Безнадёжные

Габриэлю есть дело только до аномалии и бывшей девушки [санктумской принцессы], которая наваждением дырявит его броню - на самом деле, он сам позволяет. Болезненные кошки-мышки с памятью не имеют срока давности, а он - храбрости забыть, выбросить на свалку. Прилетевшие земляне, со своими заморочками, претендующие на звание их соседей [сожителей], если не спятят от чудодейственного затмения раньше, чем успеют ступить на поверхность, обещают сделать их существование на какое-то время забавным. И делают. Ему вообще-то не интересна эта разбитая девушка с Земли, потому что он глубоко уверен, что Октавия безнадёжна, о чём, собственно, и заявляет враждебно настроенной Дийозе. Которая, в свою очередь, цепляет девчонку в провальных попытках спасти - показать проторенную дорожку благих дел и простой истины, что жить-то надо. Несмотря ни на что. В каких бы грехах тебя не обвиняли, как бы не хотели сжить со свету - ты живи всем назло, гордо задрав подбородок. Вот только поломанная девочка [Габриэль бы сравнил её со старой, изжившей себя, игрушкой, если бы не одно но], сопротивляется. Причём постоянно. Будь она на чужой планете среди не миролюбиво настроенных чужих: молчит, словно в рот воды набрала, когда Тош без толики жалости выбивает из неё дух. Скалится, кидает испепеляющие взгляды, закусывает губы, подавляя болезненные стоны, стирает тонкие запястья в кровь, но упорно хранит молчание. Будь в компании своих людей, что с лёгкостью бросают её в лесу. Отрекаются, отмахиваются, будто от балласта. Будто от дефекта, что несёт только разрушение. (Он искренне удивлён, когда узнает из подслушанного из-за кустов [после - с поличным спаленного] разговора, что оставил-то её здесь родной брат). Будь она в их местных зыбучих песках, где рьяная борьба - дохлый номер. «Чем больше сопротивляешься, тем быстрее тонешь». Самый большой глупец уже бы давно понял, что к чему, но только не Октавия. Она строит из себя саму невозмутимость, в арсенале которой на первом месте равнодушие, а чувствительность будто и вовсе ампутирована. [Габриэль знает, что она обманывает саму себя, помощь Роуз прямое тому доказательство]. И он удивляется этому. Пока Первые ревностно, но недостаточно сильно, берегут носителей с самого рождения и заботятся о своей вечной жизни, землянка в принципе с ней не считается. Октавия борется постоянно. Но далеко не за собственную жизнь. Он бьётся об заклад, что камикадзе внутри неё грезит смертью в бою. Во имя чего? Искупления? Ему невдомек. У зеленоглазой нет ориентира, и она блуждает в поисках неприятностей, словно зачарованная. Словно всё, что у неё осталось, это соседство костлявой дамы. Та приветливо улыбается ей, заглядывает в глаза и с каждым шагом Октавии притягивает её к себе всё ближе, затягивая стежки и умело пришивая. Он не видит в её пронзительных глазах ничего, кроме беснующихся чертят, что мечтают о мести. Не нужно быть провидцем, чтобы сказать, что это путь в никуда. Но девчонка каким-то чудесным образом выживает после темпоральной вспышки, тем самым даря своему персональному маяку в лице беременной вояки надежду, что ещё не всё потеряно безвозвратно. Габриэль же переполнен сомнениями. Рука молодой девушки стареет, и эта (не)излечимая болезнь быстро распространяется. Дойдёт до мозга - и с ней можно смело прощаться, справлять панихиду. Он уверен, Октавия - заведомо гиблое дело; смирившись, мужчина проглатывает противоречия в собственной сущности, и, наверное, поэтому помогает ей. Определённо, поэтому. Все два раза. Первый, когда оставляет нож рядом, чтобы она сбежала, освободив и маленькую чернокровку заодно. Второй - сейчас, когда они идут прямиком в лапы аномалии. Он предупреждает о возможных галлюцинациях - как радостных, так и не очень. И готовится к встречи со своими демонами. Ему не нужно приходить сюда, чтобы увидеть проекцию Джозефины, светловолосая уже давно живёт в его голове. И выселить её оттуда непосильно сложно. А это место - тянущее болото. Сантьяго видит всех насквозь, кроме себя. И того, что он безнадёжен не меньше. Он ведётся на все уловки усмехающейся Лайтборн, следит за её движениями ровно до того момента, пока не слышит срывающийся голос Октавии. Изменившаяся в лице, она смотрит вперёд - сожалеюще, отчаянно и болезненно. Её тут же спешит успокоить подошедшая Дийоза, и ему становится чуть легче. До тех пор, пока сама женщина не уходит в зелёный вихрь, ведомая очаровывающими иллюзиями ещё нерождённой дочки. Силуэт постепенно отдаляется от них, а потом и вовсе исчезает в гуще ядовито-зеленого. Её примеру следует Октавия. Неоспоримый факт: они не вернутся, никто не возвращался. Однако его спутницам, по крайней мере, одной точно - закон не писан. Габриэль не успевает опомниться, когда Октавия выбегает из двигающейся зелёной воронки и влетает прямиком в него, от чего они вместе валятся наземь под неутихающий гул. Девушка не отводит немигающего взгляда от гудящего марева несколько длительных секунд, на протяжении которых он бесстыдно изучает её сбоку, чуть приобняв. От глаз не укрываются произошедшие изменения во внешности Октавии, сбито дышащей. О том, что с ней происходило там, остаётся лишь догадываться. И его неожиданные [к слову, для обоих] прикосновения к её излечившейся руке заставляют сбросить дрему и вздрогнуть. - Ты исцелилась. Она, не меняя положения, оборачивается к нему и замирает, гипнотизирующе разглядывая лицо Ксавьера-Габриэля. Внутри это простое движение вызывает позабытый трепет и волнение, но поднять взгляд выше его губ девушке мешает накатывающая сонливость, бьющая точными, короткими ударами по голове. После очередного - Блейк всё же отключается. Габриэлю нет дела до всех землян, вместе взятых. Но на Октавии его установка даёт сбой.