Кто ты, Питер Паркер?

      Зимний Нью-Йорк засыпан кристаллами облаков. Крошечные небоскрёбы тонут в снегу. А может, это ты великан, Питер Паркер?       Он не знает, раскинул руки, лежит на спине и смотрит в блестящее низкое небо. Игрушечное. Оболочка шара, встряхни его — полетят блёстки. Иллюзорная зима, твёрдый снег, каждая частичка впивается в избитое и израненное тело. Где-то далеко слышен шум поезда, а больше ничего. Тишина, окутанная мороком. Крайслер-Билдинг с нарисованными окошками прямо около локтя. Питер тянет руку и проводит пальцем по шпилю. Совсем не острый. Иллюзия пугающе реальна, чутьё, или как его шутливо зовёт тётя, «чуйка», не работает. Если нет никакой разницы, и вся вселенная — голограмма, не лучше ли будет в ней остаться? Что ни делается — всё к худшему. Если не будет Человека-Паука, то и с друзьями ничего не должно случиться, ведь так? Если уж мистер Старк не выдержал, то кто вправе требовать, чтобы справлялся он, Питер Паркер? Именно Питер Паркер, вовсе не Человек-Паук. Мистерио — это для кого-то вроде Стрэнджа или Халка, а не для Дружелюбного Соседа.       — Ты сдался, Питер?       Такой знакомый голос. Родной почти. Похож на дядин… нет.       — Тони… то есть, мистер Старк! — Питер приподнимается на локтях и всматривается в игрушечные небоскрёбы.       — Именно, — Тони опирается на башню Уолл-Стрит, что меньше всех утоплена в ненастоящем снегу. — Вставай.       Протягивает руку, на которой часы, прячущие в себе перчатку Железного Человека. Питер знает, что сейчас услышит смех Мистерио, его очередная иллюзия прервётся, запустится другой кошмар. Медлит.       — Ну же, парень, — Тони повышает голос.       Питер садится. Дотронуться до Старка. Хотя бы так, пусть на мгновение, ощутить прикосновение… отца? Нет. Больше чем…       Тёплая. Питер сжимает руку Тони, чувствует кончиками пальцев шершавую кожу. Костюм «Ночной мартышки» ещё на нём, это только кажется, что обычный. Разве иллюзия может иметь столько уровней? Сон внутри сна и грёзы внутри кошмара? Пусть так.       — Пойдём? — робко спрашивает Питер.       — Мы уже пришли, — Тони улыбается.       Нехорошо улыбается. Так, как никогда не делал при жизни. Точно. Тони Старк — мёртв, погиб в битве с Таносом, это всё проделки Бека. Это он улыбается. Он.       — Какая разница? — спрашивает фантом.       И Питер задумывается. Комкает ладонью снег, тот неожиданно твёрдый и не слипается. Пускай этот уютный мир внутри стеклянного шарика не настоящий. Никто ничего и не узнает, не сможет сделать постыдных фото. Можно забыть об Эм-Джей, о том, что такие чувства нужно скрывать… обо всём…       Стянув маску, Питер вешает её на шпиль небоскрёба, как приспущенный в знак капитуляции флаг. Встаёт, разминает плечи. Тони обнимает сам, по-отечески, как будто вновь хочет лишь открыть дверцу автомобиля. Колет щетиной. Дышит в шею. Его сердце бьётся совсем рядом. Размеренно и гулко, не в такт с сердцем Питера, заходящимся истерикой. Один раз и не по-настоящему. Всего один раз…       Чуть отстранившись, Питер закрывает глаза. Темно. И так иллюзия не рассеется. Губы Тони неожиданно мягкие, язык горячий. Первый поцелуй? Не считается, когда это происходит только в голове, ведь так? Никто не властен над своим воображением. Или чужими иллюзиями?       — Повернись, парень, — тихо шепчет Тони голосом Квентина Бека. — Так тебе будет удобнее, это займёт некоторое время.       Питер слушается быстрее, чем пытается осознать. Старк — или Мистерио? — толкает в плечо сзади, ещё, так, что приходится опереться об очередную башню. Под пальцами много мелких окон, уступ и линии. Эмпайр-Стейт. Высоченный символ Нью-Йорка не выше головы. Твёрдый, но не бетонный. Может, керамика?       — Твёрдый? — подсознание Питера разговаривает с ним уже голосом Тони. — Да, есть такое, парень. Но ты не замёрзнешь.       Питер распахивает глаза. Костюм исчез, теперь посередине заснеженного города только простой человек, не герой. Нагой, как Адам, который вот-вот поддастся искушению. Что бы делало добро, если бы не существовало зла?       Старк обнимает сзади. Раздет по пояс. Скользит по коже ладонями, по груди, животу, ниже… сжимает член. Уверенно, привычно, как сам Питер не умеет. Не так ставит руку, не здесь прижимает… всё делает неправильно, но… Питер судорожно выдыхает. Воздух в зимнем шарике пахнет пластиком и машинным маслом. Тони целует в шею, около уха, почти кусает. Всё становится неважным.       Питер смотрит вверх, плотно сжав губы. Это транс. Гипноз. Мистерио что-то добавил в воздух, или смоделировал голос, или просто угадал… И он, именно он прижимается, дышит в плечо, стискивает до боли член, а ещё… Питер вцепляется в небоскрёб, потому что ноги дрожат. Постыдно и больно, чувствовать там, в анусе…       — Тихо, расслабься, парень, — голос Тони успокаивает. — Всего лишь пальцы. Я не планирую отбирать твою «невинность».       — А что ты делаешь, что? — голос Питера срывается на умоляющий писк, а затем хрип.       — Осуществляю твои желания, разве нет? Можешь убеждать себя, что ты абсолютно нормальный парень, что любишь Мэри, но не меня обманывай, хорошо? Не волнуйся, это ничего не изменит. Ты уже поддался.       В стеклянном небе смутные отражения. А за ними, выше, тьма и редкие вспышки. Что там? Солнечные лучи? Звёзды? Или выстрелы дронов? Это всё так мелко и несущественно, пока в голове звеняще-тихо, без мыслей, а все чувства сгустились в одно, в жар там, под пальцами Старка. Питеру страшно посмотреть вниз, он до боли стискивает уступ Эмпайр-Стейт. Если есть эта боль, значит, нежат и грубо искушают его чужие руки. Что из этого взаправду — Питер уже не знает. Дыхание ожигает шею. Больше никаких поцелуев, только грубая, почти насильственная дрочка и болезненно растягивающие анус пальцы. Это противно, больно, но не стыдно. Как-то до отупения и дрожи правильно. Теперь воздух пахнет потом, дешёвым гелем для волос и одеколоном. Чужим. Иллюзия рушится, но Питер цепляется за её осколки, задерживает дыхание. Боли почти нет, тянущее чувство сковывает поясницу. Как будто онемение от ушиба или перелома, как будто…       Пальцы скользят по маленьким окошкам. На искрящийся снег падает капля пота. Ещё немного, ещё чуть-чуть остаться в этом месте, в этом замкнутом мирке, для двоих и… Питер стонет, сам не зная, больше от боли или от наслаждения. Воздух врывается в лёгкие и пахнет теперь гравием, асфальтом и пылью.       Небо Нью-Йорка серое, а сам он огромен. Питер смотрит в него, упав навзничь на каменную крошку. Какая-то стройка? Железнодорожная насыпь?       Рядом Фьюри и поверженный Мистерио. Тело движется почти инстинктивно, Питер вскакивает, ошарашенно отвечает на вопросы. Чувствует, что костюм предательски вымок на животе. Чёрный, будет незаметно…       Иллюзия распадается с рёвом поезда, приходит настоящая боль. Уродующая, калечащая, выворачивающая саму душу наизнанку.       Окровавленные пальцы скользят по окну. Сил едва хватает, чтобы раскрыть двери. Почему вагон пуст? Куда едет поезд? Мистерио, чёрт, что теперь будет с Эм-Джей и остальными ребятами?       Свет-тень-свет… как кадры в конце чёрно-белого фильма. Катушка с плёнкой вот-вот оборвётся, мысли скользят по периферии сознания. Питер закрывает глаза. Он узнал ответы на все вопросы. Что реально? Нет никакой разницы. Кто он? Тот, кем хочет быть, и никто не вправе ему указывать. Достоин ли он быть новым Железным Человеком? Нет, и никто не достоин. Зачем миру старые символы, зачем воплощать в очередном костюме очередного идола, что годится лишь для эротических грёз? На свалку, Тони Старк. Прости, помним, любим, скорбим и всё такое.       Питер улыбается разбитыми губами. Иллюзорная боль не бывает такой острой, ей не сравниться с настоящей. А скорбь проходит за десять минут, всё остальное — сознательная эксплуатация страданий.       Оранжевый почти стал новым чёрным, такой броский и стильный цвет. Жаль, что Эм-Джей его не носит, к её коже и глазам очень бы подошёл. Голландская пастораль столь мила, что Питер почти уверен, что это снова иллюзия. Идеально ровные полосы ярких тюльпанов пахнут одуряюще, забивая ароматы крови и чужого одеколона. Значит, Мистерио на самом деле был так близко, что костюм впитал запах? Что было иллюзией, а что — нет? А если и вправду касался плеча, живота, шеи… через ткань, но всё же… Тогда, на парапете базилики, что-то мелькнуло, ведь так? Или раньше, ещё тогда, в штаб-квартире «Щита»? Взгляды, почти прикосновения… если бы всё вышло по-другому, и Бек на самом деле оказался бы пришельцем с другой Земли, использующим протоколы Эдит во благо, тогда что? Ведь на миг, в баре, когда он надел очки, Питеру показалось…       Он встряхнул головой и вдохнул глубже, надеясь, что тюльпаны превратятся в сонные маки из сказки. Тогда бы всё было сложнее. А так — есть добро, есть зло, с которым нужно бороться. Совсем не подходящий масштаб для Дружелюбного Соседа, но что делать, если спасать мир больше некому?       Взмётывая лепестки, над полем завис небольшой самолёт. И Питер заковылял к нему с радостью.