удар по эмпирею
30 августа 2020 г., 22:39
К факту смерти всегда отношение было разным — для кого спасение, для кого проклятие. Неизбежность и мрачность? Страх и удушье? Освобождение и сила?
К неотвратимой смерти Сиэль относился с холодным равнодушием, уверенный в бессмысленности жизни. Потеряй он последнюю цель существования, отомсти он за родителей — и больше в этом мире его ничто не удержит. Он принимал смерть.
Несмотря на такое безразличие, он готов был бороться за жизнь всеми силами и хвататься за самый малый шанс выжить, пока убийцы его родителей спокойно ходят по земле. Лишь это пробуждало в нем неугасаемый огонь.
За свое сравнительно короткое существование Сиэль столкнулся со смертью не раз и не два, на его руках кровь, на его глазах — убийства. Он потерял каждого, кто был ему близок, и самостоятельно убивал тех, кто был ему не нужен. И ни разу за свое сравнительно короткое существование Сиэль не сожалел о своих деяниях. Но если в нем смерть близких взрастила очаг жизни, то другие переносили подобное совсем иначе.
— Мой дорогой муж, Альберт, влюбил меня с первой встречи в свою белоснежную улыбку, безграничный ум и великолепие своих манер — его любовь позволила мне ощутить то, о чем я никогда и мечтать не смела! И десятого февраля, в эту памятную дату, мы скрепили браком свои узы. И судьба отобрала его спустя двадцать лет брака, — Сиэль пропустил мимо ушей еще несколько красноречивых предложений о трагедии, постигшей Ее Величество, но слух его уловил последнюю и, стало быть, самую главную часть речи: — Этот бал, устроенный в дату нашей свадьбы, должен стать заключительным реверансом упокоенному Альберту.
Вот и вся причина, кажется. Сиэль кинул взгляд в сторону, на всех присутствующих, но они с упоением внимали каждому слову Королевы. В его голове была пара мыслей о сказанных Ее Величеством словах, но ни одна из них не была светлой. Во-первых, он был твердо убежден, что решение почтить память Альберта и отпустить его после стольких лет траура было навеяно горячо любимым слугой Королевы, что, впрочем, погоды не делало, так что Сиэль быстро забыл об этом. Во-вторых, он считал достаточно странным решением устраивать бал в память о человеке, который эти самые балы откровенно не жаловал. Но, посчитав, что дело это совершенно не его, юноша больше не возвращался к этим мыслям.
Больше его волновал вопрос религии. Себастьян советовал не думать об этом, но Сиэлю казались противоречивыми действия правительства: зачем, подарив свободу в выборе вероисповедания, снова возвращаться к популяризации религии?
С окончанием речи Ее Величества до слуха Сиэля донеслась «The Grand March», умело исполняемая оркестром, и он понял — время открывать бал.
***
В какой-то момент в голове Сиэля слились и вальсы, и контрдансы, и кадрили: он начал чувствовать себя утомленным. Все эти бальные увеселения выматывали не хуже расследований, юноша начал попросту бояться, что в разгар танца упадет в обморок. И хорошо бы в сторону, а не на Элизабет. Потому, чтобы избежать подобного, он деликатно попросил свою невесту закончить вальс и покинуть круг. В ее глазах блеснуло беспокойство, но, сдерживаемая этикетом, больше эмоций она не проявила, и они вместе отошли в сторону. Там его встретил дворецкий, который успешно избежал участи танцев и развлечений. Его пару раз спутывали с дворянином и намекали пригласить их на вальс, но Себастьян лишь искусно делал вид, что ничего не понимает. Это было недопустимым поведением для мужчины, однако его действительно мало интересовала идея закружить в вальсе какую-нибудь знатную даму. Он беспрестанно наблюдал за Сиэлем, надо подметить, до абсурда пристально. Начиная с ужасной усталости, окутывающей его господина, и заканчивая угрозой присутствия доппельгангера рядом — все сподвигало демона ни на секунду не сводить глаз с него. Когда Сиэль, до предела вымотанный, вернулся из круга в середине вальса, Себастьян серьезно забеспокоился, но, как бы ни желал, не мог помочь. Покинуть бал сейчас не позволяют нормы поведения, а уснуть на нем — тем более. Он лишь мог надеяться, что подобное не повлечет за собой последствий, а юноша протерпит до конца вечера. До утра он точно не продержится. Но изнемождение Сиэля только нещадно набирало обороты. На замечание дворецкого: «И что это за вальс в полтакта был, господин?» — никакой реакции. На предложение поесть — тоже. Юноша занял свободный стол где-то у стены и принялся наблюдать за окружающими, больше не принимая в торжестве никакого участия. С трудом нашедшая его Элизабет при всех своих стараниях тоже не смогла вытянуть из него ни слова, поэтому бросила попытки. А потом ее на танец пригласил юноша, которого Сиэль видел на площади, и она покинула его молчаливую компанию. Особых чувств это не пробуждало, и с ее уходом ничего не изменилось. Тогда дворецкий подумал, что далее это продолжаться не может, и стал искать какое-нибудь решение, которое он, может быть, не видит. Но все вело к одному и тому же. — Может, все же стоит покинуть бал, господин? Сиэль кинул на него взгляд, который лучше любых слов дал понять, что идея глупая. К сожалению, она была единственной безопасной и не требующей крови. — Вы измотаны, — констатировал демон. Но убедить господина почти невозможно, особенно когда дело может навредить репутации. Себастьян нечитаемым взглядом пробежался по всем гостям, точно желая избавиться от каждого, но подобное определенно не входило в обязанности дворецкого, поэтому эта мысль ушла на задворки сознания. Чем же он может помочь? Сиэль не думал. Он бессмысленно наблюдал за уважаемыми дворянинами, утонувшими в вальсе, и подмечал как факт, что они все выглядят счастливыми. Без наигранности и фальши, они аккуратно смеются, искренне улыбаются, и взгляд их искрит неподдельной любовью. Почему же он тогда так несчастен на этом балу? Юноша посмотрел на самую главную причину своих вечных страданий, но, вопреки ожиданиям, не ощутил давящей печали, какая бывает обычно при взгляде на демона. Дворецкого Сиэль привык считать своеобразной розгой, которая в конце концов убьет тебя одним взмахом, пока в какой-то момент Себастьян не перестал ассоциироваться с наказанием. Только со смертью. Демонов принято было считать тьмой, но Сиэль предпочел ей хаос. Чудовищная мощь, что не знает пощады и не имеет ограничений — это точно был он. Однако, в конце концов, перестал сравнивать дворецкого с чем-либо вообще, потому что Себастьян просто… Себастьян. Ни больше, ни меньше. И обычно такое осознание всегда тревожило Сиэля, заставляя чувствовать себя несколько расстроенным, что он привык скрывать, но сейчас это исчезло. И юноша бы напрягся, если мог. Беседы, беседы, беседы… Откуда они все вообще знают столько тем для разговоров? Где находят столько тем для сплетен? Закралось подозрение, что даже он уже стал объектом сплетен одной из собравшихся компаний, но к этому Сиэль питал странное безразличие. Возможно, сплетни сейчас одна из самых незначительных его проблем. Светская жизнь всегда была на слуху у общества, и с течением времени все равно канула в лету, когда ее сменила другая. Все лишь временно. Умереть с безупречной репутацией или бороться за жизнь, где тебя считают ошибкой? Юноша вдруг почувствовал чужое присутствие. И не то, чтобы это было странно в зале с десятками людей, но он определенно чувствовал, что этот человек ищет его. Сиэль был убежден, что дело не в доппельгангере, поскольку ощущение присутствия не пробуждало в нем ни тревоги, ни беспокойства — напротив, дарило тепло. Тепло для Сиэля, однако, было еще более тревожным, чем угроза. Он пытался сосредоточиться и даже огляделся по сторонам, а заметить чего-то странного так и не смог, поэтому не решился бороться с непонятным ощущением. В конце концов, это даже немного приятно. Но когда ощущение это всерьез усилилось, он заволновался, и хотел было то ли встать и подойти к дворецкому, то ли пойти на поиски источника своей взвинченности, но не посмел сделать и движения, когда сзади послышался приятный девичий голос: — Простите, сэр. Знакомо. Где-то он уже это слышал. — Ой, — смущенно выпаливает она и тут же кланяется, — простите, сэр! — и взгляд ее мгновенно метнулся в другую сторону. — Эй, Роджер, ты меня не догнал! Ну, конечно. Он обернулся за спину и увидел те самые каштановые волосы, заплетенные в очаровательную прическу, и аккуратно сложенные вместе руки. Ее карие глаза невозмутимо смотрели на него, и Сиэль даже подрастерялся, видя в них любопытство и волнение. — Вы — лорд Фантомхайв, верно? Он осторожно кивнул, но не успел ответить и слова, как девочка продолжила: — Вы выглядите уставшим, у Вас все хорошо? Почему Вы один? — Я… — запнулся Сиэль, серьезно удивленный, — я в порядке… А вы?.. — уточняюще спросил он. — Леди Беннетт, — она скромно улыбнулась и сделала реверанс. Сиэль удивился еще больше. Он хорошо знал лорда Беннетта — тот не раз предлагал ему сотрудничество, славился своим добрым характером, и сам Сиэль часто бывал на его раутах, где лично убеждался в этом. Но никогда не знал, что у него есть дочь. Юноша был наслышан о его подающем большие надежды сыне, чей счет успехов давно сбился, однако лорд никогда не упоминал о наследнице. Сиэль подумал, что, возможно, на это есть причины, хотя сам крайне отрицательно отнесся к подобному оправданию — ребенок не должен оставаться в тени только из-за нерадивости. Сейчас юноша вел себя неподобающе, и сам понимал это — он обязан был пригласить девочку на вальс, особенно после того, как она сама к нему подошла, но не мог. Абсолютно точно и без сомнений, не мог. — Я, честно говоря, совсем не хочу танцевать, поэтому, прошу Вас, не нужно приглашать меня. Я хотела поговорить, — словно прочитав его мысли, ответила девочка и заняла стул, где ранее сидела Элизабет. Сиэль со всем возможным облегчением вздохнул. — Вас интересует что-то конкретное, леди Беннетт? — Вообще-то, не совсем, — она покосилась в сторону. — Я помню, что встретилась с Вами тогда, на площади. Я столкнулась с Вами, когда мы с братом играли, и не обратила особого внимания, но я заметила, что Вы были уставшим. Тогда я думала об этом весь вечер, но теперь, когда увидела Вас во второй раз, но все таким же, любопытство взяло верх. У Вас что-то случилось? Юноша мысленно усмехнулся и подавил в себе замечание о том, что любопытство сгубит кошку. Оливия — ее имя он вспомнил с трудом — действительно была сущим ребенком. Наивным, добрым, искренним. Она не знала зла и не встречала беды, о чем Сиэлю было только мечтать. Все зло и беда всегда рядом с ним. — В жизни всегда что-то случается. Мне пришлось столкнуться с трудностями, — пожимает плечами юноша и серьезно удивляется: что он вообще говорит? Он ведь точно мог и должен был солгать, так почему вдруг начал изливать душу? — Трудностями? Вы кого-то потеряли? Столь прямолинейно и четко… Сиэль даже начал сомневаться, что девочка видит этот мир таким уж солнечным и приветливым, каким он думал. Вид ее был беспощадно спокойным, несмотря на убийственность вопроса, и за такое безразличие в вопросах гибели ее бы точно осудили среди взрослых. Но он понимал. Смерть несущественна. — Нет. Я давно всех потерял и свыкся с этим. Оливия понимающе кивнула. — Я недавно потеряла дедушку. Но я по-прежнему ничего не чувствую от его смерти. Он был слишком строгим и постоянно кричал. Королева давно потеряла Короля и до сих пор очень скучает, а я не могу скучать по дедушке. Мама часто ругает меня за это. Сиэль не знает, зачем ему эта информация и почему он вообще в нее вникает, но сказать что-либо в ответ не может. Да и не знает. — Но, — вдруг продолжает девочка, — если Вы никого не потеряли, то это разрешимо и с этим можно справиться. Папа говорил, что всегда можно положиться на семью. У Вас есть семья? Юноша слегка опешил. — Нет… — Что? — искренне удивилась девочка. — А близкие? Сиэль мнется. —…Нет. — Что? — повторяет она. — Так не бывает! У каждого обязательно должен быть кто-то, кому он может доверять, кто ему поможет и кто всегда рядом. Вы уверены, что у Вас никого нет? Кажется, чувство такта в процессе разговора она подрастеряла. Теперь юноша ощущал себя как на допросе, а пытливый взгляд Оливии лишь усилял это. — Я же сказал, я давно всех потерял. Девочка неудовлетворенно помотала головой, словно Сиэль сказал ужасную глупость. — Нет. Вы не можете быть один, когда вокруг Вас столько людей. Я видела, что сегодня Вы часто танцевали с одной девушкой. — Элизабет… хорошая, но мы с ней не близки. Я думаю, что это и правильно. Я не хочу ни с кем сближаться. Оливия вдруг посмотрела на него так, как это часто делает Элизабет, и на секунду Сиэль оторопел, но, спихнув все на женский склад ума и их очарование, решил проигнорировать этот взгляд. Эта беседа ничего не значит. — Неужели Вы… — Прошу прощения, мисс, — ее нагло перебил учтивый тон дворецкого, сделавшего поклон, — на стол с угощениями принесли десерт, милорд. Не хотите попробовать? Я принесу. Сиэлю точно непонятно, зачем было вмешиваться в разговор с такой глупостью, но он немного оттаял при мысли о десерте. Правда, для дворецкого Себастьян позволяет ему есть слишком много сладкого. Еще и самолично принесет. — Что-то ты сегодня слишком сладко поешь, o sole mio, — процитировав одну когда-то упомянутую дворецким фразу, Сиэль все же сдался. — Ладно, неси. «O sole mio» было однажды сказано Себастьяном на уроке латыни в крайне издевательском ключе, когда Сиэль упрекнул того в излишней педантичности. С тех пор это выражение никогда не употреблялось, а Сиэль никогда больше не жаловался на строгость демона. Дворецкий незаметно улыбнулся, поклонился и преспокойно удалился, довольный тем, что его господин согласился хоть на что-то. Десерта там, правда, не подавали, но это не беда. Леди Беннетт, как молчаливый слушатель, дождалась окончания их диалога, посмотрела вслед Себастьяну и перевела взгляд обратно на Сиэля. — Я видела его в тот раз, на площади. Он Ваш дворецкий? — Да, — проглотив последущее «к сожалению», ответил Сиэль. Быть недовольным Себастьяном у него вошло в привычку и со временем это приобрело больше напускной оттенок, чем было серьезной неудовлетворенностью. В конце концов, не демон виноват во всех его бедах, да и только благодаря ему юноша имеет возможность отомстить. Конечно, дворецкий потом с радостью заберет его душу и глазом не моргнет, но это казалось Сиэлю весьма филигранным выходом из ситуации: чем отдавать душу Богу или Дьяволу, пусть лучше она удовлетворит хоть кого-то. После мести Сиэлю все равно нечего делать здесь. — Я сначала думала, что он один из приглашенных дворянинов, надо же. Он хороший? Юноша не до конца уверен, что нужно отвечать. Как дворецкий — вполне неплох, наверное. В остальном же… — Как посмотреть. Он бывает чересчур… дворецким. Оливия скромно посмеялась, прикрыв рот ладошкой, и продолжила: — У нас тоже есть дворецкий. Он замечательный, правда, но иногда он слишком прислушивается к моим родителям, будто мое слово ничего не значит. Но он всегда заступался за меня перед дедушкой. Только мои родители никогда не выражают к нему любви, как будто так и должно быть, что он есть. Похвалить иногда могут, но не больше. Обращаются с ним, как… не знаю, с чем. Сиэль поднял бровь, но ничего такого в этом не видел. Дворецкий есть дворецкий, ниже по статусу, беспрекословно подчиняющийся и живущий только ради господина. Оливия совсем ребенок, поэтому неудивительно, что она относится к нему так, но со временем, погрузившись во взрослый иерархический строй общества, поймет, что к чему. — Недавно я спрашивала у Сэма, почему родители к нему так относятся, и он сказал, что это нормально. Что и их к нему отношение, и его к ним — просто работа, и это нормально. Но что же тут нормального? — недоуменно произнесла девочка. — Граф Фантомхайв, — послышалось со стороны, и Сиэль обернулся — лорд Беннетт. Они пожали друг другу руки, приветствуя, и мужчина продолжил: — рад Вас видеть. Кажется, моя дочь совсем утомила Вас своими разговорами о платьях и танцах, простите нас. Оливия, пойдем к Роджеру. Уголки ее губ стремительно опустились, и Сиэль едва ли не физически чувствовал, как обидно ей слушать нечто подобное, но она не могла возражать. Он понимал ее. — Вообще-то, с ней было интересно поболтать. У вас замечательная дочь, лорд Беннетт, — твердо оспорил юноша. Глаза девочки просияли, и на губах тотчас заиграла улыбка. Отец ее неловко посмеялся и почесал затылок, а после ответил: — В таком случае, рад слышать. Но, с Вашего позволения, я все же заберу ее. Пойдем к брату, Оливия. Снова эта чопорность, так раздражающая Сиэля. Беннетт точно не хочет, чтобы его дочь сказала лишнего, поэтому стремится спровадить ее. Поразительно, как с таким отношением ее вообще взяли на бал. — Хорошо, пап, — он развернулся и уже ступил вперед, уверенный, что Оливия пойдет за ним, но она повернулась к Сиэлю, одарила его благодарной улыбкой и сказала: — Не забывайте, все трудности разрешимы, Вы справитесь! Возможно, не один, но справитесь! После этих слов она продефилировала за отцом, оставляя Сиэля один на один со своими мыслями. Она совсем еще ребенок, но ему ли не знать, что дети бывают умнее многих взрослых. Краем глаза заметив, что к его столику направляется Себастьян с тарелкой, Сиэль вздохнул. Возможно, все не так безнадежно. — Бланманже и несколько колиссонов, господин, — демон осторожно передает тарелку в руки юноши. Весьма по-французски. Сиэль несколько удивился, что на балу Ее Величества подаются не традиционные английские сладости, но не счел это достойным большого внимания, принимаясь за десерт. И мысленно подметил, что слуги Королевы справились со своей задачей даже лучше, чем требовалось — вкус был непревзойденным. Он даже подумал, что неплохо было бы приказать Себастьяну взять у них мастер-класс, и довольно быстро отмел эту идею в сторону, потому что слуги семьи Фантомхайв не должны показывать своих недостатков. Надо будет, сам научится. — Как Вам десерт, господин? — ненавязчиво интересуется дворецкий, даже не одаривая Сиэля взглядом, словно ему нет до этого никакого дела. — Слуги Ее Величества на славу постарались, на самом деле. И все же улыбается, стараясь себя не выдавать. Потому что Сиэль не должен догадываться о том, что это совсем не дело рук кондитеров Королевы. Потому что… Себастьян солгал ему. Резко ударившее по рассудку осознание заставило демона отшатнуться, в нескрываемом шоке уставившись на злополучный десерт. Солгал. Нарушил. Потерял? Если он действительно соврал, нарушил пункт контракта, то почему же все в порядке? Ни боли, ни жжения, ни отрезвляющего рыка. Если он пошел против выдвинутых условий, значит, конец? Себастьян с неподдельным ужасом в глазах уставился на расслабленное лицо Сиэля, довольно поедающего коллисон, и затаил дыхание. Контракт… все еще в силе? Дворецкий с трудом отвел взгляд, но не чувствовал ни растекающегося в крови блаженным ядом адреналина, ни пронзающей каждую клетку тела боли, ни кроваво-красного удовлетворения, ни пожирающего страха. Тревога. Оплетающая, замораживающая, ярким пламенем обжигающая, подобно инквизиционному костру, всю суть, из стороны в сторону мечущаяся тревога, о чем-то наверняка предупреждающая, но Себастьян не слышал ни ее криков, ни голоса собственной сущности, и в неверии уставился на облаченную тканью ладонь, где должна была гореть печать контракта. Он помнил, что предполагал о замораживании контракта, но встречаться с этим напрямую так… больно сковывающе. Если в его же интересах неотступно следовать за проблемным мальчишкой, с каждой секундой все стремительнее направляющимся к смерти, и не дать ему сделать роковой шаг раньше времени, то что станет теперь, когда этот самый мальчишка полностью вне его контроля? Как высоко ему теперь стремиться? И как глубоко придется падать? Демон смаргивает вдруг окутавшее наваждение, не вправе с головой уйти в самого себя, и старается собрать собственные силы в кулак, но пугается еще больше от осознания наплывшего ужаса: все это НЕ так. НЕ бесстрашие. НЕ спокойствие. НЕ собранность. НЕ одолевающие ощущения. Он нарушил контракт — разве это должно так сильно раздирать его изнутри? Разве это должно пробуждать всепоглощающую, врастающую с корнем панику? Он соткан из тьмы, ужаса, смерти, греха, хаоса и безнравственности, почему ему страшно? Страшно? ЭТО можно назвать страхом? Удушающим, пожирающим, парализующим страхом? Это беспомощность? Если он зверь, чудовище в действии, то это клетка? Кандалы? Пропасть? Себастьян не слышал. Не дышал. Он бездумно замер, не чувствуя, не ощущая, не реагируя. Замер… где? Где он? Что он? Демон не различает, не осязает, не улавливает самого себя. Он не чувствует раздирающей боли в грудной клетке, меркнущего рассудка и угрозы. Словно утопает в морской пучине, падает на самое дно, куда его неотвратимо тянет груз неподъемной силы. Раз есть материальность, есть нематериальность. Метафизика. Объект. Цель. Цель. Месть. Защищать, не лгать, исполнять. Вознести и свергнуть. Себастьян горит, и Себастьян замерзает. Себастьян не может вымолвить слова и кричит во все горло. Себастьян уверенно мечется в панике. Набожно переворачивает кресты. Он не совмещает и объединяет. Он видит. Обтянутую белой тканью, видит собственную дрожащую ладонь, и реальность накрывает его с ног до головы, бьет ключом по расшатанному сознанию, и Себастьян содрогается, в спокойном ужасе сжимая ладонь в кулак. Реальность впивается когтями и тонет в неслышном, отдаленном произношении имени: — Себастьян? Отчужденно, но демон чувствует себя сгорающим заживо. Холодно, но демона трясет от жара. Настороженный тон разливается в сознании Себастьяна и безвозвратно обволакивает в тесную, сжатую материальность. Он есть. Существует. Он Себастьян. И душа трепещет в призрачном милорд, когда Себастьян наконец возвращается в свое тело. Бал, десерт и господин. Он здесь и сейчас. Его сердце бьется, кровь течет по артериям, а мышцы сокращаются. В нем бьется жизнь. И лишь в предсмертных муках, в устрашающих воплях, в недосягаемой ярости мог этим похвастаться демон. Но Себастьян живет сейчас. В нарушенном контракте, в лживых речах, в сожженных оковах. В обращенном на него взгляде синего омута. — Ты выглядишь, как мертвец, не порть мне аппетит. Впрочем, ты уже испортил. Пойдем-ка отсюда к чертовой матери, — и Сиэль действительно встает со стула, откладывает тарелку и собирается идти к выходу. Себастьян совсем не понимает, какие перевороты произошли в голове господина, пока он переживал внутренний разгром, слом личности и перерождение, но твердо уверен — теперь он вряд ли поймет его еще хотя бы раз. Через огонь и воду, но в бездну. — Да, милорд. Он плавно шагает вслед, неотрывно наблюдая за Сиэлем, и видит его задержавшийся на ком-то взгляд. Конечно. Леди Беннетт доброжелательно и благодарно смотрела на юношу, и он отвечал ей полным тоски взглядом. Светлая тоска, какой удостаивалась лишь леди Элизабет. Трепет. Они выходят из Букингемского дворца, провожаемые теплым девичьим взглядом, и Оливия снисходительно улыбается. Думает, он поймет. И, подойдя к столику с угощениями, узнает, что никакого десерта еще не выдавали. Сиэль, беззащитно зарывшись в собственную накидку, бесстыдно уснет прямо в карете, а Себастьян лишь молча отнесет его в спальню с полуулыбкой на губах. Живет.***
Чтобы аккумулировать эмоции и совладать с ними, Сиэлю пришлось пройти долгий путь. Чтобы безвременно умереть, приходится идти по головам. Чтобы расплатиться с зачинщиками нападения, пришлось продавать душу. Какая же цена придется на победу в этой бесчестной, затянувшейся игре? Сиэль думает, что в этот раз придется прощаться еще с одной пешкой, подорвать и так нестабильное психическое здоровье, а возможно, и получить физическую травму на всю свою дальнейшую жизнь. Жизни у него, к счастью, не так много, так что недолго будет мучаться. А теперь он в полном оцепенении, когда просыпается, захлебываясь собственным криком. Тело неистово дрожит в мандраже, дыхание перехватывает, но совсем не от восторга. А дыхание не выравнивается, только становится тяжелее сделать хоть один вздох. Когда медленно подступает понимание, отчего болезненно сжимается грудная клетка, мышцы сводит, а беспрепятственно дышать и вовсе становится невозможным, Сиэль понимает, что поздно, потому что его безжалостно рвет, и он успевает только неаккуратно слезть с кровати, падая на колени. В голове перемешалось все: от собственного имени до названий континентов — и Сиэль не мог собраться с мыслями, ведь все тело сосредоточилось на обжигающей боли в груди и тяжелом удушье. Юноша совершенно не мог думать, каждая клетка естества сконцентрировалась на органах чувств: боль, нехватка кислорода, звон в ушах, горький привкус во рту и изображение перед глазами, которые он не мог осмыслить. Из груди вырывается только сиплый кашель и свист, когда Сиэль снова отчаянно пытается дышать, но вместо этого лишь сгибается вдвое сильнее — легкие словно обливают раскаленной лавой. А может, по ним идут трещины, и они порывисто раскалываются. Сиэль не осознает в момент угасающего после внезапной вспышки света, что темнеет в его глазах, а не вокруг, и не в силах удержаться на дрожащих руках, что упираются в пол. Не чувствует опоры, стремительно приближаясь к полу. Себастьян напропалую бросает канделябр и падает на колени, подхватывая господина. Ощущает, как намокают колени при соприкосновении с полом, и перебирает тысячи возможных вариантов в голове, бесконечно надеясь, что это не кровь. Он сделал глубокий вздох, когда Сиэль в его руках конвульсивно дернулся, и с облегчением отметил, что запаха крови не чувствует. Он обхватил едва держащегося в сознании юношу за щеки, стараясь выпрямить его заваливающееся тело, и в полной темноте с трудом разглядел перепачканное в полупрозрачной жидкости лицо; тут же по голове ударило осознание, что такое уже было — приступ астмы. Тяжелый и неприятный приступ, инициированный острым стрессом. — Все в порядке, господин, — удовлетворенно выдыхает дворецкий, не имевший более причин переживать, — я здесь. Он осторожно прижимает к себе Сиэля, припоминая, что, вроде, так оказывают поддержку, и слушает ритм его дыхания. Юноша в непонимании хватается за фрак Себастьяна, как за протянутую соломинку, но не понимает, что делать. Не видит и не осознает. Доносится знакомый запах, и пальцы чувствуют больно знакомое ощущение, а значит, он встречался с этим раньше. Тогда он в безопасности? Наверное, ему ничего не грозит? «Себастьян!» — вдруг всплывает в голове Сиэля… и он осознает! Себастьян. Живой, целый, невредимый Себастьян. Сейчас с ним только он. Все остальные давно не здесь. Он в своей спальне, рядом его верный дворецкий, а на дворе ночь — это реальность. Не прошибающий до дрожи кошмар, не разлитые по стенам и полу литры алой крови и не черные капли среди кроваво-красного, ничего из этого. Просто очередной кошмар. Напряженные мышцы тогда же плавно расслабляются, и приступ отступает. Действительно, отступает. — Пусти меня. На губах Себастьяна появляется удовлетворенная усмешка, когда он слышит этот требовательный тон, но полное бездействие, и демон с неким трепетом осознает, что Сиэль все равно принимает любую поддержку, как бы ни отвергал каждого, кто рвется помочь ему. В какой-то степени это даже трогательно, но Себастьян, скорее, забавлялся с того, как нежность и детская наивность настоящего господина восхитительно контрастировала и сочеталась с его же непоколебимой решительностью и непомерной гордостью. Можно было бы в который раз подметить совершенную противоречивость Сиэля, в ней восхитительного. Но демон все же отстраняет его от себя, потому что иначе обязательно придется разбираться еще и со скандалом, а это им было совсем ни к чему. — Отчего вы кричали, юный господин? — интересуется он, на этот самый крик и прибежавший. Просто было важно убедиться, что приступ обусловлен не появлением доппельгангера. Сиэль, опираясь на Себастьяна, на дрожащих ногах поднимается с колен, и дворецкий деликатно поддерживает его и помогает вернуться в кровать. — Просто кошмар, — демон понимает, как много сил в эти слова вложил Сиэль, потому что отчетливо улавливает сильный надрыв в голосе, который тот усердно пытался скрыть. Но решает подыграть, что не замечает. Он отходит в сторону, чтобы подобрать неосторожно брошенный канделябр, и зажигает потухшие свечи вновь, настороженно отмечая, что это далось с некоторым трудом. Себастьян ставит его на прикроватную тумбу, переводит взгляд на Сиэля и пристально осматривает, чтобы убедиться, что все в порядке. Не считая нескольких совершенно лишних складок на рубашке юноши, которые дворецкий тут же поспешил разгладить, вид его был относительно нормальным. По крайней мере, вряд ли по нему скажешь, что он мгновением назад безжалостно проигрывал приступу астмы, поэтому Себастьян посчитал вид его сносным и уложил господина, накрывая одеялом. — Мне остаться на ночь, господин? — шепчет он, когда Сиэль вдруг вовсе поворачивается к нему спиной. Но тот молчит. Не слышит. И не слышал бы больше никогда, если бы мог. Не волнует его ни кошмар, ни одиночество, о чем он бормочет? С губ юноши срывается судорожный вздох, когда в темноте закрытых век вдруг всплывают образы из сна, и он сжимает одеяло в ладони, чтобы не подать виду. Хватит с дворецкого зрелищ на сегодня, Сиэль не может позволить ему так часто забавляться со слабости своего господина. Преисполненный желания и твердости духа, он поборол позывы собственной души и твердо, решительно выдал: — Можешь идти. По изогнутым в удивлении бровям Себастьяна было понятно, что он совсем не ждал проявления силы в такой момент, не ждал резкого поднятия барьера, когда все медленно разглаживалось, но это выражение лица осталось для Сиэля, лежащего к нему спиной, незамеченным. Но подчинение господину должно быть беспрекословным. Поэтому демон, как того требовал этикет, поклонился, взял уже отложенный на тумбу канделябр в руки и направился к выходу. В последний раз оглядел спальню, убедился в безопасности Сиэля и ушел с тихим: «Спокойной ночи, милорд». Юноша закусил губу, борясь с порывом приказать Себастьяну остаться до утра, чтобы быть под абсолютным присмотром, но гордость стояла выше мимолетных капризов. Сиэль пробежался взглядом по зашторенным окнам, складкам одеяла, нетронутой подушке, пустой тумбе и балдахину, чьи очертания сливались с мраком ночи, и стал отчаянно внушать себе, что все в порядке. Кошмар — всего лишь кошмар, а доппельгангер точно не станет нападать теперь, при почти полной уязвимости Сиэля. Но, вопреки своим же мыслям, понимал, что это лишь очередная, бесчисленная ложь, которой конца и края нет, поэтому осознанно завел руку под подушку, обхватывая револьвер. Только лишь на всякий случай, ради экономии времени. Юноша провел большим пальцем по железному дулу, барабану, и совершенно некстати в голове всплыли мысли, что если прямо сейчас он пустил бы себе пулю в лоб, то точно бы сыграл в ящик, потому что Себастьян не почувствует угрозы и прибежит лишь на звук выстрела, а проблемы волшебным образом бы исчезли сами собой. Он встретился бы с родителями, больше не было бы никакого смысла в притворстве, и он мог облегченно упасть в их объятия, зарыдать что есть мочи и напомнить им, как сильно он их любит. Встретил бы тетушку Ангелину там, где ее деяния не имели значения и она была бы лишь любящей тетушкой, которая крепко прижала бы к себе и заливисто посмеялась. Смог бы попросить прощения у детей, сожженных в цирке, и с радостью понять, что сейчас они в раю и счастливы. Мог бы увидеть Долл и там, где их противостояния не было и они могли бы быть друзьями, где она не была лишь преградой на его пути, смог бы принять ее дружбу и на коленях попросить прощения за все, что он сделал. Он бы отпустил все и, наконец, упокоился. Ему не придется просыпаться и с какой-то истерической паранойей ждать, откуда последует еще один удар, не придется снова видеть перед глазами иллюзорную заботу демона, который взращивает душу, и больше не нужно будет нести бремя, каким есть долг аристократа. Ни притворства, ни лицемерия, ни-че-го. Пусто. Лишь спокойствие и уют. И тут же нервно посмеялся: в рай его не примут. Он обречен без конца гореть в аду. Ежеминутно срывать голос, терпя обжигающий кипяток, безудержное пламя и до невозможности горячий воздух, захлебываться в собственных мучениях и надрывно реветь, и снова все по кругу. Нет, так он не закончит. Он исчезнет из этого мира, душа его пропадет вместе с демоном, но в ад он не ступит ни ногой, ни духом. Остается только противостоять адскому доппельгангеру, чтобы тот не утащил его в Преисподнюю преждевременно, и дождаться конца игры. А потом, если каким-то образом удастся одержать победу, немедленно заняться выполнением конечной цели контракта и попрощаться наконец с этой жалкой, проклятой жизнью. Она ему уже не светит. Поэтому рука его перестает вдохновленно ощупывать давно выученный револьвер и решительно хватается за его рукоятку, а потом он раслабленно прикрывает глаза, надеясь, что пользоваться им ночью так и не придется. Час от часу не легче и завтра будет хуже, но Сиэлю не привыкать.
