на страницах истории Римской Империи;

       Пока Мирон спал, Слава немного пообщался со своим новым знакомым с форума. Их общение уже давно перетекло в сообщения: постоянно брать ноутбук у Фёдорова не хотелось, поэтому юноша довольно быстро отправил свой номер пользователю и, получив проверочное сообщение: «Это ты?», удалил свой аккаунт.        Мирон видел, что Слава переписывается с кем-то время от времени. Ревновал? Конечно. Но после первого же объяснения Карелина, кто это и в каких они отношениях, лезть перестал. Ну и пусть дружат: Славе явно нужна поддержка в принятии себя и необходимость перенимать опыт других в игнорировании общественного мнения. Несмотря на то, что отношения у них были здоровыми, не проблемными, Мирон прекрасно понимал, что только его «мы со всем справимся и всё выдержим» Славе будет откровенно мало для успокоения.        В ситуации они сложной, Мирон это понимал прекрасно: мало того, что одного пола, так ещё и их статусы противоречат даже возможности отношений. Моральная сторона страдает. Детей отдают в школы для образования, а он что? Соблазнил своего ученика? И ведь не докажешь никому самую простую истину — люди разные. Кто-то в пятьдесят мозгами не ушёл дальше старшеклассника, кто-то в семнадцать в своём жизненном опыте даст фору сорокалетнему. Дело не в цифре, начертанной в паспорте. Дело в комфорте рядом с человеком. В совпадении в мыслях и в целях, в понимании друг друга. Дело, в конце концов, в чувствах. Да-да, в этом иррациональном комочке внутри, который никакому «здравому смыслу» не подвластен.        Напрягала ли Мирона их разница в возрасте? Нет. Для личного общения ни капельки. Со Славой было интересно разговаривать ещё до появления внутри ревностных ноток и симпатии. Да, пока за Славу отвечали родители, и Фёдорову могло хорошенько влететь, если их связь всплывет. Это настораживало, но скорее из-за внутренних переживаний Славы, которому будет сложно пережить подобное. Мирон прекрасно понимал, что многие его проблемы решатся из-за определенного количества ноликов после единички. А если нет… разве стоит волноваться о том, что ещё не произошло? Если постоянно крутить это в голове, то придётся пережить событие дважды. В любом случае, любовь обязывает к определённому риску. А Слава прекрасно вдохновляет на подвиги.        А Карелин делал прекрасные успехи в принятии себя! Мирон время от времени замечал грусть в серо-голубых глазах, когда тот что-то нелестное слышал в адрес людей нетрадиционной ориентации. Но этого становилось всё меньше. Чаще Слава начинал шутить про людей, которые так говорили: некультурно, но дико смешно. Мирон не осуждал — Фёдоров от едких замечаний Карелина в чей-то адрес умудрялся только смеяться.        Каждый раз, когда что-то волновало Славу, он мог делиться теперь не только с Мироном, но и с другом по переписке, который очень хорошо поддерживал и понимал его. Карелин у него научился главному: если задело — высмеивай, если не получилось высмеять — блокируй. Не только в сетях, но в жизни: игнорируй, забывай о существовании подобных личностей. Фёдоров тоже пытался подобную мысль донести, но у него вышло хуже, чем у сверстника Карелина из Санкт-Петербурга.        И с Питером вообще всё сложно было. Слава очень хотел поступить туда, но сейчас это желание казалось ничем по сравнению с отношениями с Мироном. Как можно бросить человека, который так сильно дорог тебе в другом городе? Позвать с собой? Из Фёдорова явно плохая жена декабриста. Да и нечестно это: Слава знал, что Мирон бежал от чего-то в северной столице, пусть и не очень распространялся от чего именно. И как быть тогда? Остаться в Хабаровске? Выкинуть собственные мечты? Мирон явно такой выбор не одобрит. Поэтому Слава решил положиться на волю судьбы: пусть место его поступления решают баллы ЕГЭ и сумма, которую он сможет отложить на дальнейшую жизнь, подрабатывая в кофейне.        Вместо пожеланий доброго утра Мирон по-хозяйски обнял Карелина, притягивая того поближе к себе, заставляя юношу убрать телефон на прикроватную тумбочку. Фёдоров ласково оставил поцелуй на чужом затылке, сонно и лениво моргая. Выбираться из кровати не хотелось совершенно: зачем выползать в холод зимней улицы, если сейчас им тепло и уютно в кровати? В школу надо. Двоим причём. Одному провести семь уроков истории, другому отсидеть, как минимум, мучительную химию.        Мирон выучил Славино расписание. Наизусть. Он мог забыть, какой класс придёт к нему на историю, но всегда знал, в каком кабинете можно будет найти Карелина, если резко захочется его увидеть. Хотелось ли постоянно обитать рядом с ним? Очень. Делал ли это Мирон? Нет. Слишком уж ел страх, что кто-нибудь да догадается. А этого совсем не хотелось. Но Слава иногда сам заглядывал на переменах поболтать. Так делал не только он, но и ещё пара ребят из класса. Наверное, странным это никому не казалось. Многие ученики проводили перемены рядом с классным руководителем — для Мирона это было показателем, что для своих детей он становится не только историком, но и другом.        Слава, жмущийся ближе, несмотря на одеяло — одна из причин, почему Мирон мог назвать утро добрым. Он сам не особо понимал, как же так вышло, что наличие в жизни несуразного мальчонки с очень богатым внутренним миром и жизненным опытом стало чем-то не только само собой разумеющимся, но и крайне необходимым. Наверное, бороться с призраками прошлого было бы намного тяжелее, не будь Карелина под боком. Мирон понимал, что Слава не ориентир для корабля. Слава сам почти сбился с пути. Но если он наткнулся на него среди бурных вод и льдов, то уже не отпустит. Они не сами по себе, они рядом. И они вместе. Слава был причиной, из-за которой Мирон не забывал меняться. Стал хорошо есть, совсем не пил и забыл, что такое «разгульная жизнь».        С алкоголем, конечно, он завязал с началом учебного года. Неуважительно приходить к седьмому классу на урок, когда запах перегара сопровождает тебя шагов так на двадцать вперёд. Но бутылочка пива (может, несколько) была залогом хорошего вечера. Особенно, если болтать с Ваней по скайпу. Сейчас же Фёдоров забыл про любые виды алкоголя — как можно напиться, зная, что терпел Слава большую часть своей сознательной жизни? Это было бы бесчеловечно. Во время свиданий они иногда пили вино. Карелин смеялся, что у Мирона губы сразу становятся сладкими-сладкими. Как конфеты. А Фёдоров постоянно держал в голове, что лишнего пить не стоит.        Мирон не имел проблем с агрессией, но вот всякие не совсем разумные вещи вытворить мог. Потому что это смешно. Потому что прикольно на пьяную голову купить билеты и проснуться уже в другом городе. Потому что для его старой компании было в порядке вещей вытворить что-то до дикого стыдное, а потом вспоминать. Славе бы такое не понравилось. Рядом с ним Фёдоров понимал, что и ему такое не особо нужно, что ему такое совсем не нравится. Мирону нравилось обнимать своего родного человека, читать ему вслух и целовать. Слушать про то, как прошёл его день и помогать с домашкой. Постоянно объяснять, как делать тот или иной номер в бесконечных пробниках. Фёдоров наконец осознал, что дорос до чего-то серьёзного. Страшно только немного, что для Славы он просто один из этапов, один из уроков судьбы и жизни. Отпускать Карелина не хотелось не только из объятий, чтобы собраться на учебу и на работу, но и из жизни.        А Слава… Слава знал, что у него навсегда. Когда в каких-то фильмах главные герои говорили, что хотят быть с кем-то навечно, Карелин неловко думал, что с Мироном и вечности ему мало. Вечно — короткое слово. Он был готов начать с вечности, но чтобы это длилось намного дольше. На уроке в предновогодний день Фёдоров заявил: «Браки заключаются на небесах, я не дам отделаться от себя и на том свете». И Слава очень радовался такой позиции! Он уже видел Мирона в роли приведения, не подпускающего к Славе никого на метр. Бунтующий призрак со шваброй. Слава был бы в этом плане проще: если хотите, то подходите, но потом сами будете справляться с порчей. Где хотите её снимайте! Или можете просто держаться подальше от Мирона.        Собственничество — это их семейная черта. Даже у Шизи была дикая ревность хозяев! И только рискните не погладить, когда этот комочек радости приходил ластиться. И только рискните напомнить Мирону, что ему нужно вставать на работу. — Пора вставать, — Слава, наверное, был единственным, кому он прощал это ужасное словосочетание. И каким образом он остается таким работоспособным? — Точно? Мы и сегодня не можем прогулять? — грустно спрашивает Фёдоров, поглаживая носом чужое плечо. — Нельзя прогуливать собственную работу! — Мне можно всё.        Славу всегда умиляла и забавляла эта самооценка. На самом деле, поднять Мирона с кровати просто. Надо стащить с него одеяло. Конечно, тогда настанет следующее испытание: грустные и потерянные глаза, но если хочешь выдержать в отношениях с хитрым евреем — нужен иммунитет к подобным выходкам. Слава его приобрёл — Ну вставай, — просит Слава, стащив с Фёдорова одеяло. — Мне кажется, что ты всё на свете перепутал, — бурчит Мирон. — Здесь я строгий учитель, который смотрит на посещаемость, а ты одиннадцатиклассник, которому нужно быть немного раздолбаем. Иначе неправильно. — Моё раздолбайство сбежало с необходимостью первой работы, — делится Карелин. — Я слишком рано прочухал, что безответственность — это дорогое удовольствие. — Безответственность — это награда!        Конечно Славу умиляло происходящее. Но иногда приходилось из милого течения сворачивать в другое русло: на него Мирон лучше реагировал. — Если бы ты вставал с утра на тридцать минут раньше будильника, а не спустя тридцать после него мы бы начинали день с более приятного занятия, — заявил Карелин, поднимаясь с кровати: ну вот, Мирон вполне заинтересованно открыл глаз. — Вот такие условия и надо было сразу выдвигать, — заявил Фёдоров. Он сел на кровати, притягивая уже поднявшегося Славу к себе. В живот дышит. Целует. — Сколько времени со звонка будильника прошло? — Много, ещё немного времени в кровати, и ты даже кофе выпить не успеешь, — Слава немного лукавит: пробуждение сегодня пошло явно лучше, чем обычно. Мирон поднялся аж после нескольких фраз, а не долгих уговоров, что ходить на работу надо всегда, а не ждать особого желания.        Но Фёдоров это совершенно не слушает. Он падает на спину на кровать, утягивая Славу на себя следом, расцеловывая его лицо. Очаровательный. А как возмущается смешно, что они так везде опоздают! — Иногда стоит отдыхать, — сказал Мирон с крайне важным видом. — Тебе уж тем более. Сколько дней ты именно отдыхал за этот учебный год? — У нас всех есть обязанности, которые мы не можем проспать в кровати, — возмутился Слава, пытаясь выбраться из цепких объятий. — Глупости, — отмахивается Мирон. — Один раз в жизни можно проспать всё, что угодно. — Чтобы остаток жизни разгребать возникшие из-за этого проблемы?        Мирон тяжело вздыхает, разомкнув объятия, но Славу всё равно целует в висок. Карелин ласково касается чужих губ своими и все-таки поднимается с кровати, утягивая историка за собой. Тот послушно идёт следом на кухню, плюхаясь на стул, упираясь босой ступней в сидушку. Слава улыбается. Мирон был крайне домашним. Устало потирает пальцами глаза, пытаясь проснуться. Он сидит в одних боксерах, и Слава даже с какой-то жадностью рассматривает бледную кожу и складочки на ней. — А могли бы спокойно отдохнуть дома от всей этой школьной суеты, — бурчит Фёдоров, когда Слава подаёт ему кофе и целует в бритую макушку. — У нас ещё столько времени, — отзывается Карелин, касаясь тонкого плечика. — Ещё поваляемся с утра в кровати, целуясь. — Я ловлю тебя на слове, — кивает Мирон, делая небольшой глоток горячего кофе. — Спасибо.        Завтрак проходит с шутками. Совсем легко и незаметно. Только Слава отвлекается то на одеться, то на почистить зубы, то всё-таки отправить Фёдорова собираться. Тот был, конечно, ответственным человеком, но отдохнуть лишний раз любил. Слава не знал, кем тот работал до Хабаровска, но ему было крайне интересно, какая профессия может позволить не просыпаться на неё каждое утро. Мирон явно был не из тех, кто самостоятельно бы выдержал подъемы в раннее время на регулярной основе.        Из дома они выходят даже немного заранее. Мирон все ещё недовольно бурчал, что лишние восемь минут (а это почти десять!) они не провели вдвоём в постели. — Иногда мне кажется, что ты пенсионер, — вздыхает Слава. — Бурчишь и бурчишь. — Если я не буду бурчать, ты своей трудоспособностью всю работу в мире переделаешь, а поспать забудешь, — отзывается Мирон. — Я хочу с тобой до самой смерти, но давай ты не будешь героически приближать этот день. — Я просто стараюсь, — отзывается Карелин. — Если не я, то кто? — Ты. Но позже, — тихонько предлагает Мирон. — Не перегорев. И не пытаясь прыгнуть выше своей головы.        Мирон прислушивается. В подъезде тихо. Он тянется поближе, забираясь пальцами в волосы Славе, заглядывая в глаза, нагло отвлекая от закрытия двери. Мягкие прядки. А губы сладкие-сладкие. Податливые. Мирон целует, отрываясь быстро, носом тыкаясь в мягкую щёчку. У Фёдорова не хватало слов.        Мирон, на самом деле, обладал буквально потрясающей работоспособностью. И вставать в школу по утрам — это не проблема, это обязанность взрослого человека, получающего за это зарплату. Всё было логично. Но вот Славина потребность работать за троих его время от времени не то, чтобы буквально пугала, но настораживала однозначно. Мирон понимал, как сильно тот хотел вырваться из порочного круга своей жизни, но порой тот буквально забывал про необходимость жить вне учебы и работы в кофейне. Да, Мирон, конечно, выглядел последним лодырем и тунеядцем по сравнению с ответственным Славой. Но все его полные готовности «давай прогуляем» были маленькой ложью, которая могла бы помочь заставить Карелина отдохнуть хотя бы до смены в кофейне. — Ты сгоришь точно спичка, если не перестанешь работать с таким кпд, — ругается Мирон самым грустным голосом. Слава в физике разбирался, преподаватель его очень хвалил. Поэтому Фёдорову было стыдно время от времени использовать термины из этой области: мало ли облажается. А ведь это вполне вероятно! Мирон — гуманитарий до мозга костей. — Я прекрасно знаю, что ты не дашь мне сгореть, — уклончиво говорит Слава. — Ты всегда рядом. А ещё ты очень заботливый. — Было бы это так просто! Ты совершенно не отдыхаешь. Слава, ты даже на зимних каникулах не вылезал из пробников. — Мы ходили на каток… — Чтобы ты обратно с гордым видом плюхнулся за эту историю, — недовольно напоминает Мирон. — Будто ты в мои годы меньше торчал за учебниками.        Мирон в свои годы безбожно прогуливал школу, в которой его гнобили. Фёдоров в портфеле носил с собой книжки. И если он совершенно не чувствовал в себе сил терпеть нападки одноклассников, то уходил на пустырь, где читал. Много читал. Оттуда, в принципе, и появились многие его знания. Они не держались на прилежном изучении школьного материала. Все его знания об окружающем мире были вычитаны в книгах, которые Фёдоров читал из-за необходимости торчать где-то целый учебный день. Просто тогда книги казались ему лучше людей. Со временем мало чего поменялось. Единственные люди, которые были ему интереснее и приятнее литературы, — Слава и Ваня. На том, в принципе, список был закончен. — Сегодня вечером встречу тебя после работы, возьмём вино и обсудим мои школьные годы, — вздыхает Мирон. — И не только школьные. У нас есть очень много тем, которые нужно обсудить.        Слава кивает, наконец заканчивая ковыряться со старым замком съемной квартиры. Фёдоров начинает спускаться по лестнице вниз, отвлекаясь только на Карелина, осторожно касающегося его локтя. По юноше видно: он очень оценил жест. Слава понимал, что Мирону сложно копаться в своём прошлом и пускать туда людей. Но для Карелина тот был готов сделать исключение. Разве это не ценно? — Я обещаю, что отдохну на этих выходных, — почти шёпотом говорит он. — Проваляемся два дня в кровати и посмотрим фильмы, да? — Да, — с улыбкой отзывается Мирон.        Обнять очень хочется, но на лестнице делать это неудобно. Да и мало ли, соседи будут спускаться. Дома ещё наобнимаются. Времени у них вагон! У двери квартиры Карелина, Мирон замечает силуэт. Не дай бог всё снова закончится дракой! Швабра-то, как назло, стоит в ванной дома. Да и на лестничной клетке опасно: не дай боже кто-то из них неудачно слетит по лестнице вниз. Но Слава не напуган. Слава крайне ошарашен. — Мама, — одними губами произносит он, и Мирон не сразу понимает, что это значит. — Мама, — уже радостным криком повторяет он, сносясь по лестнице вниз, и налетая с объятиями на силуэт.        Да. Для мужчины силуэт был недостаточно крупным. Мирон просто из-за нервов не рассчитал сначала. Да и сумки у ног… это мама Карелина вернулась из больницы. Вот и всё. Finita la commedia. — Здравствуйте, — подаёт голос Мирон, на ватных ногах спускаясь по лестнице, когда Слава отлипает от матери с радостными объятиями. Нет, он совсем иначе представлял себе это знакомство! — Мам, это Мирон… Янович, — пауза выходит не такой уж и долгой. Пойдёт. — Он приютил меня, из-за того, что этот, — Слава кивнул на дверь квартиры, — разбушевался. Но мы это тебе попозже расскажем, хорошо? На уроки пора, — рассказывает Карелин, нервно поглядывая то на Мирона, то на руку, точно в поисках часов.        Мама Славы стоит в непередаваемом шоке от свалившейся на неё информации. Мирон тоже. Мирон всё вообще не так себе представлял.