла-Бла...

Просыпаясь утром, Гэвин чувствует себя опустошенным, прожигая глазами закрытые веки. Разбитым и слабым. Циничным с самого начала. От рождения. Привычно. В общем, нормально. Он курит до красных глаз всю ночь, чтобы утром залить их глазными каплями. Смотрит слепо в потолок, моргает и «плачет» раствором. Всего лишь пару минут. Привычных, но почему-то каждый раз ощущается как вся гребаная жизнь. Закрывая окно жалюзи, Гэвин чувствует, что делает что-то криминальное, хотя просто отворачивается от солнечного света. У него болит голова. Каждое утро ровно в семь тридцать восемь, когда белок с желтком летит на раскаленную сковородку. Он брызгает спреем в нос, заливая растворимый кофе в чашке кипятком, два пшика в каждую ноздрю, и делает глубокий вдох. Зависимый. Лицензированные наркотики. Прекрасное светлое будущее. Рид не пьет «Kool-Aid»*, потому что он не в своем уме. Он ничего не говорит о кулачных боях, проходящих в подвале его многоэтажки, потому что ему капает процент. За просто так. За значок. Он заставляет биться сердце заново каждое утро, слепо смотря в потолок, потому что сумасшедший. Потому что особенный. Ровно на шесть грамм свинца, летящие в его плечо на семьсот метрах в секунду, выдирая мясо, ломая кости. Почти разверзнулся в крике, но сцепил зубы прямо на последней секунде. Чтобы истекать кровью, прижавшись спиной к стене, чтобы нашли, утащили на носилках и смогли откачать. Ровно настолько, чтобы можно было вспоминать, смотря в разбитое зеркало. Чтобы был повод забить еще пару литров чернил под кожу. Но так и не сделать этого. Чистая кожа с грубыми шрамами жизни. Ему не нужно рабоплебейство Коннора, его заебали крики Фаулера, ему плевать на любые взаимоотношения с коллегами, чтобы стрелять в ублюдков. О, в этом он  великолепен — по крайней мере, так говорят. А еще он очарователен в своей жажде справедливости — по крайней мере, в участке так думают. А также они знают, что Гэвин просто немного злой, немного саркастичный и немного ебанутый. Гэвин втайне благодарен всем этим сучкам из департамента: они держат его в тонусе, в каком-то подобии здравого ума. Даже иногда вдохновляют.

***

Рид не может держать язык за зубами. Ему хочется смеяться и перемотать жизнь вперед. Ровно до момента, где он только что умер. — Может, она просто напилась достаточно, чтобы поймать «кайф», и решила охладиться? — в любой момент он умеет играть на нервах, протягивая звуки в слова. Ему не отвечают. Криминалисты смотрят на него со всех сторон. Пренебрежительно. Высокомерно. Покровительно. Он просто мешающаяся часть этого прекрасного механизма. Даже Тина поджимает губы. Гнет разочарованность. Но манит, подмахивая бедрами, стуком искусанных ногтей по планшету и губами с кровавой коркой. Рид протягивает руку, краем глаза замечая движение за планшетом, — дура, не ради тебя. Чтобы забрать и изобразить работу. Потому что это по-другому никак, блять, не назовёшь, ведь киберлайфская дрянь уже давно все обыскала, облизала и теперь пялит в стену: сопоставляет данные. Игнорирует ходячие куски мяса. У Тины мокрые, холодные пальцы. Рид сдерживается, чтобы не дрогнуть. Отвратительно. Прикасается будто невзначай, но бумажка, судорожно вырванная из блокнота, царапает экран планшета. Еще одна встреча? «Дьявол… — думает Гэвин.  — Эта сучка ненасытна». Он не наблюдает за собой. За ними. Не следит за словами и действиями, потому что никто не обращает на него внимания. А Тина просто хорошая девочка, пытающаяся поставить на путь истины одного злостного мудака. Рид уверен, что запихивает листок в джинсы не слишком судорожно. Девятисотый думает иначе. Видит, помнит, но пока молчит: когда это будет слишком подозрительно, капитан Фаулер об этом узнает. Пока в этом нет никакой эффективности. Детектив не простит, не забудет. Добытые синей кровью и сгоревшими платами хлипкое доверие не хотелось терять. Детектив загривком чувствует этот пустой взгляд, который пилит, не отводя глаз. «Лицемер-обманщик, твою мать», — шепчет одними губами Рид, предварительно отвернувшись.

***

В участке ненавидят парня, который стрелял в него два месяца назад. Гэвин стал стервознее. «Если бы он прицелился получше, — говорит с огорчением Джеффри, — то совершил самое идеальное убийство самого паршивого копа в мире». Рид хочет денег и власти. А еще славы. Быть на блате за невъебенные заслуги, как Алкаш-Андерсон. И он видит самый краткий путь к намеченным целям, шипя зеленым, мечтательным офицерам на ухо: «Беги, сука, беги, сука, беги. Как сраный кролик». Ему так хочется перестрелять всех в убойном отделе, но Коннор скрутит его раньше, чем он схватится за ствол. Потому держится, втрахивая Тину в матрас, ровно в 22:30, как и написано на бумажке. Притворяется покорным, скрипит зубами и пытается избавиться от сексуального рабства. Она клюет его в щеку губами и дуется, хотя знает правила: никаких поцелуев в губы. Гэвин считает это низким, потому что они предназначаются не ему. Он ощущает себя вором. У нее муж и сын. Даже штамп в электронном паспорте. Она любит своего Джейсона всей душой. Вот только у него мелкий член для такой растраханной дырки. Она шепчет имя суженого, пока трахается со своим коллегой, потому что ненасытна. Гэвин чувствует себя шлюхой. Грязной, купленной и позволяющей делать с собой все, что клиент пожелает. Она громкая, шумная и в перерывах между Джейсоном треплится обо всем, что происходит в департаменте. Для Рида это подобно пытке, потому утыкает ее мордой в подушку, не давая вздохнуть. Бесит. Сучка. Хочется врезать ей со всей дури по паре-тройке раз, разбить эту черную морду до фарша. А вообще, хочется отпиздить весь отдел к чертям, потому что все сукины дети. Но он повязан по рукам и ногам. Стреляет глазами и молчит. Только Девятисотый наблюдает. И Тина облизывает губы, пачкая воротник формы консилером. У Гэвина ноют царапины на спине. Ему начинает это надоедать, а план вроде начинает собираться воедино. Он улыбается ей, подмигивая глазами. Как всегда двумя одновременно. Единственное, в чем он действительно плох. Не один он умеет играть с чужими секретами. У Тины раздел имущества, прошедший развод и невозможность видеться с сыном. У Гэвина разбитый нос, пара трещин в ребрах и отчасти развязанные руки.

***

Это явно какая-то последовательность, Гэвин уверен. Или выверенные до миллиметра убийства или массовые запланированные самоубийства. Как в какой-то секте: люди прыгают с поезда, с крыш, с мостов, режут вены, глотают колеса. Кратко — дохнут. Как и задумано чертовым богом, по идее. Проблема в том, что аномально быстро. Они находят их трупы утром, днём, вечером, ночью. Уже штук двадцать шесть, половина кремирована: место в морге не резиновое. «Какого хуя?» — спрашивает Рид, а Девятисотый лишь пожимает плечами: он не знает, что делать дальше. Никто, собственно, не знает. Гэвин роется в их одежде, личных данных, взламывая телефоны, ноутбуки, пытаясь докопаться до истины. Жертвам давно плевать, валяясь с вскрытым и вновь зашитым брюхом. Праху тем более. RК900 роется вместе с детективом, не решаясь предположить, что творится в его голове. Но андроид подозревает, что ничего хорошего. Слишком у того блестят глаза.

***

Он распадается на куски. Плоть, кости, кожа. По отдельности, каждой из частей, но все-таки добирается до дома. Рид устал до плюшевых конечностей и чугунной головы, но упрямо лезет в душ. Если и падать в обморок, то лучше больше никогда не прийти в себя. И пилит плитку красными глазами пять минут, даже не включив воду. Капли кончились. Нужно будет сходить купить, благо рецепта не надо. Кивает, какого-то черта поворачивая кран с горячей водой. Гэвин сегодня точно напьется: слишком сильно у него ноет простреленное два месяца назад плечо.

***

Риду не стыдно. Отнюдь. Он у себя дома, уставший, с ноющими икрами. Он может ходить тут как хочет и в чем хочет. Это Девятый прячет глаза в пол. Ему же нечего стесняться. — Че приперся? — выпавшие волосы прилипли к животу, и Гэвин пытается подцепить один из трех, пытаясь не ущипнуть себя. Тщетно. — Может, оденетесь? — в голосе почти просьба. У Рида улыбка искренне скотская. RK900 пятил в пол, слыша шлепки босых ног по паркету. В сторону кухни. Зараза. — Не слышу ответа. Разрешаю, если что, пялиться на мою жопу и яйца. Заебал, разогнись. Девятый распрямляется с трудом и скользит взглядом по заднице, спине, задерживая взгляд на лопатках. Детектив ухмыляется, его гордость — двадцать три ножевых. Обломок канцелярского ножа — короткий, лишь «поцарапал» ему шкурку — в руках пятнадцатилетнего сопляка. Но все равно наложили швы, стягивая кожу обратно. Хотелось закрыть их, залить краской, но что-то останавливало. Может, смерть пацана?  — Самоубийство, детектив. Попадает под наше дело. — И? Вали, поройся в его кишках, оближи все место преступления и скажи, когда и как он сдох. Пошел, — отмахивается как от мухи, поворачивается к кухонной тумбе и готовит чай. Ромашковый. Без сахара. Чтобы уснуть хоть сегодня. Ебаная бессонница. Девятый видит, глубоко вдыхает нахрен ему не нужный воздух и прощается, забирая с пола пустую коробку из-под пиццы. Рид не говорит спасибо, лишь кивает и давится чаем из полевых сорняков.

***

Гэвин гнет губы в ухмылке, но получается лишь сломанная улыбка. Так не стильно, не круто, не дерзко, абсолютно не так, как задумано. Потому сжимает губы, хмурится и курит. Девятый кружит стервятником вокруг стола, но молчит, отключив пожарную безопасность. Однако в понедельник Джеффри явно выебет ему мозги по полной программе. Сука андроидская. Дышит дымом и тушит окурок об обложку разорванного дневника одной из жертв. — Уже полночь, детектив. — Завтра выходной. И листает дальше. Дальше. Дальше. Вытаскивает наушники, потому что скучно, потому что почерк кривой, почти нечитабельный. Девятисотый вздыхает, открывая рот. Разговор по душам в пустом отделе, попытка коммуникаций, наладки отношений. И ты-то самая прогрессивная модель «CyberLife»? Стебешься? — Зачем вы ударили офицера Чэнь, детектив? «Потому что снова полезла, шурша своими бумажками, потому что не учится на собственных ошибках, потому что… заебала». — Я не собираюсь объясняться перед тобой, урод, усек? — Это было отчасти аморально, детектив. — Отсоси, — хлопая кожаной обложкой дневника, рычит Рид. Пусто, снова ничего. Может, просто подождать, пока все не передохнут, чем копаться по сути? Но черт… Даже зубы скрипят. Премия. Повышение. Охрененная возможность заткнуть зазнавшегося сраного алкаша за пояс. Выебать одним делом и Хэнка, и его андроидскую шлюшку… Думай, думай… Нужна какая-то причина, как спусковой крючок: у всех и сразу. Одновременно у каждого. Чтобы потерять базовый инстинкт самосохранения, вбитый в подкорку мозга еще с древних времен. С мамонтов, если не раньше. Гэвин замирает в кресле. — Детектив? — а тому плевать. Он завис в пространстве, даже не моргает, смотрит на обложку дневника и оглушительно громко сглатывает. Оживает. — Чтобы умереть, надо быть на краю отчаянья, а? А они все при должности, уставшие, сытые куски дерьма. По ресторанам на выходные, после кино в 7D качестве. А потом после хорошего отдыха просто пойти и повеситься? Хрень. Хре-е-ень. Здесь нет ничего личного. Никто никак не связан, абсолютно. Это массовая промывка мозгов, сечешь? А Девятисотый кривит мордашку, поднимая бровь. — Что вы предлагаете? — Проверь сайты. Где-то должно сойтись количество трупов и заходов. Если нет, копай дальше. И Андроид замирает, как полноразмерная кукла, только диод желтым светит. Выполняет. Детектив кусает губы, сдирая кожу, и думает. «Нужно длительное влияние для такой промывки», — мелькает в голове, и хрень с двадцать пятым кадром явно не прокатит: мозг его вроде как просто не воспринимает. Черт, где тогда? Девятый молчит минут пять, а мысли плывут медленно. «Как и чем был только подан этот сигнал?» И Рид хватается за голову, подпрыгивая на кресле. Это… э-это получается, что, блять, как подопытные кролики, что ли? Зачистка после какого-то неудачного эксперимента? Людей превратили в чертову «собаку Павлова»? И Гэвину становится страшно до сосущего ощущения в груди и ледяных пальцев. — Детектив, с вами все в порядке? — Ебаный в ро-о-от, — стонет Гэвин настолько жалко, что саму впору присоединиться к стройному ряду трупов. В какое же дерьмо они влезли. Где его гребаная премия?

***

На часах почти четыре утра, а глаза у Рида просто не закрываются. Красные, сухие, как пустыня, и с кровью на белках. Усталость гнет кости, ломит тело, но глаза невозможно закрыть, будто их заклинило, и жжет на внутренней стороне век при каждом движении ресниц. Его что-то гложет, орет в подсознании в голове, каждый раз заставляя просыпаться от кошмаров с синяками по телу от собственных рук. До работы еще четыре часа сорок минут, а Гэвин садится, обнимает подушку и утыкается в нее носом. Тихо. На улице гул машин и весенняя грязь. И дождь, мелкий настолько, что не видно. Будто пульверизатором прыскают на одежду, лицо и волосы. Он открывает шкафчики, не включая света. Шарит руками по полкам, вытаскивая сраный, нихрена не помогающий ромашковый чай, чашку и надеется, что еще сможет уснуть. Пара часов метаний по кровати с кошмарами это нихуя не сон. В дверь скребутся тихо, почти бесшумно, но у Рида подпрыгивает пульс, когда дверь поддается, скрипя петлями и шурша ворсом ковра в прихожей. Оно идет в гостиную. Там, где он замер с чашкой. «Оружие. Возьми нож», — говорит здравый смысл, но Гэвин лишь закрывает глаза. Поспать бы хоть еще пару часов. — Д-детектив? Он должен разойтись матом, плеваться и в идеале разбить ему нос брошенной чашкой, но они просто стоят. Рид даже не смотрит на девятого и с закрытыми глазами массирует ноющие плечи. — Вы снова не ложились? — а голос такой искренне переживающий, что даже поверить хочется. Что живой, заботится, беспокоится. Хотя это просто галлюцинации от бессонницы, не более. — Что-то по делу? Или ты просто так приперся в ебаных четыре утра? — По делу… По делу пока ничего нового, детектив. — Ну так вали отсюда к чертовой матери. — Я принес вам снотворное, — Рид даже чашку ставит на место. — Что? — Гэвин говорит громким шепотом, но в частичной, ближе к идеалу тишине звучит слишком громким выдохом, сорвавшимся с губ. — Не волнуйтесь, детектив, оно не вызывает привыкание и не имеет побочных эффектов. Одна таблетка на ночь в районе часов девяти вечера — и вы прекрасно выспитесь. Рекомендуется принимать на полный желудок, чтобы случайно не сжечь слизистую, и лучше не пить алкоголь с данными таблетками, — Девятисотый говорит так уверенно, успокаивающее и с такой скоростью, что Гэвин еле улавливает смысл сказанного. — Тихо, блять, остановись, я понял, — смотря на готовящегося на второй заход RK900, машет руками Рид. По-хорошему Гэвину надо было заорать, в лучшем разбить об этого сучьего андроида кружку, в идеале при этом повредить что-то до пизды важное в его пластиковой черепушке и «убить» его к чертовой матери на денек. Но он лишь заглатывает две таблетки, запивая их несладким чаем. — Меня завтра нахрен нет. И стоит, оперевшись руками об раковину, закрыв глаза. В квартире почти тишина, не считая гула машин за закрытым окном, тиканья часов и его собственного дыхания. Девятый не дышит, и это, по идее, должно пугать, но почему-то успокаивает. Абсолютно пустой эфир; можно даже сказать, обоюдное молчание. Гэвину даже нравится. RK900 не знает, что делать; при подсчёте любой шаг, движение, слово — всё, что ведет к нарушению тишины, — становится провалом. Потому, вслушиваясь в тишину, решает дышать, чтобы не пугать детектива, что тоже ведёт к провалу. Детектив поднимает голову, резко цепляется глазами и смотрит настолько уничтожительно, что почему-то хочется шагнуть назад, забиться в уголок и скулить, как побитая собака, материть «Cyberlife» и их кривых психологов, программистов, что писали программу для его социализации, потому что она нихрена не работает. Андроид дышит, а Рид задерживает дыхание, и ритм снова возвращается. Будто в этой квартире снова только один живой. Это успокаивает, ощущается отчего-то правильным — по крайней мере, для одного из них. А после шумный выдох, потому что лёгкие уже жжет. Газообменный разговор. Немое нежелание одиночества и такой же крик о его желании. Просто просьба: «Останься, мне нравится молчать с тобой». Что-то слишком странное, но ни один из них не против. «Просто… (и что-то еще)», — думает Гэвин, ощущая, как удавка с грузом из двадцати восьми тел немного спадает и дышать становится легче. Открыть глаза почти невозможно, они этого не хотят, как и их носитель, впрочем. Рид лениво думает о выпитых таблетках и дышит легко впервые за две недели. Детектив отрывается от раковины с шумным вздохом, кидает нечитабельный взгляд в сторону андроида… и уходит. Дверь в спальню закрывается с тихим щелчком. Девятый вообще не понимает, что только что произошло.

***

У него сны без снов. Лишь тумблер в макушке, а Рид абсолютно не против. Таблетки просто прекрасны, как и капли для глаз и спрей для носа. Тараканы чешут черепушку изнутри, вылезая личинками-мыслями на язык, давно прокушенный и закрытый в клетке зубов. Тридцать два прута и две слоёные стены — губы. Проклятье. Дело передают Алкашу и Жестянке-под-номером-один. Даже беситься сил нет. Просто сны без снов, с избитым телом и ноющей болью в голове. Вся рабочая неделя напоминает последний день Помпеи. Как падение Рима, но Рид не силен в истории. Его вырывают из мыслей звонком. На экране тот номер, который он лелеял никогда больше не видеть, чей голос мечтал больше никогда не слышать, но все равно поднимает трубку, чтобы хотя бы послать нахуй. Но он слышит треск своих стереотипов. — Мистер Рид? Я прошу вас немедленно приехать на виллу Мистера Камски… Он, кажется, не в себе, — Хлоя. Первая игрушка из тысячи его… родственников. — И как это выражено? Создал еще одну твою копию? — Он пытался покончить с собой, Мистер Рид. Мы смогли временно его обездвижить, но, думаю, вы, как один из близнаходящихся родственников… Гэвин не слушает до конца, бросая трубку, и срывается с места. Он должен ненавидеть этого засранца всем сердцем, чем он и занимается. Игнорирует, плюет на семейные праздники. Но не посмотреть на сломленного, предсуицидного Элайджу не может. Каким образом Девятый оказался в машине и взялся за ее управление, Рид не помнит. Просто, наверное, потому, что у него самого до усрачки трясутся руки.

***

Гэвин хочет орать, биться в истерике и разбить что-то к чертям. Потому что… Просто потому что. На его виске диод выглядит так нелепо. Обнимая, в неказистой попытке взять в захват Джея (Элайджу) со спины он выглядит так нелепо, смотря ошарашенным взглядом на самого себя. В униформе, заведённой на этой гребаной вилле, он выглядит так нелепо с открытой спиной и голыми ступнями. Девятый не понимает нихуя. Равно как и сам Рид. В объятьях еще одного своего творения Камски рвется, рычит и плюется слюной, подобно кобре. Пара капель прилетает Гэвину в лицо, оседает на губах, и он без стеснения их слизывает. Человек века ведет себя как дикое животное, которое Рид без сожалений усыпляет. Он вырубает его точным ударом в челюсть, отточенным настолько, что RK900 даже немного завидует. — Что, блять, происходит? — и смотрит в глаза напротив, такие же серо-зеленые, как и его. Ждет ответа, проводя параллели, и кипит внутренне, почти до запекшейся в венах крови. Одинаковый и в то же время до пизды не похожий он сам, будто идеально нарисованный портрет, но бездушный, пустой, счастливый, податливый, как чертовая глина, — полный разрез с реалиями. Хотел нормального родственника? Любящего? Заботливого? Гэвин отворачивается от самого себя, он никогда не будет таким. Камски не заслужил. Как когда-то этот сукин сын отобрал у него часть себя, пусть Джей потеряет его. Взгляд возвращается к замершему андроиду, держащего своего создателя на руках. Хотя тот не особо и страдает. «Да пошел ты, Элайджа, — мысленно, устало и разбито шепчет Рид, вытаскивает пачку сигарет, хотя зарекся бросить курить две недели назад. — Какая же ты сука, Камски». Затыкая самого себя жестом, он кивнул Девятому в сторону машины: «Сначала разберемся с ним, потом все остальное».

***

Человек века, маленькая звездочка, гордость родителей, мальчик-которого-всегда-хвалят-за-обеденным-столом-перед-другими-родственниками-в-отличиие-от-того-засранца-что-сидит-рядом-с-этим-чудом, лежит в седации. С позволения младшего… родственника. Рид лежит на заднем сидении служебной машины, уткнувшись лбом в спинку, с головной болью. Девятисотый молчит, за что он ему благодарен. Про себя. RK900 хочет начать разговор, доложить о полученных данных от RT600, но все равно молчит: что-то просто не позволяет открыть рот. Детектив выглядит уставшим в любом понятии этого слова. Морально, физически, душевно. Елозит по сиденью, пытается устроиться поудобнее, подкладывая руку под голову. Девятый не может на это смотреть, стаскивая свой пиджак. Он складывает его в более-менее удобный валик и пытается приручить дикого кота игрушкой. Гэвин прикрывает глаза, будучи слабым, с ватными конечностями. У Девятого теплые руки, удивительно, но более-менее логично, что любая машина, работая, нагревается. Куртка под щекой холодная, скользкая, как чертова сумка** в мелкую клеточку, с которой его мать ходила на рынок в годах примерно 2007-х, но в общем, приемлемо. Сгодится. И он закрывает глаза. Дыхание выравнивается быстро, становится глубоким — детектив спит, а Девятый… А Девятый уходит в спящий режим. Они оба устали.