на страницах истории Римской Империи;

       Империи, империи, империи. Троя, Помпей и Рим. Империи. В журнале вот подписано «Империя сумок». И тоже ведь империя! Мирон уверен, что владельца он явно найдёт в списке Форбс. У Фёдорова окно между уроками, и он буквально не знает, чем занять себя. Хоть головой об стол бейся, пытаясь то ли заткнуть, то ли угомонить разбушевавшиеся в голове мысли. Как отпустить Славу домой? Как не срехнуться в четырех стенах одному? Как спать спокойно, прокручивая в голове Карелинские ночные кошмары с поножовщиной? Как не бояться, что Слава там рядом с беспробудным алкоголиком, который без церемоний ударит его? А ещё ведь его мать… у женщины проблемы с сердцем! Боже, может, предложить и ей с ними пожить? Ну а что: они со Славой в спальне, а она на диване на кухне. Всё ради того, чтобы пьянь не беспокоила порядочных людей! Господи, да нет же, бред сивой кобылы. Нельзя так! Да и мучительно: вроде в одной кровати, а даже лишний раз не поцелуешься. А как делить кота?        Отпускать своего хвостатого ребёнка в квартиру с алкоголиком? А если он на него упадёт, запутавшись в ногах в пьяном угаре? Слава же не сможет постоянно следить за малышом! Надо будет с Карелиным обсудить, где Шизе будет лучше. Мирон уверен, что котёнку (и, чего греха таить, его стариковскому сердцу) будет спокойнее, не переезжай котёнок в квартиру этажом ниже. А если у мамы Славы есть аллергия? Черт! Он даже не спросил её имя… — Вы чего подвисли, Мирон Янович? — знакомый голос вырвал историка из пленительных мыслей. — Загляделись на журнал? — с шутливой ревностью интересуется Слава, убеждаясь, что в кабинете только они вдвоём. — Прикрой дверь, пожалуйста, — просит Фёдоров, игнорируя шутки.        Слава вздрагивает. Дело точно не к добру! А он тут ещё и не о самой приятной теме пришёл говорить. Как бы им не поругаться в школе… Слава знал, что Мирон никогда не повышал голос, но злым он его точно видеть не хотел. Карелин послушно закрывает дверь в кабинет, проворачивая ключ, оставленный преподавателем в замочной скважине. — Что случилось? — тихонько спрашивает Слава подходя ближе, но, не услышав ответа, не сдаётся. — Мир?        Мир! Мирону безумно нравилось, когда Слава так к нему обращался. Мир. Будто он больше, чем человек. Хотя… это ведь неправда. Так, небольшой самообман, спонсированный любовью Карелина. Единственной любовью, от которой Фёдорова не тошнило.        На самом деле, сам Мирон не собирался поднимать в школе какие-либо важные темы для разговора. Я люблю тебя. Может, останешься? Давай скажем, что я взял тебя в задолжники и отдам только после блестящей сдачи экзаменов? Но Фёдоров героически проглатывает каждую из несказанных фраз, опуская глаза в пол. Как же хочется просто остаться сегодня со Славой в кровати с утра. Лениво целовать его. Точно незнание о возвращении мамы из больницы, могло бы это всё оставить! — Как хоть твою маму зовут? — спрашивает практически шёпотом Мирон, точно даже у стен есть уши. — А ты решил заочно познакомиться с моими родителями? — смеётся Слава, но быстро осекает себя, прикусывая губу: Мирону не до шуток. — Светлана Аркадьевна. — Светлана Аркадьевна, я люблю Вашего сына, и никуда его не пущу, и не отдам, даже если Вы отхуячите меня сковородкой. Как тебе? — с нервным смешком спрашивает Фёдоров.        Мирон не знает, что делать и как поступать. Его «отношения» до Славы подразумевали под собой постель и разъехаться. Если есть желание, можешь остаться до утра, но никак не на всю жизнь. А кривые попытки в отношения более-менее человеческие никогда не доводили до знакомства с родителями. Они вообще не приводили ни к чему. А что теперь?        Теперь он стоит напротив юноши, с матерью которого хочется познакомиться. Конечно, узнать им друг друга придётся — родительские собрания никто не отменял. Но что-то внутри буквально требует показать ей другое качество в жизни её сына. Что он любит Славу, что спасёт его от всех бед. Господи, да он ведёт себя, как самый тупой герой подросткового сериала о любви! Но это было правдой — Мирон однажды не спасовал уронить стол на обидчика Славы (родственные связи между алкоголиком и Карелиным до сих пор не хотелось проводить), не спасовал бы и в дальнейшем. Может, конечно, стол и не всегда под рукой (да и швабра тоже), но за любовь получать по лицу — не стыдно. — Интересно и со вкусом, но явно не для первого знакомства, в нашем-то положении, — кивает Слава. — Я тебя тоже, кстати. Но только не зазнавайся, — тепло улыбается он, подходя поближе к Фёдорову. — Мы ей расскажем. Но потом. У неё сердце. — Но я не хочу, чтобы ты уходил, — Мирон знает, что звучит как наивный и капризный ребёнок, у которого отняли конфету. Но у него правда отняли то, что делало его дни лучше! У него отняли человека, ради которого он хотел исправиться. Разве не ради этого он приехал в эту дыру? — Мирон, даже если мама скажет, чтобы я оставался с тобой и спокойно готовился к экзаменам, пусть она так и не скажет, то я бы всё равно ушёл домой, — немного неловко признаётся Слава, опуская глаза на поношенные кеды. — Она будет с ним один на один, понимаешь? Я не хочу этого. Я не могу оставить её там. — Но быть с ним — её выбор, — Мирон упёрто пытается смягчить решение Славы. Он же не может просидеть всю жизнь с мамой, забыть про поступление в Питер из-за вечно пьяного идиота? — А быть со мной — твой выбор, — парирует Карелин. — Мы вместе. И я люблю тебя, — успокаивающе говорит Слава, забирая руку Мирона в свою. — То, что я вернусь домой, не разрушит наши отношения. Мы будем просто поменьше видеться. — Где моё место в твоём забитом графике? — нервно спрашивает Мирон. — Куда влезут наши встречи? В последнее время ты вообще не отрываешься от пробников. Когда ты не решаешь, ты делаешь домашку или находишься в школе. Когда и это тебя не занимает, то у тебя смена в кофейне. Когда жить? — Жизнь — это не только развлечения, жизнь — это ещё море ответственности и обязанностей, — довольно холодно отзывается Слава. — Нельзя всю жизнь просто маяться дурью.        Мирон бы сейчас сказал! Он бы много сейчас чего сказал, они бы даже поругались. Но его отвлекает стук в кабинет. Кого там ещё принесло? Настойчивый же! Не уходит. Фёдоров скользит между рядов к двери, открывая её. На пороге стоит завуч. Мирон так и не вспомнил его имени, какая жалость. Неинтересный. Пустой. Разговор со Славой заботил его сейчас куда больше работы, но проигнорировать начальство — верх неуважения. — Вы что-то хотели? — сразу спрашивает Фёдоров: лучшая защита — это нападение. — У меня разговор с учеником тет-а-тет. — О чем Вам говорить с учеником тет-а-тет? — Если вспомните один из инцидентов на родительском собрании, то поймёте, что мне есть о чем с ним говорить без любопытных ушей одноклассников, — уверенно говорит Мирон, разглядывая фигурку завуча. — Так что Вы хотели? — Директор просил Вас зайти к нему. — Сейчас? — На большой перемене. — Хорошо, спасибо, — кивает Мирон. — Позволите? Я хотел бы закончить этот разговор до начала урока.        Не дожидаясь ответа, Фёдоров захлопывает дверь перед носом завуча. Но тот и не против. Ему самому, видно, не особо хотелось беседовать с Мироном. — Перед моей сменой в кофейне зайдём к тебе? А после неё.. у нас планировалось кое-что. — А что ты скажешь матери? — Что погуляю с друзьями после работы, всё в порядке, я не маленький мальчик, — кивает Слава. — Если что-то случится в квартире… я всё равно услышу. — И я услышу, — кивает Мирон. — Я не собираюсь оставлять тебя наедине с твоими кошмарами. В любую минуту я спущусь, чтобы снова организовать свидание дебоширу и швабре, — ласково посмеивается Фёдоров. Слава улыбается. Как многого стоит эта улыбка!        Буквально забывается и неприятная физиономия завуча, и необходимость идти к директору на следующей перемене. Только одно в голове застывает надолго: Слава уйдёт. Карелин соберёт свои вещи и вернётся на этаж ниже, к Мироновскому соседу-дебоширу. И ничего его не удержит. Совсем ничего. И обсуждать это: только найти больше поводов поругаться. А им сейчас совершенно не это нужно. В кризисном состоянии пары ведь вместе должны быть против проблемы, а не против друг друга. Человек, игнорирующий любовь своего партнера, теряет самый главный источник сил, данный ему судьбой. А Мирон совершенно не готов терять свою тихую гавань.        А Слава… Слава боится. Не только за маму, но и потерять всё, что он приобрёл рядом с Фёдоровым. Ему ведь почти не снились кошмары! Он стал высыпаться, не поднимался из-за каждого шороха. Но он больше, чем влюблённый подросток. У него есть долг, у него есть мама и у него жизнь за пределами этой любви. Слава безумно сильно боится потерять Мирона, потому что любит его. Только Мирон страшится ухода Славы намного больше. Ведь Фёдоров умудрился сделать из Карелина свой спасательный круг.        Мирон долго убеждал себя, что это не так. Что Слава не то, за что он хватается, забывая прошлое и отмаливая прошлые грешки. Мирон совершенно потерялся в жизни, потерялся в себе, и Слава стал элементарным «как надо». Надо работать, надо строить крепкие и здоровые отношения, надо быть стабильным, простым и интересным. Карелин прекрасно сдерживал от покупки билетов обратно в Питер, ведь Мирон привык следовать девизу, буквально высеченным тату-мастером на его руке: «do what thou wilt». Делай, что изволишь. А желала его неспокойная душенька веселья и азарта, громких криков и знатных попоек. Для Мирона всю жизнь были страшнее казни и плах цепи, что все называли «любовью». Но он сам себя приковал к Карелину, к его голубо-серым глазам и порой грязным шуточкам. Фёдоров не отрицает: он делает это, потому что любит. Но у него ощущение, точно его нутро неспособно любить. Точно каждая клеточка отвергает её, оставляя лишь зияющие дыры, как будто Слава не любил его, а прожигал окурком узоры на коже.        Мирон глубоко вздыхает. Почему ощущение, что он не умеет любить, появилось именно в ту минуту, когда есть огромная возможность потерять Славу? Когда тот может просто перестать отвечать на сообщения, а на разговоре в классе закричать, что есть мочи, что старый дурак просто домогается его? Совсем не похоже на Славу, но испуганный разлукой мозг выдаёт только такие картинки.        Его психика изо всех сил защищается, пряча страх расставания. Мозг умело врет, подделывая вещдоки. Мирон помнит, как сильно любил Славу ещё вчера утром. Сейчас, когда появился страх потерять его, когда что-то может убить его, запихнуть заживо в могилу, мозг, пытаясь спастись, убеждает каждый орган, что любовь — это несуществующий вымысел. И он не умеет привязываться. Что уж там говорить о настолько светлых чувствах.        На самом деле, Мирону больше нравилось любить Славу, чем бояться потерять его. Сейчас надо просто сказать: «Спасай меня». И они проведут вечер вместе, они будут обнимать друг друга и целовать, боясь спугнуть момент слишком громким вздохом. Но врожденная гордость заклеивает рот изолентой. Когда он не справлялся со всеми тяготами самостоятельно? — Тебе пора на урок, Слав, — с натянутой улыбкой заявляет Фёдоров. — Если что, иди сразу домой, ну, на четвёртый этаж, — пытается понятнее объяснить Мирон, не рискуя вслух называть их квартиру своей в попытках объяснить. — Соберём твои вещи. — Я рад, что мы не поссорились из-за этого, — отзывается Слава. — Мне безумно важна твоя поддержка и принятие моего выбора, правда. Ведь это всё не отменит того, что я очень сильно люблю тебя. — Не в школе, Слав, — перебивает Мирон. — Давай такие вещи обсуждать не в школе, — добавляет он с самой очаровательной улыбкой. В юности он так улыбался продавщице в ближайшем алкомаркете. Она говорила, что он прирождённый подхалим. Мирон, в принципе, не был расстроен из-за таких характеристик. — До истории, Мирон Янович, — с улыбкой кивает Слава, покидая кабинет.        Пора бы привыкать видеть Славу уходящим. Вот-вот ведь предстоит увидеть, как он соберёт все вещи и покинет порог их квартиры. До самого поступления в Питер. А дальше… что?        Урок у семиклассников протекает быстро и незаметно. Северная война! Конечно, мальчишки в восторге от сражений и не создают шум. Девочки просто стесняются. Но некоторым из них определённо нравится слушать рассказы историка о происходящем давным-давно на страницах их Величайшей истории. 1721 год — завершение Северной войны. Сколько она продлилась? Правильно, 21 год. А что ещё произошло в 1721 году? Россия получила статус Империи.        Мирон почти выругался. И тут эти империи. Фёдорова от них уже откровенно тошнит. Ну же, что такое империя, Янович? Ответь себе наконец, и дышать легче станет. Но пока этот вопрос всё чаще давил на его сознание. Он сильнее вцепился в маленький кусочек мела, выводя на доске новое событие. Тот с противным скрежетом поцарапал тошнотворную зелёную поверхность доски. Вблизи напоминает трясину. Ровно такую же, которую перемешивали с костями, дабы построить Санкт-Петербург. Ровно такую же, какой являлся сам Питер.        Мирон не сразу понимает, что прозвенел звонок. Он откладывает мел, отряхивает руки и разворачивается к классу. — Все свободны, мы продолжим с вами на следующем уроке. Желающие могут сделать сообщение по одной из ключевых битв Северной Войны. Только, пожалуйста, не повторяйтесь, — говорит он классу, и дети поспешно собирают в рюкзаки все твои вещи. Наверное, спешат в столовую кушать.        Мирон тоже спешит. Ему надо к директору. Не особо хотелось видеть очередную недовольную физиономию начальства, которое, наверное, с большим удовольствием уплетало бы сахарные язычки с абрикосовым повидлом дома перед телевизором, чем получало бы деньги за игнорирование визгов детей в коридорах. Но без денег никакую сдобу не купишь, так что директора все ещё можно найти в кабинете с пафосной золотой табличкой на чёрной двери. Мирон быстро читает строгий шрифт: «Сазонов Юрий Павлович». Значит, Юрий Павлович. Осталось вспомнить, как зовут завуча. И хотя бы часть учителей его класса! Вот Шмуль он запомнил. Агату Владимировну, конечно, не забудешь, даже если постараешься. Железная леди, которая совершенно не сдаётся и отказывается ученикам из гуманитарной группы ниже четвёрок в аттестаты по химии не ставить! А им-то нужны эти реакции? Только аттестаты портить. У Мирона ж семнадцать талантливых гуманитариев в группе! Не всему классу суждено химию понимать! У него вон, Маринка, отличница круглая. А из-за Шмуль, скорее всего, красного аттестата не будет (как и медали): четвёрка по химии выходит. Всё, иначе никак. Всё последним полугодием и решится. — Здравствуйте, Юрий Павлович, — произносит Мирон, заглядывая наполовину в кабинет. — Мне сказали, вы меня хотите видеть. Можно войти? — Проходите, Мирон Янович, — кивает директор, не поднимаясь со стула.        Мирон в кабинет проходит, присаживаясь на стул перед директором. Летом он сидел так же, когда проходил собеседование на учителя истории. Как же ему помогла эта корочка Оксфордская! Да и в принципе тяга к знаниям. Он ж жутким ботаником был до тусовок. Почти никаких знаний не пропил! — Хвалить Вас хочу, — заявляет директор. — Перед Новым Годом проводили голосование среди детей и родителей «Лучший учитель». Вы однозначный победитель. И как это Вам удаётся? — О.. правда? — переспрашивает Мирон. — Мне приятно, спасибо. Очень ценное звание. Да я просто… истории их учу. В принципе, ничего такого. — И даже не испугаетесь внезапной проверки? — спрашивает Юрий Павлович, точно стараясь Мирона подловить на чем-то. — Нет, — покачивает головой Мирон. — Мои дети учат весь обязательный материал, они прекрасно знают программу. Им интересно, — добавляет Фёдоров. — Вспомните результаты пробников по истории! Большинство набрало больше восмидесяти пяти баллов. Нет никого ниже семидесяти. А Карелин? Он набрал сто! И это было независимое тестирование.        Вот за Славу он искренне гордился. Максимум за итоговое сочинение, максимум на пробнике по истории, прекрасный результат по русскому языку! Других независимых тестирований в школе не проводили, но Мирон был уверен, что Слава со своим упорством всё прекрасно сдаст. И поступит в Питер! — По поводу Карелина к Вам отдельная благодарность, — заявляет директор. — Мальчик был буквально неуправляемым, но оно и стало понятным: гены. Но с Вашим классным руководством буквально весь класс расцвёл! Даже не только Слава.        Мирону ой как не нравились эти хвалебные оды! Что-то за ними точно стояло. Понять бы что… Как жаль, что Фёдоров не умел читать чужие мысли. Такая супер-способность сейчас бы ему совершенно не помешала. — Я рад, что стал для них другом, — с улыбкой отозвался Мирон. — Вы меня только похвалить позвали? Или? Перемена-то уже заканчивается. У меня с одиннадцатым классом последний урок. Нехорошо задерживаться. — Конечно же, нет, — кивает директор, подтверждая опасения Мирона.        «Ну и что ты хочешь, старый хрыч?», — думает Фёдоров, терпеливо выжидая того, о чем заговорит Сазонов. — Я насчёт Славы, — медленно говорит тот. — Может быть, Вы, как и я, считаете, что лучше изолировать его от неблагоприятной среды?        Мирона как током прошибает. Скажи: «да». И Слава никуда не денется! Его отца заберут, мама будет в безопасности, Карелин будет меньше нервничать за семью и чаще бывать с ним. Надо просто согласиться со старым хрычом и написать соответствующие характеристики!        Дверь кабинета отворяется до того, как Мирон успел открыть рот. Наверное, оно и к лучшему. — В столовой драка! Одиннадцатиклассники устроили, — кричит маленькая испуганная девочка. На белую блузку она, видно, от страха пролила вишневый компот. Или кто-то из старших постарался.        Директор, кажется, собрался учить испуганного ребёнка стучаться и здороваться. Мирону это уже совершенно не важно, ему немедленно нужно в столовую. Что-то подсказывало, что его сорванцы из 11 «Б» имели к этому самое прямое отношение.        В столовую он буквально залетел. Даже не забежал или зашёл. И из соседней двери послышался стук каблуков Шмуль. И по сравнению с ней, зашедшей сюда грозным коршуном, Мирон скорее напоминал злого голубя. — Отставить драку, — погромче заявил он, не горя желанием вмешиваться в потасовку собственных учеников.        Сотрудники столовой почему-то не спешили остановить этот беспредел. Женщины, кажется, просто ждали появления кого-то вроде Агаты Владимировны. До Мирона только дошло — она ведь классный руководитель то ли пятого, то ли шестого класса. Наверное, его сорванцы не только соком на девочку попали. Вот её ребятишки и побежали жаловаться. А леди вроде Шмуль за своих деток откусывали головы мгновенно. — Вам тестостерон в головы ударил? — недовольно выясняет Мирон, пролезая между разбушевавшихся одиннадцатиклассников. — На фоне ЕГЭ мозги спеклись? Вернули противостояние «Ашэк» и «Бэшек» или что? — Да там… в девчонке дело, — неуверенно начинает юноша из «А» класса. Мирон его плохо помнил. — И в Вас, Мирон Янович, — немного неловко добавляет Слава.        Фёдоров ни на первого, ни на второго смотреть на может. На лица эти побитые. Устроили детский сад! Только малышню, нервно путающуюся муравьями под ногами, испугали. — А я как повлиял на вашу дуэль? Жду объяснительные в конце дня. От двоих, — устало заявляет Мирон, потирая рёбрами ладони переносицу. — Если хоть что-то не совпадёт, будете не со мной общаться, а с директором. Слава, передай группе, что я задержусь. Делайте пока вторую часть двадцать седьмого варианта. У всех соберу и проверю.        Мирон потом обсудит эту драку с Карелиным. Укол ревности из-за «в девчонке дело» прошёл рекордно быстро. Уж в чистоте Славиных чувств и его безоговорочной верности Мирон не сомневался. Как и в чисто голубой ориентации: Слава-то ему, краснея, признался, что и к девчонкам его так никогда не тянуло, как к Яновичу. Да и девственником он до Мирона был. Фёдорова тогда даже кольнуло как-то, что первый раз Славы был таким смазанным и не романтичным. Но что уж о сделанном думать, верно?        Мирон поспешно вернулся в кабинет директора. Тот уже отпустил напуганного ребёнка, но сам только-только соизволил поднять из-за своего стола. Вот же старый индюк! — Кто там подрался? — Карелин и… и ещё какой-то молодой человек. Из 11 «А». Я не вспомню имени, — немного виновато выдает Фёдоров. — В конце дня принесут мне объяснительные. Тогда и скажу. — Как Вы можете заметить, драки — это семейная черта Карелиных. Надеюсь, это только подкрепит мои слова о необходимости изолировать Славу от такого живого примера, как его родитель.        Но Мирона это убедило совсем в другом. Слава буквально дерётся за него. А что сам Фёдоров? Готов дать какие-то там характеристики, чтобы лишить Карелина полноценной семьи? У его матери проблемы с сердцем, подобные разбирательства буквально сведут её в могилу. Да и Слава упоминал, что любит она этого алкоголика. Любовью шутит сатана, но не Мирону лезть в чужие чувства. Сам-то он тоже отличился: и его богатое прошлое, и его нетрадиционные отношения с собственным учеником! И разве Карелин скажет «спасибо» за такой исход? Да он его возненавидит! Сам Мирон себя возненавидит после такого. — Слава хороший юноша с прекрасным потенциалом, который он только-только стал всем демонстрировать, — начинает Мирон. — У него хорошие результаты. Мне кажется, подобные разбирательства только лишь навредят его хрупкому миру и внутреннему спокойствию. Более того, даже в школе он начнёт видеть не учителей, а предателей, которым совершенно нельзя доверять. — Но мы же постараемся добиться лучших условий для него. — Я против, — яснее выражает свою позицию Фёдоров. — Я не буду писать никаких отрицательных характеристик, — добавляет он. — Я даже готов напрочь забыть инцидент на родительском собрании, если это поможет Славе доучиться без каких-либо проблем в семье, созданных вашими заботливыми руками, Юрий Павлович. — Вы-то забудете, но есть ведь я, Иосиф Григорьевич и мамы его одноклассников, ставшие свидетелями этого вопиющего события! — Они ведь никуда не пойдут без вашей милейшей просьбы, — слабо улыбается Мирон. — И что нужно, дабы Слава спокойно учился и не думал, что его могут изолировать от собственной семьи? Что мне нужно сделать, чтобы вы забыли о случившемся сегодня и ранее?        Сейчас Мирон чувствовал себя в самом уязвлённом положении. Тогда он был на коне: во всем виноват директор и администрация, тогда он совсем не думал, как на Славе отразится отец, загремевший в отрезвитель. Сейчас ему было что терять и за что бороться. Как бы не было парадоксально, если человеку есть, что терять, то он изначально в более плохом положении чем тот, кому в борьбе уже терять нечего. — И как же далеко Вы готовы пойти ради спокойствия Карелина? — Не сомневайтесь, сделаю всё возможное, — категорично отрезает Мирон. — Даже на… — директор начал что-то писать карандашом на маленькой бумажке. Единица. Пять ноликов, — такую мелочь?        Так вот оно что! Мироновская готовность оплатить весь ущерб от драки с алкоголиком в его кабинете и спокойная реакция на сильное урезание зарплаты побудило в директоре просто алчные цели? Юрий Павлович понял, что у Фёдорова есть деньги и решил поживиться? А готовность Мирона бороться за Славину спокойную жизнь просто стала поводом для осуществления мерзкого плана? Вот же старая облезлая крыса! — Даже на такую мелочь, — с улыбкой кивает Мирон. — Солидная сумма, не находите? — Но она Вас нисколько не смутила, — замечает директор.        Конечно, не смутила! Это даже не половина того, что было в запасах Мирона на чёрный день. Но было как-то обидно понимать, что спокойствие Славы оценили в жалкие сто тысяч. Его мальчик был бесценным. — Я просто не хочу, чтобы кто-то из моего класса получил такие проблемы, которые прибьют его на месте, когда он только-только стал раскрываться и показывать свои таланты. Будет всё, Юрий Павлович.        Мирон просто не мог допустить, чтобы Слава (его Слава, между прочим) так сильно пострадал из-за какого-то самодовольного индюка! Фёдоров обещал себе и обещал Карелину, что спасёт его от любых возможных бед. Правда, Славе совсем не стоит знать, что некоторые проблемы Мирон решал, вытаскивая красные купюры из своего кармана. Злиться будет юноша, если это всплывет. Но историк сомневался, что это резко станет интересом для кого-то третьего лица: директор вполне мог получить по шапке за взятку. А такие, как он, не любили получать по заслугам. — Вы просто потрясающий педагог, Мирон Янович! Славе с вами безумно повезло, — отчеканивает директор с довольным видом. — Вы можете идти. — Спасибо.        Мирон покидает кабинет, но он не идёт на урок. Он сворачивает в небольшой кабинет, недалеко от учительской, где учителя пили чай, кушали или скрывались от назойливых учеников. Ему срочно надо было выпить воды и успокоиться, иначе накричит на первого, кто его взбесит. Первая кружка. Вторая. Водка бы исправила положение дел лучше, но нельзя, поэтому Мирон залпом осушает третью кружку воды. — Тяжёлый день, Мирон Янович? — спрашивает строгий голос.        «Ну только этой мегеры мне не хватало», — ругается про себя Мирон, прекрасно понимая, что следом за ним в этом кабинете появилась Агата Владимировна. — Вроде того, — отзывается он под стук чужих каблучков. И как она ещё не устала на них ходить? — У меня инфаркт будет от этих одиннадцатиклассников, — жалуется он, пытаясь разрядить повисшую в воздухе свинцом тишину. — О, поверьте, Ваши ещё спокойные. Такие выпуски переживали. Драка в столовой — не самое ужасное, что видели стены этой школы, — посмеивается женщина, забирая из контейнера бутерброд. Мирону казалось, что кобры поедают змей, поэтому увидеть Шмуль с колбасой и хлебом было, как минимум, неожиданно. — И что же самое ужасное здесь было? — Фёдорову не особо хотелось с ней разговаривать, но идти на урок ему не хотелось ещё больше. Там Слава. А ему до сих пор сложно смириться и совладать с собой. Да и обидно было: взял и ввязался в драку! А Мирон так долго помогал ему репутацию хорошую выстраивать. А тут… эх. — Взорвали мой кабинет в отместку за оценки, выставленные в аттестат, — рассказывает Шмуль. — Ну, не сильно, понятное дело. Смешали, ждали реакцию. Из-за богатых родителей это всё замяли.        Мирону даже жалко как-то Агату Владимировну. Уж что-что, а к кабинету он успел привязаться меньше, чем за год работы в школе. Что же она испытала, когда ей так решили отомстить? А если бы несчастный случай, и она бы успела зайти в кабинет до реакции? Нет, уже слишком. Нельзя так мстить из-за собственных неудач. — Я тогда ещё молодой была совсем, зелёной, — делится она, нервно подергивая ткань на своих темно-темно фиолетовых брюках. — Из ВУЗа сразу в школу, знаете, сколько радости? И родители гордятся, дочь стала Педагогом, аж с большой буквы. Химик! Для них, выращенных в Советском Союзе, это был статус. — А сейчас разве не статус? — Сейчас? Да какой это статус, — отмахивается Шмуль. — Сейчас скажешь, что «педагог», так сразу и засмеют, — говорит та. — Дети кричат «злая училка идёт». Никакого уважения. — Может, стоит быть к ним добрее и терпимее? Тогда и уважать будут, — предлагает Мирон: авось на Славе сработает её доброта и терпимость! — Я хочу дисциплины и оценок, показывающих реальные знания, — за чёрной оправой её очков Мирон разглядел морщинки. — Если я буду добрее — они меня засмеют. Всё спишут. Разве, это выход? — Ну тут вариантов не особо много, конечно, — пожимает плечами Мирон. Он в психологи не нанимался, его бы проблемы кто послушал и объяснил, где проебался. — А у меня всегда не особо много вариантов было, — смеётся Агата Владимировна. — Семейная исторически-сложившаяся традиция.        Мирон смотрит на неё непонимающе. Вроде бы сейчас химичка решила пошутить на какую-то историческую тему, но он ничего не понял! Может, слишком устал? — Эх, а ещё историк, — вздыхает Агата Владимировна. — Фамилию мою вспомните.        Шмуль. Ну и что? Что с ней не так? А потом, внимательно вглядевшись в усталое лицо, понял. Еврейка она! Ну конечно. Фамилия Шмуль от еврейского имени! «Бог услышал»! Мирону почти мгновенно стало стыдно за то, что сразу не понял. И фамилия, и черты лица.        А евреям вообще всегда плохо приходилось. Это правда исторически сложилось. — Да я дважды облажался, — слабо улыбается он. — Я ведь тоже еврей. — А это я давно поняла, — отзывается она, сразу отвечая на вопрос, оставленный вопросительным взглядом Мирона, — у Вас нос говорящий. Выдаёт с потрохами.        Мирон согласно кивает: уж в способностях носа выдать его национальность с потрохами он не сомневался. — А что Вас толкает так за знания по химии бороться? Не сочтите за грубость, но у меня большая часть класса — гуманитарии, и для них химия почти синонимична алхимии. Да и для меня тоже. В мои годы мне мою пятерку по химии натянули с тройки, с тихим «чтобы глаза мои больше тебя не видели», — рассказывает Мирон.        Ему казалось, что раз Шмуль разоткровенничалась, то её так будет намного проще убедить в необходимости выставить оценки немного выше, чем они есть на самом деле. Хотя бы парочке отличников! И Славе. Вот Карелину точно нужна будет четвёрка по химии в аттестате, как билет в новую и вполне себе счастливую жизнь. — А как за них не бороться? — непонимающе спрашивает Шмуль. — Это моё детище. Почти как Империя, если Вам так проще понять, — рассказывает она. — Как только правитель переставал требовать от своего удела максимум, как только всё превращалось в «и так сойдёт», а участники этого механизма переставали работать на благосостояние системы… всё рушилось. Вот и с химией у меня так же, как у них с Империями.        Мирона как током прошибло! Точно Бог услышал его постоянные вопросы о том, что же такое «империя». И решил в лице Агаты Владимировны поделиться с Фёдоровым страшной тайной. А Мирону теперь срочно нужно рассказать это Карелину! Немного в отредактированном варианте. Без всякой там химии.        Так вот, что такое «империя».