Двадцать пятый кадр

      Чимин сверлил своим взглядом Хосока, который допивал вторую банку пива, расположившись на диване. После вчерашнего особенно хотелось глотнуть холодного, чтобы приятно холодило стенки горла. Сейчас у него болела голова, а Чимин напрягал своим молчанием с самого утра. В его глазах была скрытая апатия, но вместе с тем и трагичность, которую он хотел показать Хосоку. У них были сугубо свободные отношения, и Чон определенно не понимал, к чему было это выражение лица. Их объединял лишь секс, который ни к чему не обязывал, — так ему казалось в самом начале. Но теперь Чимин психовал, дожидаясь Хосока с ночных прогулок, чтобы в итоге показать свое неравнодушие. Ему хотелось выжечь на теле Хосока собственное клеймо и лично зализывать эту рану, вымещая таким образом накопленную ревность. Вся эта жизнь претила Чимину, ему хотелось нормальных отношений, а не посредственного траха на пьяную голову. Хосока удручало поведение Пака, ему еще истерики не хватало для полного счастья, чтобы наконец понять, в какое дерьмо он ступил. Чон не отрицал того, что Чимин был душевным человеком, которому он мог бы выговориться, но эту его другую черту он открыл относительно недавно. И Хосоку совсем не понравилось. Столько горечи внутри он еще не чувствовал, даже после парацетамола. Хосок с треском сжал жестяную банку, превращая ее в кусок мусора. По телевизору снова крутили второсортный сериал, и он усердно делал вид, что его заинтересовала эта картина. Чимин хотел поговорить, — Хосок это чувствовал, как и чувствовал то, как он гипнотизировал укус на его запястье. Чон невольно вспомнил прошлую ночь, тот пылающий жар и красную кирпичную стену. Загадочный парень произвел на него неизгладимое впечатление. Хосоку хотелось продолжения. — Как вчера прошел твой вечер? — Чимин знал, что глупее вопроса и быть не могло, но он задал его для приличия. — Занятно, — Хосоку не терпелось увидеть взбудораженное лицо Чимина, который бы нервно убежал в соседнюю комнату. Но этого не произошло. Пак героически сидел, поджав губы. Его терзали размышления и что значил этот ответ «занятно». Он соскреб в кулаки рукава свитера, пытаясь еще что-то выведать, но на ум скромных вопросов не приходило. Не дождавшись дальнейшего допроса, Хосок встал в дивана, ретируясь на кухню. Открыв окно, он заметил наполненную пепельницу. Чимин никогда не курил. Хосок не хотел спрашивать об этом. Не приводить чужих в квартиру — это было их условием, и теперь Хосок думал, что Чимин пускал пыль в глаза или решил побаловаться в одиночестве. Чон облокотился об подоконник, поворачиваясь лицом к прохладному ветру. Если бы они сейчас просто посмотрели какой-нибудь фильм, Хосок был бы благодарен, но вместо этого он слышал мягкие приближающиеся шаги. Чимин, не обращая внимания на Хосока, сел на табуретку, доставая из кармана смятую сигарету и сразу же припал к ней сухими губами. Поджег, неловко затянулся, выпуская дым из легких. Хосок не думал, что Чимин когда-нибудь доведет себя до такого состояния: его подбородок дрожал, а сигарета, зажатая между пальцев, намеревалась выпасть. Но Чимин держался до последнего, не показывая своей слабости. Хосок уже давно все прочитал по его воспаленным глазам. Хосок не понял сам себя, когда попытался отобрать у Чимина сигарету, но тот не поддался, упрямо прожигая взглядом стену впереди. Сосредоточившись, Чимин наконец-то перевел взгляд на Хосока — оскорбленный, пропитанный обидой и желающий поддержки. Выкинув окурок, Чимин прижался к телу Чона, чувствуя его размеренное дыхание, и свое — ненормально сбитое. Пак перепрел его пальцы со своими, чувствуя от них только холод, но надеясь на то, что он воссоздаст новую прочную нить между ними, когда старая уже рвалась на части. У Хосока была пустота на душе, его безразличие читалось на лице, и ему не было совестно за свой эгоизм, даже когда Чимин попытался его поцеловать с пылкой страстью. Только Хосок чувствовал дикий напор, от которого у него вскоре будут болеть губы. Но он не отстранился, успокаивая его легкими касаниями по телу — едва ощутимыми. Чимин оторвался от Хосока, слизывая блеск со своих губ, — там, где Чон оставил свой след. Хосок думал, что этот жест по-настоящему отвратителен, но в исполнении Чимина это выглядело чертовски искусно. Они занимались сексом долго, протяжно и со вкусом. Вся ночь была у их ног. Чимин наивно называл это любовью, а Хосок удовлетворял свои потребности. Раньше он бы запер себя от таких мыслей, но теперь он искренне жалел Чимина за то, что тот влюбился в такого идиота. Хосок прикрыл глаза и зарылся в мягкие пшеничные волосы. Громкие стоны отпечатывались на стенах их квартиры, темп был все интенсивнее. Чимин цеплялся за него, боясь, что Хосок исчезнет из его поля зрения. В Чимине до того было все идеально, что это сильно бесило Хосока. Вся эта напыщенная чистота, которую хотелось испортить; лакомые пропорции тела и эта гладкая песочная кожа. Хосок проваливался во вселенную удовольствия, но ему все равно чего-то не хватало. Хосок брал его сзади, очерчивая ладонями напряженные ягодицы. Мольбы о настойчивости тонули в глубине подушки, но он не слушал, медленно смакуя момент. Тонкие стенки сфинктера пульсировали, разнося смазку по всей длине члена, и Хосок легко двигался внутри. Непроизвольно в голове Чона всплыли волосы голубого оттенка и тяжелые хрипы, которые эхом отскакивали от холодных стен. Он до сих пор не мог забыть те губы, которые он смаковал не без удовольствия, те костлявые бедра, что теснились к нему. Воспоминания будоражили его, принося новую волну удовольствия. Хосок срочно хотел туда вернуться. Чимин требовал поцелуя, а Чон смело игнорировал, уплывая далеко в мир фантазий. Там его ждали наполненные азартом глаза и хрупкое алебастровое тело, на котором наверняка осталась от него пара синяков. Возбуждение настигло своего пика, когда Хосок понял, что собственные ноги отказались его держать. А после его настигли сомнения. Сердце требовало другого.