Скрытые в дыме

Ее разбудил грохот чего-то тяжелого, упавшего на пол. Она перевернулась на спину и зажмурилась, не желая прерывать сон, когда сквозь шум в собственной голове услышала громкую ругань Жени. Вставать с места представилось сложным не только из-за лени: стоило Соне согнуть ноги в коленях, как она почувствовала ноющую боль в стопах, посещающую ее каждый раз, когда она не высыпалась. Она устало замычала и мысленно пообещала себе больше никогда не засиживаться допоздна в библиотеке. Уснуть вновь все равно не получилось бы, так что она досчитала до трех и руками опершись о кровать, попыталась сесть. Получилось у нее далеко не сразу, и она довольно выдохнула, почувствовав сквозь тонкую ткань пижамной майки холод стены, рядом с которой стояла кровать, и прищурилась, стараясь углядеть что-либо в полумраке. - О, ты проснулась? – Женя сидела на корточках, продолжая копаться в большой картонной коробке, которая без сомнений и являлась источником разбудивших ее звуков. Она бросила на подругу раздраженный взгляд. Тусклого света луны, проникающего в комнату сквозь зашторенные окна, хватило, чтобы она заметила виноватую улыбку на лице Жени. Соня почувствовала, как где-то под ребрами колет от безосновательно возникшего чувства вины. - Прости? – Женя улыбнулась еще раз, скорее спрашивая, чем действительно извиняясь, и Соня закатила глаза, медленно опуская босые ноги на пол. Обижаться на Женю она не умела, та являлась ее любимым человеком во всем свете вот уже третий год. Когда семнадцатилетняя Соня в сопровождении комендантши – милой женщины лет сорока пяти с красными, аккуратно завитыми волосами, доходящими до плеч – впервые зашла в свое жилище на ближайшие четыре года, девочка, носящаяся в одной мешковатой синей футболке и бросающая разбросанные вещи в рюкзак размером с нее, вызвала у нее смятение. - Евгения, дорогая, познакомьтесь, это… - договорить комендантша не успела, Евгения, как ее, по всей видимости, звали, буквально залезла в первые попавшиеся джинсы, которые та нашла под кроватью, секунду осмотрела себя критично, в итоге оставшись довольной, и вихрем пронеслась прямо к выходу, вынуждая стоящих на ее пути женщин отпрыгнуть в сторону. Сделав пару шагов, она внезапно остановилась. - Простите-извините, Ольга Михайловна, я спешу. – Она поправила спавшую с ее плеча лямку рюкзака и, наклонив голову, игриво улыбнулась ей. - Потом познакомимся, соседка! Соне тогда подумалось, что ее прокляли. Шумных людей она не любила, относилась к ним с опаской и предпочитала избегать общения с ними. Жизнерадостность в людях ее отчего-то пугала, звонкий голос, бесконечную болтовню и активную жестикуляцию тех она воспринимала как некую уловку, чтобы незаметно подкрасться собеседнику под кожу и выведать у него все его тайны. Скрывать Соне было нечего, и все же, в разговорах с подобными людьми она чувствовала себя голой и отчаянно желала спрятаться в далеком углу или темной каморке, чтобы никогда больше не быть вынужденной оказаться вблизи них. Женя, каким-то образом, оказалась одним большим исключением, рассеивающим все ее страхи. Говорила та действительно много и спешно, теряя нить мыслей и перебивая саму себя. Соне казалось, это потому, что Женя завалила себя неумеренным количеством обязательств и как итог, превратила свою жизнь в гонку, в которой все время проигрывала самой себе. Она сама не заметила, как открывалась слой за слоем своей странноватой соседке, лишь обнаружила однажды, что та стала ее самым близким человеком, и единственной, кому Соня могла доверить хоть собственную жизнь. - Чем ты там занимаешься? Ответ Жени не последовал. Вместо этого та вынула из коробки пару тетрадей, бросив их в кучу остальных, уже валяющихся по полу. Через секунду к ним же полетела картонная бумага и Женя аккуратно, с бережностью, ей не присущей, взяла в руки маленький комок шерсти. Котенок подставил голову под ее ладонь и почти бесшумно замурлыкал, когда пальцы Жени ласково прошлись по ее шерсти. Соня успела лишь открыть рот, чтобы обрушить на подругу шквал ругательств, но увидев широкую улыбку, расцветшую на лице той, бессильно выдохнула. - Как ты собираешься ее прятать? Женя беспечно пожала плечами. Соне оставалось лишь устало выдохнуть еще раз. - Ты добьешься того, что мы окажемся бездомными. - Вечно ты все усложняешь. – Женя подняла котенка так, что глаза того оказались на одном уровне с ее. – Все будет хорошо. Да, мой маленький? Слащавые нотки в ее голосе заставили Соню сморщиться. Она поднялась с места, взглянула на телефон, чтобы проверить какой час, и прикусила губу: ни одного уведомления или пропущенного звонка за ночь. Под ребрами кольнуло, и чертыхнувшись под нос, она взяла полотенце и направилась к выходу. В коридоре было тихо. Соня передвигала ногами неспешно и улыбнулась, находя успокаивающим отсутствие толпы студентов, снующих туда-сюда. Женя разбудила ее часом раньше необходимого, и если до сих пор Соне хотелось поругать подругу за испорченный сон, сейчас ей подумалось, что возможность зайти в ванную без необходимости минут двадцать, если не больше, простоять в очереди, стоила головокружения и боли в суставах от недосыпания. Когда она вернулась в комнату, Жени там уже не было. Котенок лежал тихо на кровати своей безответственной хозяйки и выглядел точь-в-точь как круглая черная подушка. Соня присела рядом с ним и рассматривала его с минуту, не осмеливаясь коснуться его или подать голос. Зверек поднял на нее взгляд, и она несознательно задержала дыхание, пораженная красотой его голубых глаз. Она подала руку вперед, позволив котенку понюхать ее пальцы, и услышав его мурлыкание, зарылась ими в его черную шерсть минутой позже, получив, как ей показалось, его одобрение. Легкая улыбка коснулась ее губ, и она пожалела, что не спросила у Жени – как та назвала котенка. Тот был полностью черным, кроме белого пятна на животе, которое Соне удалось заметить только сейчас, когда она взяла котенка на руки. Тот, к ее удивлению, совсем не возражал и безвольно упал на ее ладони, пройдясь своим хвостом по ее пальцам. Мягкие волоски пощекотали ее кожу, вызвав мурашки. Она улыбнулась еще раз. Нехотя, она усадила котенка обратно на кровать и лениво дошла до забитого под завязку платяного шкафа: до первой пары оставалось чуть меньше часа, и ей нужно было спешить, если она не хотела встать перед выбором между поездкой на автобусе и опозданием минут на двадцать. Свои утренние прогулки до здания университета Соня любила: кампус находился недалеко от общежития, что позволяло ей избегать поездок на общественном транспорте, в котором она отчего-то чувствовала себя незащищённой. Пешеходы казались ей намного доброжелательней притесненных телами друг друга угрюмых пассажиров городских автобусов, большинство которых в пару-тройку раз превосходило Соню в возрасте и грозилось развалиться в любую секунду, неизбежно унося вместе с собой жизни тех, кто осмелился в них войти. Женя считала, что она просто-напросто трусиха, Соне же больше нравилось называть это осторожностью. Собираясь выходить из комнаты, она помедлила секунду и бросив прищуренный взгляд на котенка, прикусила губу. На секунду ей представилось, как она, здороваясь с вахтершей у входа и мило улыбаясь, рукой придерживает за воротник пальто и умоляет мысленно, чтобы котенок не выдал свое присутствие. Она встряхнула головой, отгоняя минутное наваждение. Оправдание неизвестно откуда взявшемуся желанию она придумала сразу же, решив и в ту же секунду поверив, что в одиночестве в незнакомом жилище зверьку будет некомфортно, и тот может устроить погром или попытаться сбежать. Сказав Жене, что их исключат из-за нее, Соня не преувеличивала – в общежитии был строгий запрет на питомцев, а Ольга Михайловна не поколебалась бы и секунду перед тем, как выкинуть их на улицу, обнаружь она кота в их комнате. Обоснованное возражение, впрочем, не покидало ее голову тоже - в университете явившуюся с прижатым к груди котенком студентку тоже бы не приняли с распростертыми объятьями. Взглянув на своего нового соседа в последний раз, она едва слышно попрощалась с ним, отчего-то успев расстроиться. День тянулся медленно, точно ленивый котенок, потягивающийся на месте, мурчащий удовлетворенно и двигаться с места не желающий. Преподавателей Соня нагло игнорировала, глазами нервно пробегалась в течение всего учебного дня от окна к телефону и обратно. Ожидание медленно и мучительно отнимало у нее любые намеки на самоконтроль, превратив ее в один большой нервный клубок, вздрагивающий от каждого звука, издали похожего на вибрацию телефона. В какой-то момент ей пришлось сдаться и потянуться к одному из многочисленных тетрадок, не покидающих ее рюкзак. Его она никогда не рисовала. Была уверена, что знает каждую черточку и морщинку на его лице наизусть и запомнила до конца жизни все выступы и неровности, но стоило лишь грифелю карандаша коснуться об шершавую бумагу, как она осеклась, в замешательстве уставившись перед собой и неуверенная – квадратная ли у него челюсть. Рассматривать его фотографии она не хотела, отчего-то ей казалось – это только усилит сдавливающее ощущение в области солнечного сплетения. Пришлось глубоко вдохнуть пару раз, и уверить себя, что вытерпеть нужно лишь первые пары занятий: лекцией Анны Федоровной она сможет насладиться в любом состоянии. К преподавательнице по социальной политике Соня испытывала лишь теплые чувства, искренне восхищаясь той, и ловила каждое слово на ее лекциях, не отводя взгляд от статной фигуры той и острых черт, придающих ей особенно строгий вид, даже когда Анна Федоровна вовсе не злилась. Когда открылась старая белая дверь, с которой местами слезла краска, и в аудиторию вошла заместительница декана, Соня шумно выдохнула: появление Настасьи Петровны никогда не сулило хорошие новости. Та неспешно дошла до самого центра комнаты, оглянула тех немногих студентов, что соизволили явиться на третью пару, не выражающим никакие эмоции взглядом, и очистила горло, перед тем как заговорить тонким голосом, напоминающим скрип вилки об керамическую посуду. Сообщив, что вести лекцию будет она, Настасья Петровна привычным образом подала губы чуть вперед, что придало ей вид утки-наседки из анимационных фильмов первой половины прошлого столетия, и обратилась к их старосте: - Катюша, милая, расскажешь кратко, до какой темы вы дошли с Анной Федоровной и что было запланировано на сегодня? Катя отчего-то смутилась, возможно разделяя естественный страх большинства студентов к излишне придирчивой заместительнице декана, и перед тем, как та встала бы и искусно скрывая свое волнение, исчерпывающе ответила на вопрос, у Сони было секунд тридцать, чтобы расхрабриться, подскочить с места и проговорить скороговоркой: - А что случилось с Анной Федоровной? – Она не пропускала лекции. Никогда. Шести месяцев оказалось достаточно, чтобы Соня поняла это и запомнила. Говоря о самой себе, она однажды использовала выражение «воспаленное чувство ответственности», отчего-то грустно улыбнувшись. В памяти Сони тот день опечатался навечно – лекция Анни Федоровны, отчего-то неспособной скрыть свою грусть, навела на нее апатию, а последовавшая ссора вечером полностью сбила ее с ног, оставив разбитой на ближайшую неделю. Настасья Петровна осеклась на миг, перевела полный неудачно скрываемого изумления взгляд на нее, наверняка не ожидая подобного хамства. Соня нервно сглотнула – блеск в глазах преподавательницы, чье внимание было приковано лишь к ней, заставило ее внутренности сжаться, и она прикусила язык, стараясь подавить приступ рвоты. - Это последнее, что должно интересовать Вас, Корнеева. – Настасья Петровна приторно улыбнулась, коротко кивнув, словно позволив ей тем самым сесть на место. Несмотря на откровенную неприязнь к Настасье Петровне, Соня не могла не отдать ей должное: подавала материал та отменно, вовлекая аудиторию и не позволяя студентам скучать или отвлекаться. Несмотря на это, последующий час оказался невыносимым мучением, показавшимся Соне целой вечностью. Незнание мучило ее, заставляя строить догадки, и она чувствовала себя бессильной, смиренно ожидая конца учебного дня. Прозвучавший звонок являлся самым что ни на есть спасением, и воспользовавшись последовавшей ему суматохой, Соня подошла к преподавательнице, что склонилась над столом и придирчиво рассматривала какие-то бумаги, средним пальцем правой руки слегка придерживая очки. - Простите, я… - Соня сжала губы, собираясь духом и повторила заданный в начале лекции вопрос. Реакция Настасьи Петровны, раздраженно вздохнувшей и закатившей глаза, показалась ей крайне неприемлемой, и она уже собиралась выразить свое возмущение, когда та безразлично выдала: - Не здорова твоя Анна Федоровна, большего тебе знать не обязательного, не твоя это забота. Соня приподняла уголки губ и постаралась улыбнуться глазами, надеясь, что выражение ее лица не выдает ее желание задушить Настасью Петровну. Она скорее зашипела, чем должным образом поблагодарила ту, и еще крепче укутавшись в горчичного цвета пальто, поспешила уйти. *** Дом, в котором находилась квартира Анны Федоровной, был расположен в самом центре города. Та, как она сама рассказывала, принадлежала еще ее бабушке с дедушкой, которым осталась от их же родителей. Узнала адрес жилья любимой преподавательницы Соня совершенно случайно: сразу рядом с домом находился Женин любимый парк, куда та тащила Соню время от времени, сначала чуть ли не принудительно, а после получая одобрительный кивок подруги: небольшой дубовый парк, с тропинками из гравия и выставленными тут и там знаками о запрете прогулок в нем с собаками, которые все дружно игнорировали, служил для них обеих местом покоя и уединения. Восторженные рассказы подруги о том, какое умиротворение вызывало шуршание листьев, вызванное почти невесомым касанием к ним ветра, в свое время вызывали у Сони теплую улыбку и ставшие обычными мысли о том, что Женя не из мира сего, и чувства той ей ни за что не понять. Продлилось это ощущение до определенного момента, когда, найдя ее свернувшуюся клубочком на собственной кровати и захлебывающуюся в рыданиях, Женя позволила ей замочить ее футболку в своих слезах, а после укутала ее в теплый плед, помогла одеться и увела в парк, о дороге купив бутылку пива себе и горячий какао Соне. Бросающий долгую тень на тропинку свет, мерцающий в лампе, показался в тот день Соне теплее, чем что-либо за двадцать с лишним лет ее жизни. Она подняла ноги на сырую после дождя деревянную скамейку и держа кружку в руках, почти зарылась носом в горячий какао. Женя сидела рядом, потягивала молча пиво из горлышка бутылки, и не собиралась сказать подруге, что из-за той опаздывает на работу, рискуя получить выговор. Сегодня тот день отчего-то вспоминался ей особенно ярко. Мелкими шагами Соня дошла до той самой скамейки, и прикрыв глаза, натянула губы в улыбку, напрасно надеясь, что это удержит слезы. Ей бы хотелось, чтобы Женя оказалась вновь рядом, обняла ее крепко-крепко и сказала, что никто не достоин ее боли и всхлипов. Она шмыгнула носом и вынула телефон из кармана пальто, заранее уверенная, что Леша так и не соизволил написать ей. Ей пришлось напомнить себе, что изначальной ее целью был навестить Анну Федоровну, и позволив себе подышать еще пару минут, она обернулась, направившись к ее дому. Зайдя в подъезд, она остановилась оцепенело. Сверху доносился шум, и Соня отчего-то сразу же знала – звуки доносятся из квартиры Анны Федоровны. Обеспокоенная, она заставила себя зашагать вперед и, сконцентрировавшись на своем дыхании, уверила себя мысленно, что она в безопасности. Поднявшись на четвертый этаж, она опешила на секунду: деревянная дверь была открыта и стоя рядом с ней, курил полицейский. На секунду она решила, что ошиблась дверью. Дома у Анны Федоровны она была лишь раз, когда та пригласила ее, чтобы отдать нужную книгу и поговорить о статье, которую Соня писала, и все же, ей казалось маловероятным то, что она могла запомнить неверный адрес. - Простите, это квартира Анны Федоровны Смирновой? – Голос ее задрожал. Полицейский повернулся к ней резко, словно только лишь сейчас заметив ее присутствие, взглядом прошелся по ней от пяток до макушки, дольше, чем следовало, остановившись на ее голове, очевидно не оставшись довольным розовым цветом ее волос, и, вынув сигарету из рта, пробурчал, недовольный, что его прервали: - Допустим. – Он попытался скрести руки на груди, но из-за выпирающего брюха это оказалось не так уж просто. – Вы почему интересуетесь? - Она моя преподавательница. – Соня наклонила голову, отчего-то почувствовав себя нашкодившей школьницей. – Нам сказали, что она заболела, я навестить ее пришла. – Она подала вперед пластиковый пакет, в котором лежали рулет с абрикосовым джемом и любимый сок Анны Федоровны – брусничный. Полицейский вздохнул, и Соне показалось, что черты лица его смягчились: - В этой квартире было совершено ограбление. Не волнуйтесь, с дамочкой вашей все в порядке, она небольшое сотрясение получила, приходит в себя. Впустить Вас, девушка, не могу, сами понимаете – место происшествия. - Можно мне, хотя бы, увидеть Анну Федоровну? Я только удостоверюсь, что она в порядке, и сразу уйду? – она проговорила тихо и прикусила губу. Она могла представить, что со стороны выглядит как восьмилетняя девочка, которая нарушила правила впервые в жизни и едва сдерживает слезы. Ей отчего-то казалось – она не может уйти, не увидев Анну Федоровну. - Я спрошу у следователя. – Перешагнув порог, он остановился, и повернул к ней голову, прищуренным взглядом упершись ей прямо в глаза: - Только постой здесь. И чтобы не уходила никуда. – Улыбнувшись, Соня поспешно кивнула. Следователь показался через пару минут, в сопровождении все того же полицейского, который едва поспевал за ним, что-то отрывисто объясняя. Соня выпрямилась и стряхнула несуществующую пыль с пальто, чувствуя себя на собеседовании. - Да понял я, господи, покажи уже свою студентку. – К ней подошел мужчина среднего роса, лет двадцати восьми, с тонкими чертами – слишком мягкими для следователя, подумалось ей. Увидев ее, он запустил пальцы в волосы цвета лесного ореха и взлохматил их, задумавшись о чем-то будто. – Как зовут, дорогая? - Соня. – Фамильярность его была ей не по душе. Соне захотелось поправить того или любым иным способом показать свое возмущение, но она вовремя напомнила себе, что от этого человека зависело – войдет ли она в квартиру. - Ну здравствуй, Соня. Я следователь Вершилов, зови просто по фамилии, здесь все так делают, - он закатил глаза. – Пойдем, отведу тебя к Анне Федоровне. – Он сделал жест рукой, и Соня еще раз улыбнулась полицейскому, последовав за Вершиловым. В квартире царила суматоха. Соня не успела разглядеть многое, заметила только двух полицейских, которые возились вокруг журнального столика с измерительной рулеткой в руках, и женщину, наносящую что-то кистью на подоконник. Нахмурившись, она прошла вперед, поравнявшись со следователем. - Давно Анну Федоровну знаешь? – смотрел Вершилов впереди себя, не удостоив ее взглядом, будто ему было совсем не до нее. - Она преподает нам уже… третий семестр. - Ясно. Любимая преподавательница, да? Я тоже к одному преподу был привязан, криминалистику вел у нас. Не умолкал ни секунды, только о нем и говорил. Однокурсники шутили, что я влюбился, - он усмехнулся. – Часто в ее доме бываешь? - Только раз, пару месяцев назад. Она моя научная руководительница. – Они дошли до спальни Анны Федоровой, и Вершилов остановился, схватившись за бронзовую ручку. - Я так понимаю, Оглоблин рассказал тебе о деле? – Соня коротко кивнула, получив в ответ очередной смешок Вершилова. – Долго остаться ты не можешь, у нас работа, задержаться не можем. У Анны Федоровной сотрясение, говорить много ей нельзя. Поздороваешься, оставишь свои фрукты, или что там у тебя, и на том закончим. Все понятно? Соня еще раз кивнула, вдруг обнаружив, что неспособна выговорить даже неслышное «да». Свидетель, до этого излишне веселый, за последнюю минуту повзрослел будто на пару лет. Соня только заметила складку на его лбу и задумалась – была ли она там минутой ранее. Она отвела взгляд – во рту ее пересохло. Спальная комната утонула в смутном фиолетовом свете. Зашторенные окна не позволяли проникнуть солнечным лучам, отчего комната напоминала покои спящей красавицы из знаменитого диснеевского мультфильма. Анна Федоровна сидела на не застеленной пастели и прибирала какие-то бумаги, видимо мысленно высчитывая что-то. Между нахмуренными бровями ее залегли складки, а челюсть была вытянута вперед – она всегда так делала, когда волновалась, Соня знала. - Анна Федоровна, - Вершилов подал голос, обратив внимание женщины на них. Та, видимо, не услышала скрип двери, когда она вошли. – К вам студентка наведаться пришла. Вы поговорите, а м пойду проверю чем там мои оперы занимаются, а то весь ваш дом снесут. На слова Вершилова Анна Федорова отреагировала теплой улыбкой и легким кивком, после которого тот поспешил ретироваться. Соня поддалась вперед и положив привезенный с собой пакет на кровать, села рядом с преподавательницей. Волосы той были уложены в привычную косу, закрепленную попавшимся под руку карандашом, тонкие же губы были подкрашены темно-коричневой помадой. Из-за неровной осанки она выглядела намного ниже, больнее даже, а залегшие под глазами тени свидетельствовали об усталости, которую Анна Федоровна тщательно пыталась скрыть. Говорила Анна Федоровна, тщательно выговаривая каждое слово и делая перерывы на кашель. - Мне не спалось. Ворочалась всю ночь, когда грохот из гостиной услышала. Проигнорировать бы, подумалось, но в сердце кольнуло – вдруг не показалось. Они вдвоем были, я услышала, как один упрекал другого, тот видимо уронил что-то, взяла в руки светильник – и что я им собралась сделать? – и пошла в гостиную. Увидеть успела только одного, да и того не разглядела в этой темноте, но Василий уверяет, что того, что я видела, достаточно для распознания. Второй схватил меня сзади за шею и ударил чем-то по голове, - она инстинктивно коснулась кончиками пальцев задней стороны черепа. Соне хотелось утешить ее как-то, но получалось лишь молча слышать и смотреть на преподавательницу полным боли и сожаления взглядом. Прервал их Вершилов, который ворвался в комнату и отрывисто дыша, проговорил: - Все, закругляться пора, Анна Федоровна, вы мне нужны. Та встала и собираясь уходить, обратилась к Соне: - Спасибо, что пришла, дорогая. Мне это дороже, чем я могу выразить. Дверь за ними закрылась с хлопком. Соня продолжала сидеть, чувствуя нехватку воздуха и тяжесть в конечностях. В сотый раз за день она взяла в руки телефон, чтобы разочароваться вновь. Она выдохнула и прикрыла веки, надеясь, что через пару минут будет в силах покинуть спальню преподавательницы.