Иные ощущения

      Вечер утратил свою силу, когда его сменила темная и холодная ночь. Сегодня она была особенно неблагосклонна, как отзывались слуги перед сном: пробирающая до костей морозная; окутывающая необъятной тьмой; от упоминания которой хотелось дрожать и бежать прочь, навстречу рассвету. Ночь изредка заставляла чувствовать себя уютно, в благоговейном покое, снимать оковы и позволять поддаться. Себастьян всегда чувствовал спокойствие ночью. Тьма возвращала его домой: к тем родным дьяволам, пылающему огню и вечным мукам. Напоминала, каково значение его существования и пыталась привить одну простую мысль — этот мир ему не место. Понимание его существа — темного, всепоглощающе страшного, меланхоличного. Ночь не подводила и не давала обрести человеческие качества. Не давала познать эмоции и чувства, принадлежащие миру людей. Люди были слишком отличными от него, чтобы любить тьму так, как любит он. Ночь была единственно верным другом и спутником, что неустанно твердил об одном и том же. Нельзя ощущать ничего, кроме жуткого голода и жажды. Похоть была тяжелым грехом, но распространяется лишь на слабое человечество, инстинктивно желающее размножаться. И не более. Естественное влечение присуще лишь им. Демоны умеют только желать тело: страстно, вожделенно и без остатка. Оставить кровоточащие следы и разорвать плоть на куски — таковой была их природа наваждения. И не в их интересах наслаждаться, упиваться эстетичностью изгибов тела. Похоть была тяжелейшим и самым безответственным и несуразным грехом, который только могли заклеймить. Ночь снимала рамки, стирала границы и тихо, вкрадчиво вслушивалась в проявление грехов. Глупых, неопределенных и вечных грехов. Ночь единственная слушала и наблюдала за каждым. Единственная уделяла внимание каждому, забирая в лапы тьмы, легко водила ногтем по спине, незаметно подталкивала к бездне и бесконечности.       Прислуга не желала отправляться спать по неведомым причинам — плохое предчувствие не было достаточно веской причиной, чтобы остаться на всю ночь. Им нечего бояться, пока рядом есть он — дьявольски хороший дворецкий, который, впрочем, беззаботно протирает столы от осевшей на них пыли. Сейчас он был расслаблен, как и всегда в это время суток: безмятежное, убаюкивающее и мерно дышащее в шею ледяным воздухом. На его лице не дрогнул ни один мускул, стоило услышать, как Мэйлин полагала, что плохое предчувствие связано с весенним обострением — глупо и странно, но Себастьян не хотел смеяться. Хотелось только чувствовать ночь каждой клеткой этого жалкого физического тела. Совсем позабыв про коллег, называть их так было несколько неуважительно к себе, он раз за разом убирал идеально чистые полки, чтобы довести до совершенства. Забытье и нарушило покой: дворецкий совсем упустил, как неспешный диалог перерос в незатейливый спор, бросающий вызов каждому из слуг. И совсем скоро безобидная игра стала причиной конфликта. И только когда стало слышно громкие крики, он решил остановить ссорившихся. Проговорив о важности сна Господина, он аккуратно поднял оттолкнутый в сторону стул и сурово посмотрел на четверку. Танака был единственным, совершенно спокойным и мыслящим среди всех них, потому взгляд пришелся направленно на троицу.       И прежде, чем он успел дать совет равняться на него, со второго этажа послышался истошный крик. Срывающийся, пропитанный болью и отчаянием, оглушительно звенящий и до боли знакомый. До одури пронизанный страхом и невероятно вкусный. Знакомый, но далеко не из привычного места, спальни, сегодня иначе. И следом за ним такой же, не менее душераздирающий и мучительно взывающий о помощи: «Себастьян!». Сладкий, как для человека вкуснейший топленый шоколад с клубникой. Это было нестерпимо великолепно. И насладиться таким деликатесом определенно стоило, ведь графу ничего не грозило – дворецкий не чувствует ни единой угрозы, даже малейшей. Кошмары милорда порой подпитывают его жадную, ненасытную сущность.       Только демон сорвался сразу после первого крика. Отчего — и сам не знает. Позже он несомненно проклянет себя пару раз, что не отведал столь обожаемый десерт из боли, мучений и трепетного страха. Вкусить налитый сокрушением плод — вечная демоническая жажда. Которую он необоснованно проигнорировал впервые за все время. Стремительно приближаясь к источнику сладчайших криков, дворецкий на секунду отвлекся: вместе с ним на зов так же бежали слуги. Все без исключения. Будет ли рад такому количеству людей, желающих навестить его и успокоить беспокойное детское воображение, Господин? И лишним не было бы намекнуть прислуге, как она бесполезна сейчас.       Детское воображение несомненно было виновником всего инцидента: граф был в полной безопасности и даже не спал, вероятно, его незрелому сознанию просто захотелось нарисовать в темных углах страшных чудовищ, которые без сомнений хотят схватить его и съесть, лакомиться каждым его кусочком. И чего ради было так спешить к нему, чтобы убедить в отсутствии монстров — Себастьян сам едва понимал.       Расстояние было преодолено. Слишком быстро, надо сказать, прислуга осталась далеко позади.       И демон был как никогда доволен, что отказался от соблазна ощутить вкус желанного страха и скорби. Перед ним сидел плотно прижавшийся к стене милорд, который крепко вцепился руками в волосы, тем самым прикрывая голову. Это было самым безобидным в сложившейся картине. Ночная рубашка была порвана, от нее остались только лишь лохмотья, а оголенное тело было четырежды глубоко порезано на груди. Размашисто, со всей ненавистью и восторгом. Из внушительных ран стекало много крови, она пачкала ковролин, постеленный в коридоре, пачкала раннее идеально чистые стены и пачкала бледное, худое тело.       –Милорд! — обеспокоенно выкрикнул Себастьян, скоропостижно настигая господина.       Глаза его ярко горели алым цветом. Не менее ярко горело его удивление: он по-прежнему не чувствовал никакой опасности для графа. Полное отсутствие угроз. Даже запах крови был странным: слишком приторным и неестественно соленым. Себастьян единожды встречал человека с такой кровью. Она совмещала ароматы, противоположные друг другу, но совмещала успешно — вкус был невероятным, однако слегка горчил. Кровь его господина была другой.       Все это казалось плохой шуткой. Контрактер серьезно ранен, а демоническая сущность ошибочно твердит обратное. Странное ощущение усилилось с появлением слуг — стало открыто кричать о необходимости… уйти? Такого не было ранее и навряд ли будет дальше, но сейчас всем нутром дворецкий чувствовал острую потребность в уходе. Развернуться и не прикасаться к телу господина более — оно было отвратительным даже для него.