Иные ощущения

      Было крайне очевидно, что все происходило чередом совершенно взбалмошным и безобразным, и хаос его питал сам себя. Но просто понимать оказалось недостаточным.       Слуги перед Сиэлем сменяли друг друга каждый час, и с каждым часом он чувствовал угрозу все тусклее. Если в первое появление дворецкого она виднелась над ним поволокой, то к третьему уже оставляла лишь догорающие угли глубоко внутри. Прочая прислуга с первого же раза усыпила бдительность.       В первом часу объявилась Эмили. Когда ее абсолютно бессильная агрессия, детские обвинения и истерика не произвели на демона должного впечатления — наверняка, она ожидала чистосердечного раскаяния или трепетных переживаний, — в ход пошли совсем жалкие меры с намеком на воспитание: угрозы, разочарования. В конце концов, за безразличие и неискренность Себастьян получил слабую пощечину. Но и то не стало точкой пика.       — Где подвеска? — девочка вытянула руку.       Дворецкий окинул ее взглядом, выражающим крайнюю степень презрения, какую питал лишь к одному живому (так ли он жив?) существу. Что, черт подери, идет не так? Он чувствовал ярость. Клокочущую, безосновательную ярость, ту ярость, которую испытывал считанные разы, которая требовала выхода и жаждала крови, она пересиливала и топила в себе все внутри сущее, вынуждая сосредоточиться исключительно на ней. Затмевающая, непереборимая свирепость скапливалась в кончиках пальцев. И влияла — Себастьян ощущал, что ногти его рук превращаются в звериные когти, а белоснежная ткань перчаток расходится надвое.       — Боюсь, пострадала в ходе операции, — не сбавляя тона.       Эмили на секунду растеряла весь свой грозный настрой, представая перед демоном совершенно беззащитной, но затем глаза ее стали наливаться пугающей своей силой ненавистью, девичьи руки яростной хваткой вцепились в лацканы фрака.       — Сволочь, да эта подвеска стоила дороже твоего господина! — взревела она, теряя все прежнее женское очарование. — Ты сегодня же вернешь мне ее без единой царапины, ты слышишь?!       Без напускной гордости и фальшивой изящности девичий образ переставал казаться пустой, жалкой мишенью на прицеле, но почти все фибры пронизанной насквозь абсурдной любовью души выражали особые, а все же слабые колебания. Эти души резво сопротивляются для тщеславия первое время и позорно, будто уверенные в собственном великолепии, безропотно отдаются с его течением за бесценок. Словно подделка совершенства, возомнившая себя Богом.       Для Себастьяна истлело любое уважение к бывшему контрактеру. Раз та позволила себе пасть так низко, унижая его вкус, он покажет ей предел глубины. Льющаяся из уст беда, хорошо читаемая между строк, провоцировала безудержность хищника под маской.       Его когти впиваются в тонкую шею под тонкий, звонкий вскрик, и беспомощно барахтающая ножками Эмили, что была готова самолично придушить его парой секунд назад, вдруг приняла образ уязвимой жертвы.       — Сколько пустого самолюбия в такой прогнившей душе, — его голос ровен и предельно спокоен, когда он поднимает взгляд пламенеющих глаз на испуганную девочку. — Может, вам не помешает хорошая воспитательная беседа? В этом поместье вы никто и звать вас никак, юная леди, выйдите из своих иллюзий, где ходите королевой, и выслушайте мое последнее предупреждение: ваша задача — послушно двигаться, когда того прикажет господин, и не совать свой нос не в свое дело.       Когда Эмили с болезненным шипением упала прямо на спину, отпущенная дворецким, тот придавил ее ногой к полу и только тогда, имея полный контроль ситуации, позволил себе растянуть губы в жуткой, хищной улыбке, больше похожей на звериный оскал.       — Ты здесь, нетронутая и живая, лишь потому что таковым было желание господина. Я не пошевелю и пальцем на выполнение твоих приказов и с радостью разорву тебя в клочья, только дай мне повод. Твое существование и так одна огромная ошибка, не делай еще хуже.       Вымещая все скопившиеся за прошедшую неделю и трансгрессировавшие в чистый гнев эмоции, Себастьян упивался животным страхом дрожащего тела под его ногами, чувствовал бесценную легкость после сорванных оков и не желал останавливаться. Но от забвенных ощущений и след простыл, когда до слуха донесся громкий крик горничной, чья очередь была дежурить у господина. Тогда следа не стало и от пожирающего, пробирающегося под кожу демона в ярости.       Дворецкий влетел в комнату по прошествии пяти секунд, тут же ища взглядом юношу, но в спальне оказалась только перепуганная Мэйлин.       — Где он? — без лишних слов и действий.       Себастьян почувствовал мелкую дрожь, что омрачила и так не светлую картину, и сжал кулаки, силясь не обращать на нее ни толики внимания. А горничную лишь бросало в тремор.       — Где он? — он поднял голос, сцепив зубы.       Ярость переплеталась с чужеродным, неизвестным, но знакомым чувством и срывала все тормоза у доведенного чудовища.       Она не защитила. Она молчит. Она виновна.       Себастьян достиг предела грани, когда все и каждый в этом поместье становились ему ненавистны — не ради этого он вырывал Сиэля из когтей леденящей Смерти.       Это их вина, это их вина, это их вина.       Он остервенело, с бешенством хищника ринулся к Мэйлин, не разбирая собственных мотивов. Разодрать на части? Помочь? Выпытать, что произошло? Разорвать ее внутренности, разнести по кускам ошметки хрупкого тела и размазать по стенам девичье лицо?       Он умрет из-за них. Он умрет из-за них. Он. Умрет.       Его перехватили на полпути поперек груди, не давая настигнуть испуганную девушку.       — Где он, черт тебя дери?! — свирепо прорычал он, безуспешно пытаясь вырваться из чьей-то хватки.       Вместо ответа шокированная Мэйлин вдруг начала испуганно плакать. И плач этот только раззадорил чуть затаившийся огонь внутри зверя.       На грани безумства и разума, он метался в агонии, желал вырваться из цепких рук и прикончить каждого, кто причастен к ситуации с господином. Демоническая ослабленная сущность внутри агрессивно рычит, он делает еще один безуспешный порыв избавиться от крепкой хватки. Тело прошибла судорога.       Она не уследила. Из-за нее он пострадал. Она была соучастницей, помогла убить его. Она хотела его смерти. Предатели не заслуживают жизни — жалкая смертная тварь должна заплатить за его смерть кровью.       Она должна рвать голос от боли, как это делал он. Ползать на коленях, смеяться навзрыд и молить о пощаде, чертово ничтожество должно страдать в истязании. она его убила. она его убила. она его убила.       ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина. ее вина.       Себастьян отшатнулся от давящего, разрывающего шума в ушах и навязчивых мыслей, потому что где-то маячит осознание, что это не так. Она никого не убивала. Он не мертв! Но непереборимые голоса интервенцией врывались в мысли, принимая облик истинных, противиться было невозможным.       — Проклятье, просто скажи, где он, Мэйлин! — рычал дворецкий, борясь с окутывающим кровожадным наваждением.       Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей. Убей.       — Я не знаю! — в слезах кричала горничная, обнимая себя. — Не знаю!       Себастьян бессильно рычит, потому что ярость затмевала здравый рассудок, звериные инстинкты брали верх над самоконтролем. И главным закономерным вопросом возникало «почему?». Что бьет изнутри по его безупречному самоконтролю и отчего теряется хватка?       ОНА ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ.       ЗАТКНИСЬ.       — Придурок, приди в себя! — знакомый, но неузнаваемый голос доносился через плотную пелену, звуча приглушенно и отдаленно.       Дворецкий чувствует жжение, впрочем, совершенно не понимая, где именно, да и на том не сосредотачиваясь. Он чувствовал себя цитаделью разрушительной энергии, перегруженной бомбой страшной силы, над которой потеряли контроль и которая сейчас же взорвется, сметая с лица земли все в радиусе мили.       — Найдите его, — он перестал вырываться, прилагая все усилия на сдерживание истинной сущности внутри. — Прекратите. Не тратьте время, найдите его!       Он мертв. Ты знаешь, чья это вина.       УМРИ УМРИ УМРИ УМРИ УМРИ       — Я тебя сейчас изгонять начну, возьми себя в руки! — снова этот голос — дворецкий узнавал Эмили.       Она задолжала нам душу. Унизила, оскорбила, посмеялась. Ей надо мстить: забери ее душу. Твою душу.       Себастьян чувствовал странные, мерзкие касания на лице, на теле, дергался от их дарителей и по ощущениям умирал. Его гибель чувствовалась жаром, огненными стеблями, обвивающими все тело, словно оно расходилось трещинами, которые заливали раскаленной лавой.       Пусть они все умрут, умрут, умрут в страшных муках, они виноваты во всем.       Он чувствовал, что его куда-то тащат, пытался спросить, но все ответы тонули в белом шуме, дворецкий так и не смог ничего разобрать. Послышался хлопок двери — за ними или вдалеке?       В голове набатом билась в агонии мысль они должны умереть, с ней Себастьян мог бороться и не выпускать когти, однако страшнее было понимание, что он вновь не защитил господина. Уж сколько раз клялся и ему, и себе ломать копья за полную сохранность любой ценой, и который раз понимал: не выполнил.       — Себастьян, эй! Ты слышишь?       — Дурак, да открой же ты глаза!       — Мы найдем господина, клянусь! Очнитесь!       Они должны умереть.       Все, как через толщу воды. Почему они все здесь? Почему все кружат вокруг него, когда обязаны сосредоточить все силы на поиске Сиэля?       Себастьян зашелся в диком приступе кашля, стоило только кому-то отпустить его, и согнулся в три погибели.       Ты доверил его им. Ты понимал, что они ничего не смогут противопоставить демону, и все равно оставил его на них. Он мертв из-за тебя. Ты понадеялся, что сработает. Из-за твоей надежды он мертв.       Мысли истинные и мысли извне переплетались между собою. Теперь в них верить было легче.       Ты виновен в его смерти. Только ты виновен в том, что он мертв.       В сознании Себастьяна четко, яркой вспышкой отпечатывалось слово «мертв», но терялось понимание, к чему оно было привязано. Потому что мертв сейчас Себастьян обратил бы к себе. Сейчас он умирал.       Через минуту будет мертв.       Ты мертв. Так заставь свое сердце биться против воли и последствий.       — Себастьян! — дворецкий напрягся: кажется, Бард.       Тот с размаха дал звонкую пощечину, пытаясь привести в чувства Себастьяна, но идея с треском провалилась: он и не ощутил ее.       Нужно спасти господина.       Его нужно найти. Себастьян обещал.       «Мы найдем господина, клянусь!» — это ложь.       Они не найдут. Господин нуждается в помощи и защите.       Господин. Господин.       Господин. Господин.       — Господин…       Господин?       — Господин!       Нужно помочь.       По телу дворецкого разошелся ударом тока отрезвляющий импульс, сиюминутно заставив его открыть глаза. Себастьян почувствовал, как внутри него встрепенулось все и все застыло.       Господин.       Сиэль стоял перед ним, больше удивленный, но без единой царапины. Его рука сжимала запястье Себастьяна в месте, откуда зародился электрический импульс, и белый шум в голове неумолимо утихал. Больше ничего слышно не было, кроме тяжелого дыхания дворецкого.       Теперь было видно: возле него находились Бард, Эмили и Финниан.       — Где… — прошептал Себастьян, застыв без движения. — Где Вы были?       Юноша свел брови, словно о чем-то раздумывая, так же замерев в одной позе. Он словно собирал мысли воедино.       — Тебе бы отдохнуть недельку-другую, — нарушив затянувшуюся тишину, высказалась Эмили.       — Это точно, — поддержал ее Бард.       Дворецкий с господином одновременно взглянули на них. И если во взгляде первого читалась ирония с долей скептицизма, то более осознанный взгляд Сиэля выражал заинтересованность.       Опуская голову, юноша казался все задумчивее, пока его глаза вдруг не просияли.       Что с тобой происходит? — этот вопрос был выведен им на ладони дворецкого.       Себастьян обреченно вздохнул и прикрыл глаза, уличенный в сокрытии тайны.       Временные проблемы. Не стоит Вашего внимания, — ответ лживый.       И умышленная ложь в лицо контрактеру, грубое нарушение контракта влечет за собой только одно объяснение в их ситуации.       Как много времени нужно, чтобы решить ее?       Всего-ничего, милорд, обещаю, я больше не побеспокою Вас подобными случаями.       Я даю тебе два выходных дня разобраться с этим. Ты должен позаботиться о себе и решить свои проблемы. Это приказ, Себастьян.       Тот удивленно замер на секунду. Так же… нельзя.       Да, мой лорд, — Себастьян приложил руку к сердцу и склонился, понимая, что эти жесты уже ничего больше не значат.       Просто пустые заученные движения, не несущие никаких гарантий.       Сиэль кивнул. Он уже хотел было отстраниться, и дворецкий мысленно уже готовил какую-то чепуху в объяснение слугам, когда господин вдруг, словно вспомнив, совершил последнее, чего от него мог ожидать демон. Положив ладони на грудь Себастьяна, юноша прильнул к нему в подобии объятий, ошарашив этим действием всех подле сидящих и подошедших.       В полном шоке, дворецкий недвижимо сидел несколько секунд, пытаясь до конца осознать ситуацию, и сделал глубокий вздох. Насколько реально все происходящее? В непонимании Себастьян решил несмелым движением положить руки господину на плечи, не способный сильно разбирать людские мотивы поступков, но, возможно, порой объятье — просто объятье? В конце концов, Сиэль физически ребенок, у которого нет никого, кроме верного слуги.       Нет, все же не похоже это на юношу.       Спустя некоторое время господин отстранился, поднимая на Себастьяна взгляд, и странно скривил губы в улыбке. Демону совсем не по себе становилось.       Краем глаза он успел заметить, что Сиэль вывел что-то на своей ладони, а затем отстранился окончательно и вовсе вышел из комнаты.       Дворецкий насчитал по крайней мере тысячу вопросов в своей голове об этом случае.       И главное: что там выводил юноша? Напрягая память, Себастьян воспроизвел в голове движения пальцев господина…       …из носа.       Нахмурив брови, он провел пальцами над верхней губой, и в голову пришло понимание.       На перчатке остались яркие кровавые следы.

***

      Комнату дворецкого Сиэль покинул в самом скверном расположении духа. Чтобы он еще хоть раз так унижался.       Но всплывшее на поверхность состояние слуги, которое он так долго скрывал, не оставляло другого выбора: Себастьяна ни в коем случае нельзя было допускать к обязанностям. Отсутствие его, на самом деле, открывало новые возможности, и ими Сиэль не пренебрежет воспользоваться.       В кабинете он сразу решил играть на опережение. На оторванном клочке бумаги остатками чернил вывел несколько слов, заручившись тонной пусть и недостоверной, но единственной известной информации, и отложил в сторону на высыхание.       Вся эта ситуация не снимала с его плеч графские обязанности и неотложность Королевских поручений, а юноша был почти убежден, что совершенная сосредоточенность Себастьяна на исключительной защите допускала безучастность и умалчивание о присланных письмах или заданиях, поэтому было принято решение самостоятельно изучить все бумаги на столе.       Первое приглашение. Второе, третье.       И раскрытый конверт без адресанта и без письма.

***

      Объясняться перед прислугой было лишним, сколько бы те ни требовали ответов. Эмили отчаянно пыталась скрыть слезы, — то ли от предшествующего нападения, то ли от волнения в ходе приступа — но лишь сильнее провоцировала истерику. Себастьяну не хотелось ее успокаивать. По правде говоря, Себастьяну сейчас совсем ничего не хотелось. Разве что забыть как страшный сон течение последних дней и продолжать спокойно служить господину.       Но реальность — пугающая, с головой накрывающая и впивающаяся острыми когтями в шею — вынуждала жить ею, смотреть в глаза и кружиться в вальсе под неумолимый молниеносный ритм. Держаться, хвататься двумя руками и сжимать в зубах, вязать себя тонкими нитями, чтобы не терять с ней связи. В ней был совершенно сбит порядок, система координат, и все в ней подчинялось лишь ризоме, в которой беспорядочно существовало и умирало все одновременно. Ни жизни, ни смерти, их понятий просто не было — никто не жил и не был мертв. Себастьян привык к ней настолько, насколько возможно за все проведенное в этом мире время, привык считать себя ни живым, ни мертвым, да и привык контролировать хаос вокруг себя, чтобы не поддаваться ходу событий, который кто-то диктует.       Эта реальность была другой. Здесь Себастьян исключительно жив, ничего не контролирует и не знает, чему подчиняется. И если в реальности привычной любая точка была связана с любой другой точкой, то в этой связь пролегала определенная и никому не понятная.       Дворецкий молча лежал на кровати, закрыв глаза, уже порядка десяти минут, и прислуга стала расходиться. Отстранение Себастьяна от обязанностей обязывает только пристальнее следить и защищать господина.       Эмили осталась. Она смотрела на едва освещаемую свечами фигуру дворецкого, неподвижно лежащего так непозволительно долго для демона, но ни слова с ее губ не сорвалось. А вопросов было достаточно. Что с ним происходит? Выяснил ли он, как бороться с чудовищем? Собирался ли забрать ее из той злосчастной церкви? Действительно ли так сильно ее ненавидит? Почему Сиэль вел себя так странно? Что за странный способ общения у них? Как долго он пролежит на этой кровати без движения, похожий на покойника?       Загадок было предостаточно. И не к каждой двери был ключ. Но миновав истерику, Эмили чувствовала себя противоречиво спокойно: сказывалась и обстановка. Томное молчание, догорающие свечи, не хватало лишь задушевных бесед, на которые она не думала и надеяться.       Она знала Ричарда: и его фальшивую услужливость, и ложную смиренность, и скрещенные за спиной пальцы при скреплении клятвы. Все это было полностью привычным, с ним она знала, как себя вести, понимала его мотивы, цели, видела границы возможностей. Его девочка успела изучить настолько, насколько он ей позволил, и даже застывшее отвращение на его прекрасном лице в момент признания она приняла, ведь знала его реакцию. В груди теплилась надежда, что его взгляды полностью искренни, что образ исчез и остались подлинные чувства, и с этой надеждой она боролась каждый вечер, когда демон укладывал ее спать. Ричард никогда не смог бы испытывать чувств, зато всегда с упоением играл на чувствах других.       И теперь, спустя пять лет поисков, она нашла демона. В этот раз он был Себастьяном.       И, как оказалось, Себастьяна она не знала. Учтивость Себастьяна была холодна, как холодно тепло Ричарда. Теперь все было совсем иначе. Он знал ее, знал, на что она — призвавшая исчадье ада в десять лет — способна, знал ее характер, бога ради, ему было известно все, что ее касалось. Но ему было откровенно все равно. Себастьян не бегал за ней, сдувая пыль, ничем у нее не интересовался, того более, готов был лично свернуть ей шею. Беспрецедентный образ хищника, не знающего пощады и не требующего награды. Но потом он терял контроль даже над собой, готов был падать на колени и болезненно мучился от вполне человеческих недугов. Он же готов был на части разорвать ревущую горничную, и он же шокированно принимал объятия от своего вечно холодного и неприкасаемого господина. Еще Себастьян был удивительно слаб, но буквально выгрызал себе выход из ситуаций, где все выходы были наглухо заколочены.       Между Ричардом и Себастьяном не проходило ни одной красной нити, если в расчет не бралась внешность.       В Себастьяне Эмили упорно продолжала видеть Ричарда, от чего никак не могла избавиться. Она не могла вытравить из себя чувства, в большинстве своем совсем еще детские, и не могла принять, что Ричарда больше нет и не будет. Себастьян — совсем другой… человек.       И Сиэль был от нее отличен. Лишь на первый взгляд между ними была схожесть в характере, но все в корне отличалось на субатомном уровне. Их души были тому отличным подтверждением. Эмили видела, как печется демон над одной лишь душой, и думала, что Ричард так бы не поступал. Смотря на Сиэля, она признавала, что видит лучшую версию себя, где гордость и самоуважение — врожденные, а неприкосновенность и холод — правильны. Демоны любят бороться, жаждут сопротивления и потому находят усладу в битвах, тогда как противостоящая греху и искушению душа — прекрасное развлечение и вызов самому себе. Свою способность отвергать Ричарда она вырабатывала долго, больше из капризных побуждений, и за это время ее душу успел осквернить плод из чистой привязанности и бестолковой любви к чудовищу. Сиэль не подпускал к себе Себастьяна, даже когда, казалось, между ними не оставалось никаких преград; так демон не терял интереса и продолжал сражаться.       Эмили печально вздохнула. Кажется, у нее рождается подозрение, куда демона привело это сражение.       — Себастьян.       Имя чужое, но девочка понимает: и перед ней совсем не знакомый демон. Пора смотреть правде в глаза, потому что Ричард исчез три года назад.       — Дело ведь было совсем не в приказах и подчинении. Эта подвеска значила для меня больше, чем ты можешь себе представить, и я вверила ее в твои руки, чтобы она помогла тебе, как всегда помогает мне. Ты уничтожил самое ценное, что у меня было.       Дворецкий не сделал ни движения, словно слова ее до него не донеслись вовсе. Но в Себастьяне, в отличии от Ричарда, слишком много человека, который не может игнорировать назойливый шум.       — Она помогла мне найти самое ценное, что есть у меня.       Эмили удивлена: почти открытое признание в слабости от существа, угрожавшего стереть ее в прах не так давно.       — Почему он?       Себастьян медленно открыл глаза, одним взглядом выражая неизмеримую усталость и странным образом разрастающуюся горечь. Ему не положено даже разговаривать с бывшим контрактером. Вести душевные беседы и подавно. А высказывать то, чего сам не понимает, — настрого запрещено.       — Не знаю, — на этих словах он задумчиво замолкает, подбирая нужные слова. — Мое презрение к человечеству всегда казалось несокрушимым. А затем мы встретились. Он всегда делал то, чего я ожидал от него меньше всего, всегда подзывал ближе, чтобы приставить клинок к горлу, и сначала это брало свойственным азартом. Я начинал привыкать к этому спектаклю, к рутине, и это даже казалось увлекательным. Потом началась вся эта чертовщина, и все это привело к жизни. Я осознал, что живу.       По щекам Эмили, обхватившей прижатые к груди колени, безмолвно текли слезы. Захотелось забиться в истерике сильнее прежнего, но организм был истощен предыдущей. Поэтому девочка смогла лишь натянуть горькую улыбку на лицо, чтобы дрожащим голос произнести:       — Ты умираешь, Себастьян.       — Я знаю.

***

      Сиэль клял собственное любопытство и самоубийственное бесстрашие, когда шел без сопровождения навстречу смерти. Все брало начало в кабинете. Он разбирал письма, ища нечто определенное, и был отвлечен мерзким шипением, раздавшимся над самым ухом: «Не там ты ищешь правду».       Голос был иным. Не дернулся Сиэль лишь потому, что наработанный на голос чудовища рефлекс не отозвался на голос чужой. Юноша поднял голову, осматриваясь по сторонам, также пытаясь понять, где мог уже слышать этот странно-знакомый тон, и дверь кабинета вдруг неспешно и призывно открылась. По глупости самых недалеких персонажей из мистических романов, Сиэль посчитал лучшим решением взять роль приманки и, словно не видя опасности, пойти по следам.       Так, ведомый незнакомым и знакомым одновременно голосом извне, Сиэль дошел до той части поместья, о которой, возможно, даже не знал. Не знал о ней и дворецкий, вероятно, ведь пути эти крылись за шкафами и коврами, которые любезно отодвигались в сторону существом. И так же любезно возвращались на место после использования, отрезая Сиэлю все пути отступления. И все же он не ощущал должной угрозы и на ситуацию смотрел исключительно как на возможность узнать побольше.       Ты бы шел поосторожнее, здесь целый век нога человека не ступала.       У Сиэля была масса вопросов, и все остались не высказанными вслух: своего голоса он все еще не чувствовал.       Ах, да, совсем забыл.       После этих слов существо, ведущее Сиэля, абсолютно замолкло, но и вокруг ничего не произошло. Чтобы убедиться, юноша огляделся по сторонам, но след простыл от нечта, за которым он следовал, и он даже остановился. За кем он вообще следует? И зачем?       Может, происходящее — и вовсе не больше, чем дурной сон? Этим бы объяснялось как минимум плачевное состояние Себастьяна, как максимум — неизвестное существо, ведущее его давно забытыми тропами поместья. Если предположить, что Сиэля так и не спас Себастьян из рук тех мужиков, то все это обретает больший смысл. Лишь иллюзии разума на грани погибели.       Я здесь, не волнуйся. Просто кое с чем разбирался. Попробуй что-нибудь сказать.       — Что-нибудь, — удивленно отозвался юноша. — Так, это точно сон.       Это ненадолго, к сожалению, не радуйся. Только на время нашего разговора, с немым собеседником диалога не построишь.       — Разговора? — Сиэль возобновил движение, когда впереди вдруг зажглась свеча. — Это тот самый последний разговор, после которого человек подлежит обязательному уничтожению?       Коридоры в этой позабытой части поместья были удивительно точно грязными и пустыми. Это было сокрытой подвальной частью, если судить по лестнице вниз, которую Сиэль преодолел первой на пути в неисследованные территории имения. Сначала юноша заходил в каждую комнату вдоль коридора в неудержимом стремлении изучить все это, но существо предупредило, что комнаты эти пусты совершенно, и после десяти открытых дверей это подтвердилось. Теперь Сиэль следовал только по заданному существом направлению, и пока что оно вело только коридорами.       К слову, если захочешь узнать о том, что это за часть поместья, то в библиотеке есть пару мемуаров об этом. Я покажу после разговора.       — С чего такая щедрость? Почему ты помогаешь? — настороженно спросил Сиэль.       Настолько резкое появление союзника не вызывало ничего, кроме верных подозрений. Где же он был все те разы, когда Сиэль в шаге от смерти был?       Сейчас тебе лучше просто поверить, что я не собираюсь тебя убивать. Не считай меня ни союзником, ни врагом. Мы вряд ли еще увидимся.       — И о чем же ты хочешь поговорить? — Сиэль зашел в открывшуюся дверь, вновь встречая недлинный коридор.       Ты же ищешь правду. Я хочу раскрыть тебе почти все, над чем ты ломаешь голову. И да, для меня в этом своя выгода, но тебе ли не все равно. Кстати, дверь в конце коридора последняя, ты почти пришел.       Сиэль ускорил шаг, смотря на серые кирпичные стены с причудливыми узорами, правда, больше носящими ритуальный характер. Так казалось юноше: от рисунков веяло мрачными и до боли знакомыми холодом и страхом.       Это не совсем ритуальные узоры. Узнаешь, когда прочитаешь архивы.       — Так ты читаешь мысли? — он напрягся.       Могу при желании.       — Зачем же было возвращать мне голос, если мы могли мысленно общаться?       Для большей романтики. Мне редко удается полноценно поговорить с кем-то, не смею лишать себя удовольствия.       Сиэль невольно заметил, что голос существа звучал все отдаленнее по мере приближения к комнате. Почему он только продолжает это делать? Не то чтобы Сиэль искал смерти сейчас, умереть таким образом вообще несколько унизительно, но словам существа отчего-то верится — не убьет.       Даже хлопнувшая за спиной дверь комнаты, порог которой Сиэль едва пересек, не взрастила в нем ни толики страха. В погрузившейся на несколько секунд в темноту комнате вновь зажегся свет. Исходил он от керосиновой лампы на столе посередине.       — Можешь присаживаться, — голос существа вдруг раздался из угла комнаты — Сиэль мгновенно повернул голову на источник.       — Так ты все же имеешь материальный облик? — существо, кажется, вопроса ожидало: о том говорила едва различимая в тишине усмешка.       — Да, кстати об этом. Если тебе так будет легче, то я могу принять чей-нибудь облик. Своего у меня нет, пользуюсь чужими, — голос становился все более человеческим; под конец предложения Сиэль стал ясно слышать грубый мужской баритон.       Существо по-прежнему скрывалось в темном углу комнаты, о присутствии своем сообщая лишь звучанием. Голос резонировал о пустые стены, невольно напрягая собеседника.       — Могу обратиться дворецким, — Сиэль нахмурился, когда существо переняло голос Себастьяна. — Или вашей невестой, — тембр Себастьяна в жуткой метаморфозе превращался в голос Элизабет, а затем от стен эхом отдался ее смех.       — Не нужно, — Сиэль враз остепенил его порывы, занимая стул по левую руку стола. — Просто стань кем-то, кого я не знаю, и не тяни.       Слишком часто в последнее время он имеет дело с тем, что принимает чужие облики, особенно если верить словам дворецкого о том, что эта способность в своей редкости граничит с невозможной.       — Как знаешь, — наконец из темноты вышел светловолосый мужчина в потертом бежевом фраке с ярким ожогом на левой щеке. Он вальяжно присел за стул, закинув ногу на ногу, и улыбнулся. — Итак, можешь звать меня Айденом.       — Отлично, — безразлично отозвался юноша. — Начинай.       Его визави щелкнул пальцами, материализовав в руке бокал вина, и откинулся на спинку стула.       — С чего лучше начать?

***

      Себастьян выложил ей все до мелочей, в красочных описаниях в самых незаметных деталях. Он не искал поддержки, не искал помощи или, боже упаси, утешения, его даже не волновало обещание свернуть ей шею. Он держал в голове собственные слова, адресованные ей не так давно, но не ощущал былой пламенеющей ненависти или ярости, она просто выполняла роль шкафа, куда неустанно прибывают тщательно скрываемые скелеты. Эмили слушала внимательно, внимая значимости каждого слова, пока дворецкий это позволял. Плохая это шутка, спланированное унижение или искренность — было не столь важно.       Свечи давно догорели. Девочка не видела изливающего душу Себастьяна, но считала, что так гораздо легче и лучше. Наверное, страшнее, чем слушать о его переживаниях, было только смотреть на них.       — Ты ведь понимаешь, чем все это кончится? — прошептала она в момент, когда дворецкий выдохся подбирать слова.       — Да.       — Ты же не собираешься делать этого?       Ответа не прозвучало. С минуту держалась абсолютная тишина, что рассеялась лишь когда Себастьян слабо закашлялся.       Эмили крепче прижала колени к груди.       — Не знаю, — меланхолично произнес он и повернул голову в сторону двери, наконец меняя положение. — Не думаю, что теперь у меня есть выбор.       За дверью кто-то тихо, почти на цыпочках пробежал мимо. Шаги не тяжелые и быстрые — не Бард и не Танака. Звук, эхом отдающийся в голове, глухой, словно пола касались босые ноги. Вероятно, Финни.       — Ты бы смог найти выход, если бы достаточно того желал, — подметила Эмили.       Она понимала то, что понимал он, хоть и не знала всей истории. Себастьян задумался, как бы справлялся со всем этим, не окажись она в этом поместье. Раздражающая, жалкая, противная, но именно девочка в большей мере помогала ему все еще оставаться в игре. Ведьма, подвеска, конфликт, разговоры в данную минуту. Без нее бы не нашел господина, без нее бы мог сорваться на кого-нибудь, на кого срываться — непростительно, без нее бы топил в себе все эти мысли и пытался бороться с ними в одиночку. Он даже не уверен, пришел бы ли он к пониманию, что значит вся эта ситуация, если бы не она.       Может, это именно то «потом», на которое он откладывал все размышления?       — Выбор смешон. Шесть одного и полдюжины другого — не иначе.       — Если приходится выбирать один из противоположных вариантов в безальтернативной ситуации, то оба эти варианта будут бессмысленны и бесполезны, — отозвалась Эмили, уперев взгляд в неразличимый от всего остального пол.       — Одна из твоих сказок?       Девочка слабо помотала головой в отрицании, а затем, не уверенная, что дворецкий не растерял способности видеть в темноте, ответила:       — Мои сказки закончились в десять лет.       Себастьян, внезапно заинтересовавшись темой, на которую они перевели разговор, неосознанно поднял бровь.       — Отчего же?       — Ну, — Эмили печально усмехнулась, — после того, что произошло, мне было не до сказок. Я была подсознательно готова к отказу, но все же ты разбил мне сердце и здорово пошатнул психику, после такого в сказки не верится.       Дворецкий задумался над всей этой ситуацией теперь. Одной из немногочисленных хороших новостей за сегодня стала и та, что на произошедшее с Эмили он все еще смотрел холодно. Ребенок или нет, глупо было признаваться в этом демону. А ребенку вдвойне глупее. Ее любовь, исключительно детская и несерьезная, лишь доказывала это как нельзя лучше.       Сиэль тоже любил. Иначе, сдержанно, безрадостно, наверное, это и любовью назвать было сложно — привязанность в сильном проявлении. Держал ее в себе, пусть и бессмысленно было скрывать очевидное, и Себастьян думал, почему же его душа не поддается влиянию по сути таких же чувств. Как и с Эмили, эта привязанность была им обоим известна, обоими признана, даже до последнего подавлялась так же, а вкус оставался таким же превосходным. Наверное. В круговороте всех событий и в свете раскрывшейся тайны Себастьян совсем перестал обращать внимание на положенную душу.       — Знаешь, — вдруг начала девочка, — это даже немного унизительно: застать отвергнувшего тебя демона в таком состоянии.       — Никогда не думал, что контракт сведет меня в могилу.       — Думаешь, Сиэль просто смирится?       Себастьян держал молчание, правда, в этот раз всего несколько секунд.       — Да, — он вздохнул. — Он сильнее, чем можно представить. Боюсь, как бы через год вообще не забыл, что я был в его жизни.       — Даже для него это слишком, — возразила Эмили. — Ты и сам прекрасно знаешь, где настоящий он и где его образ.       — Но в нем нет того, что заставило бы испытывать его что-то большее, чем кратковременную тоску.       — И то, что произошло после твоего приступа, тоже часть его образа?       — На самом деле, — Себастьян поднял голову обратно к потолку, — там дело тоже в чем-то другом. Даже если допустить, что он ко мне привязан, он в любом случае не сделал бы этого. Причина и в образе, и в гордости, и в принципах. Раз он так поступил — это часть плана или условие чего-то необходимого, о чувствах нет и речи.       Тишина снова затянулась. Дворецкому больше казалось, что перерывы в этих разговорах обусловлены не чьими-то размышлениями или исчерпанностью темы, а потребностью собраться и восстановиться. Словно морально выжатому отыскать и достать запрятанные и потопленные переживания.       — Так что, — осторожно вступила девочка, интонация говорила о подведении итогов, — на когда придется девятый вал?       Себастьян задумчиво прикрыл глаза.       — Если все началось восьмого, то… десятое, одиннадцатое, двенадцатое… осталось не больше недели.       — Значит, такова цена за несколько дней жизни?       Губы Себастьян тронула усмешка. В неясной тяге положив руку на лоб и закрыв глаза, ведомый совсем человеческими порывами, на грани слышимости он с болезненной веселостью прошептал:       — Дорого же Вы стоите, господин.

***

      — Значит, об этом он молчит? — мрачно протянул Сиэль, не требуя ответа.       И все же ему ответили:       — Именно. Хотя я бы не брался винить его: вряд ли он сам это понимает.       — И это никак нельзя предотвратить? — уточнил юноша, облокачиваясь на стол.       — Нет. Да и тебе это вряд ли нужно, — существо сделало последний глоток вина и с громким звоном поставило бокал на стол.       Сиэль потер кожу запястья и взглядом прошелся по трещинам на каменном полу. Он точно проклят.       — И частое это явление?       — Не чаще, чем падение метеоритов.       Подавив в себе то ли смех, то ли измученный стон, Сиэль пожал плечами.       — Даже он туда же, — прошептал он и поднял взгляд. — Это все?       — Почти, — мужчина что-то достал из кармана и, наклонившись, высыпал на середину стола. Приглядевшись, Сиэль различил патроны для револьвера. — Если нападет — стреляй ими. Они освящены и заговорены, так что точно отгонят на некоторое время.       — Откуда они у тебя? — сгребая их в руки, негромко спрашивает юноша.       С выгравированной на поверхности пентаграммой, патроны действительно были похожи на защитные. По крайней мере, она не перевернута.       — Однажды подстрелили такими. С тех пор научился их делать. Лучше всегда быть во всеоружии, демоны между собой не слишком ладят, — ответил Айден и встал со стула. — Если больше вопросов нет, то пора проводить тебя обратно, пока они не спохватились.       Существо тут же обратилось темной мглой и мгновенно растворилось, словно его и не было здесь никогда.       На твоего дворецкого патроны вряд ли теперь подействуют, можешь стрелять и не переживать.       Сиэль беспрепятственно вышел из комнаты, когда существо любезно открыло ему дверь, и снова пошел по обратному пути.       Ты, конечно, можешь не верить мне, но придется, если твой дворецкий все же не решится рассказать, когда поймет. Кстати, провести до архивов?

***

      Крик. Душераздирающий, истошный крик мигом заставил Эмили очнуться от крепкого сна. Она по-прежнему сидела на стуле в комнате Себастьяна, тут же и уснув, но в той же кромешной темноте не могла распознать ничего вокруг. После затихнувшего жуткого крика со второго этажа, в котором девочка смогла безошибочно определить Сиэля, в комнате стало слышно тяжелое чужое дыхание. Себастьян все еще тут? Почему не идет на отчаянный вопль своего господина?       Она встревоженно опустила ноги на пол и зашептала:       — Себастьян? Ты же тоже это слышал?       Дворецкий не отвечал, продолжая тяжело дышать.       В голову пришла очевидная, но правдоподобная, хоть и отдающая абсурдом, мысль: он спал.       Решив оставить спящего в покое, она поднялась со стула, чтобы самой разведать, что и как. Ноги затекли после долгого пребывания в одном положении, но Эмили не обращала внимания на растекающуюся боль, перейдя почти на бег. Девочка не знала времени и не была уверена, что может вот так врываться в спальню хозяина поместья, но ее мало волновали человеческий этикет и условности, особенно в подобной ситуации.       В спальне оказалась вся прислуга поместья без дворецкого. Они все столпились вокруг сидящего на полу Сиэля, наперебой засыпая вопросами, и в утешение пытались то обнять, то погладить его дрожащее тело, на распахнувшуюся дверь никто и взгляда не бросил. Эмили подошла ближе, чтобы детальнее осмотреть юношу и обстановку, как тот вдруг вскочил с места, отпрянув от всех слуг к стене.       — Пошли вон! — взревел он, цепляясь за нее. — Убирайтесь!       Прислуга суетливо переглянулась, когда вдруг второй дворецкий — Танака, насколько она помнила — подозвал всех к себе. Пока они что-то обсуждали, Эмили растерянно взглянула на Сиэля. Его дрожащий, подобно всему телу, испуганный, безумный взгляд уперся в одну точку. На ладони, которой он цеплялся за лицо, был ярко-красный след, точно от ожога, тогда как громкое дыхание судорожно, почти неконтролируемо вырывалось из груди. На ней, дополняя картину, рубашка окрасилась в алый цвет.       Завершив обсуждение, слуги рассоединили круг. Танака направился к выходу вместе с Мэйлин, оставляя в комнате лишь Барда с Финнианом, и у Эмили рождалось особенно плохое предчувствие.       — Господин, — мягко вступил садовник, пряча руки за спину, — не бойтесь, ладно? Мы никогда не навредим Вам, обещаю, нам нужно только помочь.       Сиэль перевел взгляд широко распахнутых глаз на говорящего, то ли боясь, то ли не доверяя, то ли считая глупцом. И в ту же секунду его схватили крепкие руки повара, сжимая в плотное кольцо. Юноша закричал громче прежнего, начиная безжалостно вырываться, но Бард только прижал ладонь к его рту, а затем потащил к кровати. Девочка потерянно бегала взглядом от Сиэля до прислуги, решительно не зная, что делать и кому помогать, когда его вдруг прижали к постели, не давая вырваться.       — Господин, — рядом приземлился Финни и сожалеюще стал пытаться успокоить его. — Тише, господин, это всего лишь мы, пожалуйста, мы не тронем Вас, даю слово, успокойтесь.       Юноша заметался сильнее, неустанно мыча из-за закрытого рта, начиная отбиваться ногами; тогда Бард придавил его бедра ногой, лишив возможности вырваться.       Эмили на секунду даже забавно стало: он так слаб и хрупок, удивительно, как ему вообще удается выживать в условиях своей же работы. Наверное, Себастьяну приходилось немало надрываться.       Но веселье длилось недолго, потому что лицезреть картину борющегося с собственной прислугой Сиэля и бездействовать казалось непомерным грехом.       — Что вы делаете?! — вздорно воскликнула девочка, направляясь к кровати.       — Нам нужно успокоить его и не дать ни сбежать, ни навредить себе, — бормотал Бард, пытаясь держать вырывающегося. — Танака сказал, что он принесет что-то, что приведет его в чувство, но нам надо дождаться и успокоить его.       — Это, по-вашему, «успокоить»? Да он вас до конца жизни за версту обходить будет!       Сиэль выбрался из рук повара. Эмили не успела заметить, что именно произошло, лишь болезненное шипение Барда и едва ощутимое дуновение ветра от пронесшегося мимо юноши дало ей знать о случившемся. Возможно, ее мнение было больше ошибочным, не так и немощно его слабое тело. И куда он вообще вздумал бежать? Один поворот, другой, там уже и остальные слуги, третий — сразу демон, на четвертом и сам с легкостью убьется.       Впрочем, девочка не бралась винить его необдуманность, ведь понимала, что испугавшее его нечто могло быть намного страшнее и хуже, чем все перечисленное. Если речь идет о демоне, то не приходится сомневаться в безбожности и мерзейшей образности внушаемых картин.       Собравшись с силами и трижды прокляв и Сиэля, и Себастьяна, через пять секунд Эмили помчалась вслед за убежавшим в страхе юношей. Бегала она быстро, наличие хорошей физической подготовки в ее детстве было необходимо, потому нагнать Сиэля получилось едва ли не мгновенно, но приближаться к нему она не спешила: в руках его заряженный револьвер, на спусковом крючке которого лежал палец. Не настроенная прощаться сегодня с жизнью, девочка держалась поодаль, чтобы тот не принял ее за действительную угрозу.       Сиэль споткнулся на самом конце лестницы — пол встретил его твердостью плитки и холодом камня. С треском разлетелась простреленная по случайности ваза на крупные осколки, но юноша не обратил на это ни капли внимания, судорожно поднимаясь с пола и крепче сжимая в руках оружие.       Дворецкий возник из ниоткуда. Схватив без сомнений направляющегося к парадной двери господина, он тут же одернул его и преградил путь, беспокойно осматривая.       — Тише, господин, что случилось? — озадаченно спросил он, волнительно поглядывая на кровавые разводы.       «Разве он… не преспокойно спал, когда я уходила?» — мелькнуло в голове Эмили. Себастьян, конечно, мог проснуться от оглушающего звука выстрела или треска стекла, но его не потревожил даже звонкий вопль собственного контрактера.       Тяжело дыша, Сиэль потерянно смотрел на дворецкого в отчетливом сомнении, затем, вопреки неверию, вдруг снова обнял его, как в прошлый раз.       «Ради Бога, что он там говорил о принципах?» — закатила глаза девочка, с лестницы наблюдая за столь противно-нежной картиной.       Себастьян осторожно кладет руку на дрожащие плечи, и слышится три выстрела — на его белоснежной рубашке, выглядывающей из-под фрака, растекается три кровавых соцветия. На четвертый выстрел звучит лишь щелканье спускового крючка: барабан пуст. Сначала в Эмили возрастает возмущение действиями Сиэля, а затем она понимает, что дело не в нем. Направленный в дрожащих руках ствол револьвера держит на прицеле демона, и это первее осознал Сиэль.       Но патроны не нанесут вреда чудовищу вроде него — юноша в смертельной опасности и шаге от того, чтобы распрощаться с жизнью.       «Нужно что-то делать, черт возьми, но…» — мысль Эмили не нашла окончания.       Демон болезненно взвыл, почти сразу теряя человеческие черты и обращаясь темной гущей энергии, и девочке пришлось поплотнее закрыть уши руками, потому что рев монстра оглушающий, вселяющий ужас и по-настоящему сверхъестественен. Громкий, звонкий, давящий — Сиэль схватился за голову от чрезмерного воздействия на слуховой аппарат. Бьющийся о стены черепной коробки непрекращаемый вой расходился мучительной волной по всему телу, словно сливаясь с кровью в томительный жгучий яд, отравляющий организм.       А затем все прекратилось вмиг. Чудовище исчезло, оставляя лишь угасающую боль, и тишина, в которой до сих пор слышались отголоски звучавшего мгновением ранее рокотания, в слишком резком порыве окутала все вокруг. Сиэль переглянулся с Эмили, точно желая убедиться, что не он свихнулся, и вдруг откинулся на пол с какой-то особенной легкостью, едва приподняв уголки губ. Он пролежал звездой на холодной плитке у входной двери порядка нескольких секунд, но потом былой вольный настрой бесследно пропал, а сам юноша свернулся калачиком, ни на секунду не выпуская из руки револьвер и не ослабляя хватки.       Из проема в холле показалась встревоженная фигура, надо полагать, настоящего Себастьяна, оторопело бегающего взглядом по всему залу. Его волосы были несвойственно растрепаны, придавая его виду некоторую небрежность. Эмили объяснила это тем, что дворецкий проснулся лишь от того чудовищного рева и сразу поспешил к источнику, в последнюю очередь беспокоясь о внешнем виде, и другого объяснения знать не хотела.       Себастьян, только найдя взглядом съежившегося на полу Сиэля, мигом оказался подле него, судорожно выпаливая беспорядочные «господин» и «откройте глаза». Юноша снова подался обнять его, и в этот раз, облегченно вздохнув, тут же разомкнул объятия и без сил повис на руках лихорадочно мечущегося дворецкого.       Теперь Эмили была беспрекословно согласна: с этими объятиями было что-то не то.       Ровно как и со всем остальным сегодня, впрочем говоря.

***

      — Что значит ты не собираешься ему ничего рассказывать? Ты идиот?       — Зачем, по-твоему, ему это знать?       Эмили вскипела от злости.       — Зачем? Зачем?! Это его напрямую касается, придурок, головой подумай! Его трижды чуть не убили, не думаешь, что он имеет право хотя бы знать, кто и почему? И если ты не забыл, то он заключал с тобой контракт, который ты грубо нарушаешь. Он также имеет право знать, что ты не можешь его выполнить. Можешь еще предупредить, что через неделю ему придется искать нового дворецкого, тоже не помешает.       — Ладно! — раздраженно прорычал дворецкий. — Заткнись уже.       — Поверить не могу, как тебе это вообще в голову пришло.       — Я не уверен, как он это воспримет. Будет плохо, если слишком остро: подвергать его такому стрессу сейчас точно некстати. Особенно учитывая, что он здесь бессилен. Если ему будет все равно — я не вижу смысла даже сообщать об этом.       — Ты трагический дурак, Себастьян, я серьезно. Поставь себя на его место. Ты был бы рад, если бы Сиэль знал о том, что умрет, и молчал?       — И ты считаешь, что это справедливое сравнение?       Эмили отчаянно закатила глаза, словно принимая безнадежность Себастьяна, как неисправимый факт. Тем временем они подошли к двери в спальню девочки.       — Слушай, с его голосом происходит что-то странное. Ты сам видишь, он не может разговаривать, но я тогда проснулась из-за его крика.       — И ты решила, что мне об этом знать необязательно? — дворецкий скептично поднял бровь.       Они остановились у входа в комнату.       — Ты спал, как убитый, я удивлена, что ты не проснулся от его оглушающего вопля. Решила не портить твой первый в жизни сон, — она непринужденно пожала плечами.       — Серьезно? — Себастьяну не хотелось верить в то, что люди бывают настолько глупы. — Не смей после этого называть идиотом меня.       — Да ну тебя. Справедливости ради, наши поступки одинаково идиотские.       — В толк не возьму, кто научил тебя так поступать.       — Напомнить, кто воспитывал меня с десяти до двенадцати лет? — Эмили победно усмехнулась и открыла дверь в комнату. — Учти, если утром я с ним встречусь, а он все так же будет в неведении — я сама все расскажу.       — Какая тебе вообще разница?       — Я вообще-то его понимаю. Пока у него нет голоса и рядом нет чудовища, тебе будет легче сознаться. Я думаю, демон может контролировать его голос, поскольку он кричал тогда и потом, когда я прибежала к нему в комнату. Стоило пропасть демону — пропал и его голос.       — Почему он пропал, кстати?       — Это лучше тоже у него спроси. Я вообще мало что поняла: он просто выстрелил в него из револьвера, а тот взревел, будто в святом огне сжигают. Думаю, ему надоело полагаться на тебя, учитывая, что он уже трижды был в шаге от смерти, поэтому и обзавелся секретным оружием.       — Четырежды.       — Что?       — Пока тебя не было в поместье, его снова едва не убили.       — О чем я и говорю. Он теряет к тебе доверие, Себастьян, ты понимаешь?       — Скоро терять будет нечего, — вздохнул дворецкий. — Спокойной ночи, юная леди.       — Спокойной ночи.       Эмили захлопнула за собой дверь, оставляя Себастьяна один на один со своими мыслями и, будь они прокляты, чувствами. Он не хотел с ними разбираться. И признаваться он тоже ни в чем не хотел. Было ощущение, словно он тонет в штормовом море и вместо того, чтобы пытаться спастись, пытается узнать, каким циклоном тот шторм вызван. Он признавал только аналогию этой ситуации с морем, потому что по ощущениям все сходится слишком безошибочно: и одолевающее его смертельное удушье с раздирающим кашлем, и та же неоспоримая беспомощность, и бессилие, и обреченность. Он не может контролировать стихию, как не может контролировать свою смерть.       На пути возвращения в спальню Сиэля Себастьян подумал, что из бушующего моря его наверняка бы смог спасти демон, если бы он его призвал. Контракты между демонами носили название клятв на крови; но ни один демон не сможет спасти его от уготованной участи, если для него уже подготовлен обитый бархатом гроб. И в том, что смерть давно ждет его у этого самого гроба с мертвенно-белыми лилиями, у Себастьяна не было никаких сомнений. Ничто не может обладать той силой, чтобы идти против самой необратимой смерти. А чем больше муха ерзает в паутине, тем более невозможным становится из нее выбраться.

***

      Ненавязчивая, но ощутимая усталость одолевала его всю ночь, точно снова требуя сна, но Себастьян не поддавался. Хотя он был точно не против провести это время в бессознательности, и все же слишком усердно думал о том, как именно преподнести господину новость о личности их оппонента.       Был ли сам он таким концом разочарован? Себастьян молчаливо, безо всяких эмоций упирал взгляд в неосвещенный потолок, копаясь у себя в голове, убивая несколько часов на поиск простых ответов, да так ничего и не находил до самого утра. Не чувствовал он разочарования, не чувствовал радости, удовлетворен он этим тоже не был. Конец был просто концом, и Себастьян принимал это как неизбежность.       Как всю эту ситуацию воспримет Сиэль — вопрос, на который Себастьян не хотел знать ответа, но так же неизбежно получит его через считанные минуты. Стрелки часов вновь устремлялись к восьмому римскому, а значит, юноша мог уже проснуться. Он не любил долго спать, как бы сильно ни уставал: фантомы прошлого оставляли его уязвимым лишь в собственном сознании, которое проецировало их в сны. Сиэль научился с ними жить, однако предпочитал все же избегать по мере возможности.       В спальне Себастьян не застал ни слуг, ни господина. Не нашел он их и в столовой, предположив, что тот отправился завтракать. Совершенной пустотой встретил дворецкого и кабинет, оставляя закономерное непонимание. Не нарастала паника, не зарождался страх, появилось только разумное стремление узнать, где юноша. И для нахождения ответа долго трудиться не пришлось: Себастьян встретил его в коридоре, идущего в сопровождении прислуги из левого крыла поместья с парой книг в руках.       — Милорд, — сухо начал дворецкий, пряча руки за спиной, — мне нужно поговорить с Вами.       Сиэль настороженно нахмурился, не спеша давать согласие, и слуги едва заметно обступили его.       «Наконец, — довольно подумал Себастьян, — они поняли серьезность ситуации».       — Вы дали мне два дня на то, чтобы решить мою проблему. Мне хватило одного. И Вам стоит узнать об этом, милорд.       Сиэль протянул руку.       — Нет, — со стороны дворецкого последовал тяжелый вздох. — Это дело о живом разговоре, постарайтесь понять.       — Так говори, — отстраненно пожал плечами Бард.       И остался проигнорированным. Не кинув и взгляда на повара, Себастьян смотрел на раздумывающего Сиэля и, в общем-то, понимал, что сейчас поверить ему будет непростительной глупостью со стороны юноши, да только лишь в этой глупости нуждался дворецкий. Себастьян уверен, он понимает, что речь о вещах, сокрытых тайной, кой нельзя быть услышанной посторонними, и все же не верит до конца.       Сиэль нагло обошел его стороной, не удостоив ответом, а Себастьян покорно пошел следом, поскольку этого диалога не избежать. И чем раньше сбросит с плеч этот груз — тем лучше.       Только с револьвером в руках юноша согласился на уединенный диалог, кивнув слугам на выход. Всегда спрятанное под подушкой, теперь оружие блестело сталью и было направлено прямо на голову дворецкого. Как бы по случайности не застрелил.       — Что ж, милорд, возвращаясь к теме, — начинает Себастьян, с некоторой нервозностью оглядывая револьвер. — Я слегка погорячился, сказав, что проблема решена, но послушайте.       Он сделал глубокий вздох, за всю ночь так и не придумав, с какой стороны подступить к вопросу. Напрямую? Или издалека?       — Если Вам станет спокойнее, то я выяснил и то, с кем мы имеем дело. И речь не о доппельгангере.       Выжидающий, холодный взгляд Сиэля нагонял еще больше тревоги. Себастьян даже не уверен, какой реакции от господина он хочет больше. Ведь любая из них так или иначе омрачит имеющуюся картину.       Резким движением Сиэль вдруг откинул револьвер в сторону, будто убедившись в подлинности слуги, и расслабленно уперся руками назад в кровать.       Собравшись с силами, Себастьян опустил голову и продолжил:       — Я умираю, господин. Это необратимый и неостановимый процесс, и, да, вся эта ситуация — последствия моей гибели.       Сиэль скептично поднял бровь и наклонил голову, и дворецкому тоже показалось, что слова звучат смешно.       — Я могу рассказать подробнее, если хотите. Но если не углубляться, то мне осталось не больше недели. С моей смертью демон, что охотится на Вас, тотчас исчезнет.       Себастьян отвесил долгий поклон, ожидая, что Сиэль что-нибудь бросит или за что-нибудь схватит, однако ничего не менялось — Себастьян больше не смел задерживать господина и поспешил покинуть комнату.       Это было точно не так, как он себе представлял. Он не столько удивлен, если Сиэлю просто все равно на его смерть. И если это то самое безразличие в вопросах гибели, о котором думает дворецкий, то теперь он даже способен понять, почему оно осуждается. Умереть хотелось еще больше.