memento mori
3 мая 2021 г., 20:59
— И он никак не отреагировал? — Эмили озадаченно подняла бровь.
— Никак, — подтвердил Себастьян. — Я не надеялся на яркую реакцию с его стороны, но все же, — прозвучал неровный вздох.
Быть готовым к безразличию и сталкиваться с безразличием, — как оказалось, полностью различные вещи в даримых ощущениях. От готовности, которую питала самовнушенная уверенность, простой становилась сложная задача, эти чувства с корнем вырывали из реальности в вакуум, где значения для принятия решения не имели ни последствия, ни привязанности, ни переживания. Но успокаивающий сгусток с треском разбивался о настоящую действительность, протекающую вне вакуума; где существовали мучительные чувства, сквозь кожу прорастали, разрывая ее, стебли пышных цветов, и тело отзывалось острой болью. И именно переживания, привязанности и чувства давали в полной мере ощутить страдания, разочарование, печаль вопреки ожиданию и пониманию, построенным в вакууме, где всем живым пренебрегли.
Девочка отвела взгляд от до сих пор не привычного в искренности проявляемых эмоций выражения лица Себастьяна, больше желая подумать о пересказанной ситуации. Она была почти уверена, что Сиэль не примет факт смерти самого близкого ему существа так просто. Может, равнодушие обуславливалось шоком? Нежеланием верить? Сиэль ведь, помешанный на собственной гордости, вполне мог сыграть безразличие, и уже наедине с собой дать волю эмоциям. Если, конечно, у него был шанс побыть с собой наедине.
— Что-то не так, — напряженно выдал Себастьян, подцепляя подбородок пальцами и отворачиваясь. — Он едва не умер уже четыре раза, подвергся изнасилованию и еще бог знает чему, постоянно напряжен из-за того, что на него в любой момент могут напасть, слышит чужой голос в голове… Его буквально пытаются свести с ума. Он невероятно сильный, нельзя не признать, но… Он все же человек. Психика у него человеческая — неустойчивая и слабая.
— И сложно сказать, что все произошедшее как-то навредило его психике, хотя такое невозможно, — мрачно закончила Эмили, уловив мысль.
Повисшая тишина оказалась звенящей. Девочка, может, и могла бы сказать что-то, но Себастьян, погруженный в свои мысли, молчал и искал в череде последних сумасшедших событий ответ — она решила не отвлекать.
Сиэль не бесчувственный. Об этом говорит и неотделимая привязанность к невесте и к слугам, и неуловимые проявления заботы, и очевидные колебания души, видимые демоном за все эти годы, проведенные в поместье. Маска холодного и отчужденного аристократа оставалась маской, которая только скрывала, но не устраняла чувства. Он до сих пор оставался беззащитным ребенком с психической травмой, до сих пор просыпался от кошмаров, до сих пор влачил повсюду с собой вину за свои деяния, до сих пор не подпускал к себе людей, боясь обжечься, и до сих пор в них нуждался. Что теперь? Его меч сломался, не сдержав топора, и все запрятанные сокровенные тайны и страхи должны были взять верх, обнажив настоящего Сиэля. Случилось же ровно противоположное: словно все, что было оплотом личности, стерлось в пух и прах.
— Боюсь, я что-то упустил, — Себастьян позволил себе наглость отойти от образа и неподобающе усесться за обеденный стол в самой неподобающей позе.
Он тихо стучал кулаком одной руки по столу, вторую же устроив на спинке стула, и, закинув ногу на ногу, нервно стучал каблуком туфли. Эмили подумала, что перебор, но все же закрыла глаза на это и села напротив.
— Он слишком, — намеренно подчеркнул дворецкий, — быстро и просто отошел от всего. Даже ситуация со слугами ночью: судя по твоим рассказам, он должен их, как огня, теперь бояться. Но ничего словно и не было.
— Прекрати стучать, — раздражающий стук становится невозможно игнорировать, когда он эхом отдается в тишине. — Кстати о слугах. Ты поговорил с ними?
— О чем?
— О том, что они сделали, — она подперла голову рукой. — Я не особо разбираюсь, но мне кажется, их методы «успокоения» — это слишком.
Себастьян кивнул и отвел взгляд.
— Поговорил. Думаю, они теперь прикоснутся к нему только под угрозой смерти. Причем его.
Эмили позволила себе слабо улыбнуться, — это уже было похоже на прежнего демона — но большего все происходящее не вызывало.
— И что ты собираешься делать? — поинтересовалась она, видя, что лицо дворецкого становилось все напряженнее. Все же нельзя давать ему совсем уходить в себя.
Он некоторое время задумчиво молчал, а затем, пожав плечами, ответил:
— У меня есть неделя, чтобы помочь ему.
Очередь мрачнеть дошла и до девочки. Неделя — ничтожно малый срок. Кажется так Себастьяну под призмой прожитых тысячелетий или нет, но несчастные семь дней — бесчестно мало. Темп проходящего времени слишком ретивый и безжалостный, и, гонимый в том же ритме, чертов отрезок продолжительностью в неделю пройдет в мгновение ока. Она искала его три года не ради неполных двух недель отстраненности и приглашения на похороны. И сейчас, пусть она и не могла назвать их взаимоотношения хорошими, но она стала единственной поддержкой для него во всем мраке событий. Она закрыла глаза и на угрозу, брошенную тогда с его стороны, и на откровенный холод, до сих пор отрезвляюще впивающийся клыками в ее тело, простила потерянную цепочку — все это казалось таким несущественным теперь.
Словно прочитав мысли, Себастьян вдруг кинул:
— Что это за цепочка была?
Было, впрочем, очевидно, что он просто желал отвлечься.
— Ну, — Эмили повела плечом, — там ничего особенного, на самом деле. Просто мне ее подарили родители еще давно, прежде чем пропасть, и она прошла со мной долгий путь. Сейчас, правда, я почему-то больше ассоциирую ее с тобой, поскольку ходила в ней все два года нашего контракта. Странно, что ты ее не запомнил.
Дворецкий озадаченно нахмурил брови, начиная искать в памяти период их контракта в целом, однако теперь, кажется, он стал совсем туманным. Себастьян и так не старался запомнить это время, открыто заявляя, что ничего примечательного в нем не было, и наконец оно совсем стерлось из памяти. Не сказать, что он жалел, но радости испытывать не торопился.
— Не помню, — честно сознался он и после своих слов вдруг ощутил мерзкое ощущение, липкое, отягчающее. Боже, и как люди живут с этим на постоянной основе?..
— Жаль, — как можно более безразлично отозвалась Эмили, сжав запястье. Но винить его не смела: умирающего демона сложно упрекнуть в потере способностей.
Слова эти и напускное равнодушие, чтобы не задеть, Себастьяна стали раздражать. Росло чувство собственной никчемности. А даримая жалость лишь усугубляла, ведь гордость и самоуважение растущая всепожирающая человечность выесть еще не успела. Дворецкий с недовольным вздохом откинулся на спинку и закинул голову, запуская руку в волосы. Черт бы побрал эту человечность.
— Быть человеком отвратительно, — подытожил он и прикрыл глаза.
Девочка поджала губы, а затем ответила:
— Не говори так. Может, способности твоего тела теперь сильно ограничены, но не ставь крест на всех аспектах. Жизнь ведь, как ты говорил, тебе понравилась?
Себастьян поднял голову и устало бросил полный скептицизма взгляд.
— Это ощущение жизни дают именно эмоции и чувства, которые ты испытываешь. Ты бы хотел вернуться к своему существованию полностью демоном?
Дворецкий снова запрокинул голову, в этот раз уперев взгляд в потолок. Существование демоном… Было, кажется, так давно. Бесцельные скитания, неутихающий звериный голод, бесконечность возможностей, но совершенная, беспросветная, неотступная скука. Отсутствие смысла, но непереборимая необходимость. И неумолимая, безбожная вечность впереди без желанного конца. Неужели он действительно этим жил?
— Нет, — тихо произнес он, заставляя Эмили поднять глаза. — Мы все прокляты, но, думаю, люди меньше остальных.
Девочка невесело улыбнулась: называть само явление существования проклятием… Это так в его духе.
— Слушай, — начала она, — демоны… Вы ведь все разные — но почему? Если у вас одинаковое стремление к поглощению душ, нет чувств и эмоций и одинаково нет целей, что делает вас отличными друг от друга?
— Глупо спрашивать меня об этом теперь, — отмахнулся Себастьян, поднимая голову и встречаясь взглядами. — Все то же, что и у людей.
Он выпрямился и поддался вперед, отрываясь от спинки стула, но его намерение продолжить речь прервал отчетливый звук шагов по плитке. Слишком частых, что насторожило. Дворецкий переглянулся с Эмили, несколько помедлил, но все же поднялся и пошел на звук. Она, покачав головой, тоже встала с места и с тяжелым вздохом задвинула оба стула, а затем направилась за слугой.
В холле, к превеликому удивлению Себастьяна, почти всем составом собралась чета Мидфордов. Девочка сразу почувствовала повисшее вокруг напряжение и невольно отступила назад, за спину не менее смятенного дворецкого, совсем позабыв о всяких правилах приличия.
— Добрый день, — Себастьян собрался первее, сделал слабый поклон и ступил вперед.
Сейчас он обратил внимание на леди Элизабет, вид которой был не просто беспокойным — крайне болезненным. Блистать красотой и изяществом она была сегодня точно не намерена. Только недавно было получено письмо, что она слегла с пневмонией, — неужели приехала сюда в таком скверном состоянии?
— Оставь любезности, — сразу отрезала леди Мидфорд старшая, окидывая привычным строгим взглядом. — Мы бы хотели поговорить с Сиэлем.
Элизабет заинтересованно посмотрела на Эмили, увлеченно склонив голову, но тут же зашлась в приступе кашля и отвернулась. Кожа ее, бледнее прежнего, на контрасте с теплым, отделанным мехом пальто темного синего цвета казалась и вовсе белоснежной, и даже румянец от холода не делал лицо живее. Дворецкий с некоторым сожалением смотрел на истощенную и пострадавшую от недуга фигуру девочки, но прилива благородства и человечности не ощутил.
— Прошу меня простить, — сухо начал он, — но с моей стороны будет опрометчиво допустить больного человека к господину.
Эмили вобрала голову в плечи, когда обстановка резко накалилась. Ощутимое кожей напряжение острием ножа медленно, томительно водило у горла — в полной тишине громко раздался ее опасливый вздох.
— Пожалуйста, — тяжко прохрипела Лиззи и снова закашлялась. — Он не прислал ответа на наше письмо…
— Раз он не соизволил ответить, пусть уделит ей десять минут своего драгоценного времени, — в своей пренебрежительной манере вмешался Эдвард, больше остальных взволнованный состоянием сестры.
— Мне очень жаль, но исключено, — как можно осторожнее ответил Себастьян, зная, чем все может обернуться. — Вам тоже стоило бы подумать о его безопасности.
Последняя фраза, брошенная преимущественно Элизабет, стала последней каплей — курок оказался спущен. Эмили в предчувствии надвигающейся бурей рефлекторно подвинулась ближе к Себастьяну.
— Пусть он решает сам, говорить с нами или нет. Позови его, — прошипел Эдвард.
Дворецкий, кажется, тоже начинал злиться, и Эмили аккуратно положила ладонь ему на спину, призывая успокоиться. Внимания ей все равно не уделяли.
— Если вы желаете что-либо передать ему — прошу, но о встрече забудьте.
Поведение его — непозволительно, это понятно и круглому дураку, что говорить о семействе дворянства. Привыкшим к чопорности и мерзкой лести, к слепому подхалимству и твердой власти, им было немыслимо слышать дерзости от простого слуги. Тем более от всегда вежливого, воспитанного и исполнительного слуги. Недовольство тоном Себастьяна читалось на лице.
— Это не просьба, дворецкий. Исполняй приказ.
Эмили сглотнула слюну и отчетливо почувствовала, как напряглась спина под ее ладонью. Это было плохо. Его самоконтроль значительно пострадал за последнее время — как бы не сорвался.
Себастьян с силой сжал зубы, чтобы не выдать в лицо все мысли, промелькнувшие в голове, и неосознанно вцепился в собственные запястья. Не выходить из образа. Не выходить.
— Простите, но вынужден отказать.
Слова, на удивление, прозвучали весьма спокойно, чего не сказать о внутреннем состоянии. Но он держался, сжимая руку.
Элизабет бросила взволнованный взгляд на своих родных, однако в нем четко читалась мольба остыть и уехать. Ей не хотелось начинать скандал, потому что и самой виделась доля рациональности в словах дворецкого. Другие считали иначе.
— Кажется, распустил тебя Сиэль, — сдержанно высказалась Френсис, прикрыв глаза. — Если не хочешь пускать к нему Элизабет — я пойду сама.
— Как я могу знать, вдруг вы тоже заражены? — тон стал звучать насмешливо. — Мне крайне жаль, но вам придется покинуть это поместье.
Себастьян играл с огнем. И ситуация доходила до точки пика: разгневанный Эдвард двинулся вперед, но был перехвачен Элизабет. Она прежде всех приняла факт, что к Сиэлю действительно будет лучше не идти.
— Так, значит? Хорошо, тогда слушай. Передай ему, что его невеста в чертову зиму с воспалением легких ехала к нему в поместье, желая увидеться, после полного отсутствия ответа на отправленное ею письмо — но ее выставил за двери его же дворецкий, даже не сказав ему о ее приезде и отказываясь выполнять приказы. И после этого пусть не надеется на снисходительность, — зло выпалил он, едва не переходя на крик.
И в конце можно было услышать глухое, ядовитое «он еще пожалеет». Себастьян свел брови: недостаточно его господину было угроз, так еще одна пожаловала. Остается надеяться, что это пустые слова.
— Хорошо.
Холодное безразличие злило еще больше, но в равнодушном согласии конфликт и нашел окончание. Последний раз бросив в Себастьяна самые устрашающие в своей ярости взгляды, Мидфорды развернулись к выходу и с громким хлопком двери покинули поместье.
Эмили облегченно вздохнула.
Но проблема оставалась: Себастьян серьезно разозлен. В этом девочка убедилась, когда увидела его упертый в закрытую дверь кровожадный взгляд, ничего хорошего не предвещающий.
Только расслабившись, Эмили верно напряглась заново. Она была растеряна. В прошлый раз, когда он был в бешенстве, одно лишь чудо спасло ее от перелома всех костей — и повторять явно не хотелось. Одно неправильное движение — и можно прощаться с жизнью.
Эмили несмело разомкнула губы, надеясь подобрать слова, однако дворецкий перебил ее потуги:
— Заткнись, — прошипел он и, резко развернувшись, направился в сторону лестницы.
Они, может, в списке всех насущных угроз и проблем находятся далеко внизу, но черт знает, разделяет ли Сиэль то же мнение. Когда ситуацию все же придадут огласке, — а это лишь вопрос времени — то это приобретет внушительное значение. И повезет, если к этому времени Себастьян уже умрет, потому что сложно даже представить, какой будет реакция господина на его поступок. Если же пневмония одолеет леди Элизабет и она умрет — дворецкий точно погибнет раньше отведенного времени.
И все же ярость брала свое: каждый лишний звук вокруг доводил до точки, где необратимый раж накрывал с головой. Кто бы знал, каким святым духом подпитывается Себастьян, чтобы не сорваться и не обратить в пепелище все поместье.
***
К вечеру пришло непоколебимое осознание: единственным ключом к разрешению половины проблем был серьезный, откровенный разговор с господином. Жаль только, что сразу два фактора сводили на нет и мысли о такой роскоши. Первопричина, конечно, заключалась в полном отсутствии голоса у Сиэля, до возвращения которого дворецкий даже не уверен, что доживет. Вторая загвоздка в личном нежелании Себастьяна вести с юношей какие-либо диалоги, и это внутреннее отторжение было до ужаса парадоксальным. Защитить, вытащить из лап смерти, приготовить завтрак — беспрепятственно, но простые разговоры и даже само нахождение рядом с ним для Себастьяна было невыносимо. Он чувствовал то, чего не должен чувствовать, и как бы абсурдно ни звучало, но это возводилось в степень. Сначала — недопустимое появление чувств, уже в корне неправильное, а затем еще и странное отторжение, которого не должно быть при уже испытанных чувствах. Дворецкий просто ломает комедию. Даже умереть как положено не может. Теперь, стоило подумать, нужно ли вообще ему все это? Зачем ему саморучно воздвигать на свои плечи долг такой тяжести? Сиэль, кажется, никогда не отличался ярким желанием жить, так имеет ли смысл так остервенело бороться за его жизнь? Себастьян же может просто пустить все на самотек и позволить уже демону избавиться от них обоих. Перебирающий книги на полках, дворецкий ошарашенно отшатнулся от собственных мыслей, игнорируя отреагировавшую на это Эмили. Если демон утащит Сиэля на тот свет, Себастьян останется один на всю дальнейшую вечность и вновь вернется к бесцельному, выжигающему существованию без конца и, по ощущениям, даже без начала. Менять неделю полноценной жизни на вечность проклятия он не собирался ни под каким предлогом. В сравнении с масштабами вечного существования и мимолетной жизни, неурядицы в отношениях с господином казались до нелепости несущественными. Однако главная проблема сейчас для Себастьяна заключалась в другом. — Тебе серьезно нужно поговорить с ним, — выловила подходящий момент Эмили. — Так будет лучше. На слова дворецкий не среагировал. Даже с ней уже общаться не хотелось — он бы сейчас предпочел в одиночестве и полной тишине полежать как можно дольше: сил, кажется, совсем мало оставалось. Было по-прежнему тошно. Речи о каких-либо разговорах с господином даже не шло, не сейчас точно; если сведет нелегкая все же к диалогу — Себастьян выведает все до самых ненужных деталей, но до этого — ни слова. У них обоих накопилось много секретов за плечами. Возиться с книгами было бестолковым занятием. Он был изначально уверен, что о таких проблемах не пишут, а если и пишут, то в библиотеке поместья это вряд ли найдется, однако почему-то взялся за это. Эмили, наверное, понимала это лучше: он переживал. Сродни страха, его одолевало волнение, и чем дальше он заходил в своих действиях, тем сильнее тревожился, а потому медлил. Не желал искать конечное решение, доходить до пика и неосознанно отступал назад перед точно последним деянием в жизни. До их слуха донеслись негромкие, аккуратные шаги. Рефлекторно повернувшись в сторону источника, через несколько секунд из-за стеллажей книг они увидели Мэйлин. — Господин Себастьян, — обратилась к дворецкому девушка и слегка поклонилась Эмили, — юный господин хочет Вас видеть. Обложка книги едва слышно треснула от давления внезапно сжавшихся пальцев Себастьяна. Решил ведь, что точно не сейчас. Так или иначе, а здесь отказаться уже невозможно. Сиэль в целом его не особо беспокоит, не вызывает и не отдает уйму бессмысленных приказов, но раз в этот раз вызвал, — значит, дело не терпит отлагательств. — Что-то серьезное? — между тем поинтересовался Себастьян, складывая книги обратно на полку. Горничная пожала плечами. — Он сейчас в кабинете, возможно, это как-то связано с документами, — предположение его не обрадовало. Осталось верить, что дело не в возмутительной ошибке, допущенной им при проверке писем. Если только господин не о конверте без адресанта. Эмили ободряюще улыбнулась, когда дворецкий мимолетом бросил на нее взгляд, а затем тяжело вздохнула, когда дверь библиотеки аккуратно захлопнулась. Сиэль точно не чай выпить позвал. Об этом же думал и Себастьян. С юношей они слишком порознь в данный момент, чтобы вести непринужденные спокойные диалоги, на задушевные беседы и надеяться не приходится. Либо унизительно отчитают в порыве ярости, либо нагрузят лишней работой, которой нет места в вихре происходящего. Если брать во внимание отсутствие возможности говорить у Сиэля, то первый вариант сразу сходит на нет. Кто бы мог подумать, что обязанности дворецкого вдруг станут помехой в оказании защиты. Трижды постучав, Себастьян нехотя открыл дверь и встретился сразу с тремя взглядами, больше настороженными. Он непроизвольно сделал вздох. Воздух, пропитанный запахом свежей бумаги, дарил ощущение покоя — мнимое оно было или настоящее, но действительно успокаивало. На лице дворецкого вырисовалась приветливая улыбка, привычно фальшивая, но ее ложное очарование блекло на фоне невыразимой усталости, хорошо читаемой в потухшем блеске глаз и слабых кругах под ними. Сиэль видел. И молча отводил взгляд на сложенное в руке письмо. Он жестом подозвал Себастьяна ближе и сам поднялся с кресла, откладывая бумагу на стол. Слуги скосились. Сначала, конечно, хотели остановить, чтобы не подпускать его к непроверенным лицам, да и самого дворецкого не устраивала эта беспечность, но господин отмахнулся от всех рук и предупреждений. Да и волноваться пришлось не о том. Юноша вдруг пошатнулся на половине пути. Себастьян беспокойно свел брови, заметив это, однако через мгновение побледневший Сиэль и вовсе перестал стоять на ногах. Тот подался вперед. Чудом успев поймать ослабевшее тело, Себастьян почувствовал бессильно схватившиеся за его фрак ладони и неосознанно укрепил хватку. — Господин, — взволнованно позвал его дворецкий. Прислуга почти мгновенно сориентировалась и ринулась помочь привести господина в чувства. Себастьян осторожно выпрямился и огляделся. Тревожно бегая взглядом по затемненному помещению, он не находил ничего особенно странного, что сколько-то успокаивало. Просто приступ слабости? Он постарался поднять его голову, но юноша вдруг перехватил руки дворецкого. В сознании? Сиэль с едва затуманенным взглядом стал отстраняться, слабо цепляясь за Себастьяна, но в конце концов вовсе отбился от его рук и деланно твердым шагом отступил обратно к столу. Слуги переглянулись с дворецким. Тот чуть заметно покачал головой и пожал плечами, а затем вернул взор к господину. Спокойно приземляясь на кресло, он уже не выглядел так пугающе нездорово, и это было как минимум непонятным. Давление что ли скачет? Юноша снова махнул рукой и взял отложенное недавно письмо. Когда Себастьян все же подошел к столу, Сиэль протянул ему бумагу с весьма требовательным взглядом. Даже жутко. Но письмо тот принял. Итак, Сиэль. Надо полагать, и на это письмо наша чета ответа не получит, но коль никаких иных способов связаться с тобой нет — остается лишь лелеять надежду, что это сообщение дойдет к тебе в руки. К общему разочарованию, после нашего известия о недуге Элизабет она не получила ни поддержки, ни желанного визита. К слову, после твоего письма о том ужасном нападении она примчалась на первых парах. Это ее невыносимо огорчило, дорогой племянник, однако ее сострадательные рассказы упразднили твою вину за молчание. Хворь не отступает и до сего момента, но сегодня, 14 февраля (заметь, что за день), Элизабет слезно вымолила встречу с тобой. И утром, наша вина — без предупреждения, мы прибыли к тебе в поместье. Как ты мог понять, встречи не состоялось. Наперед скажу, что полностью виной тому был твой дворецкий, всеми правдами и неправдами отгородивший нас от какого-либо возможного с тобой контакта. Ты знаешь мое отношение к слабой дисциплине и совершенному неподчинению, потому меня беспокоит сия дозволенность твоей прислуги к распоряжению. Разве можно такое допускать? Кроме того, меня не устраивает образ, коим твой дворецкий позволяет себя вести. Что же стало с его манерами? У нас осталось самое скверное впечатление от утреннего разговора с ним, и я настаиваю на том, чтобы ты разобрался с его поведением. Это подрывает твой статус как господина в первую очередь. Только по сильнейшим уговорам Элизабет мы оставляем подобный случай беспоследственным, но мы ждем полного ответа с подтверждением о последующем предотвращении таких инцидентов. К сожалению, в случае отсутствия ответа мы будем вынуждены поставить под сомнение вопрос вашей с Элизабет помолвки.Ф. Мидфорд
Конечно… А ведь надеялся умереть раньше, чем данная ситуация дойдет до господина. Интересно, чего же он медлит? Уже знает достойное наказание за такую вольность? Себастьян опустил письмо и встретился со взглядом Сиэля: недовольным, осуждающим, но никакой ожидаемой истерии, даже без ярости. И это волновало даже больше. Насколько глуп его поступок, что юноша даже не злится? Или холодное разочарование должно быть куда большей проблемой? Фрэнсис, так сложилось, выставила его совсем невменяемым самодуром, переходящим все грани приличия, хотя на самом деле все было довольно безобидно. Опровергнуть ее слова? Поверит ли господин? С другой стороны, с чего бы ему не верить? Он ведь привык, что Себастьян ему никогда не лжет. Отчего же в этот раз сомневаться? «Объясняйся», — взгляд Сиэля красноречивый. Может, солгать? — Как бы Вам донести, господин… — дворецкий прикрыл глаза и вернул письмо. — Это все имело место быть, конечно, но леди Мидфорд переборщила с приукрашиваниями. Юношу, судя по взгляду, совсем другое интересует. — Я не знаю точную дату получения, но позавчера в Ваших документах я действительно нашел конверт без адресанта, фамильной печати и какой-либо информации в целом. Я его вскрыл. Там было никем не подписанное письмо о том, что у леди Элизабет пневмония. Можете думать что угодно, но письмо я сжег, потому что ее недуги Вам абсолютно ни к чему, это было бы лишней головной болью. Да, утром они действительно приходили, и я действительно не допустил их к Вам лишь потому, что это угроза Вашему здоровью. И уж тем более я не знаю, о каком непозволительном поведении они говорят, там все было весьма вежливо с моей стороны. На лжи они далеко не уйдут, потому Себастьян все же принял решение служить верой и правдой. Хотя бы в этот раз. Сиэль продолжал пристально смотреть на дворецкого, словно ища подтверждение своим догадкам, и под таким взглядом даже полностью честному Себастьяну становилось неудобно. Однако господин все же смилостивился, удовлетворенно кивнул и принялся листать другие документы. Сначала дворецкий прождал минуты две, уверенный, что на этом разговор не закончен, но юноша просто выбрал следующую бумагу и стал работать в привычном темпе. Неужели все? Никаких нареканий, истерик и наказаний? И это-то по отношению к леди Элизабет, к которой он так привязан? Себастьян потупил взгляд. Просто… ничего? — Я могу идти? — с подозрением уточнил он. Сиэль, не отвлекаясь от документов, кивнул. — Не перетруждайтесь, — напоследок у самой двери бросил дворецкий и вышел в самых странных ощущениях. Нет, неправильно. Реакция господина на такое не должна быть настолько безразличной. Его невеста, к которой он так сильно привязан, слегла с пневмонией, что, возможно, приведет к летальному исходу, а знающий об этом дворецкий молчал до самого победного конца и самостоятельно принимал решения за Сиэля — никогда и ни за что юноша бы не оставил такое без должного внимания. Он человек. Человек, которого одолевают чувства и эмоции, который может любить и переживать, которому последним напоминанием о прошлой жизни служит Элизабет. А Сиэль никогда не отказывается от прошлого. Так откуда же в его поведении столько равнодушия к тому, кто ему был так дорог? В чем же дело? Почему же его господин сейчас так далек от всего, к чему был раньше близок? И Себастьяну хочется верить, что это просто игра. Но он понимает: и безразличие к его смерти, и безразличие к смерти Элизабет проистекают из одной проблемы. Этому малодушию не так много объяснений. И об одном из них дворецкому не хочется даже думать. Черт. Побери. Ему физически больно. И он не уверен, что дело в сцепленных до предела зубах. Надо отвлечься. Еще и Мидфорды, как пятое колесо в телегу, со своими проблемами. Себастьяну их будто не хватает. Лишь леди Элизабет кое-как сглаживает острые углы и унимает порывы своей семейки. Оно, пожалуй, к лучшему, что девочка знает о настигшей Сиэле беде. К слову, что там сказала Фрэнсис? Что господин сам написал им письмо о случившемся нападении? Какими бы серьезными ни были проблемы человеческой памяти, дворецкий точно уверен, что ни он, ни юноша никаких писем для Мидфордов не писали. С еще большим отчаянием Себастьян подумал, что история с четой Мидфордов не отдельная история, а лишь сторона истории о демоне. И если это действительно так — ситуация приобретает еще более темные оттенки, а груз на плечах дворецкого становится многократно тяжелее. Чтобы «с горя не повеситься», Себастьян в принципе отлучился от мыслей о происходящем. Пойти бы отвлечься. А лучше, конечно, выспаться.***
В отличии от своего дворецкого, сам Сиэль ничем подобным не страдал. Айден, вопреки его словам, все же стал часто появляться по поводу и без, но оставался проигнорированным в большинстве случаев. Саму идею постоянного присмотра за собой юноша уже полноценно терпеть не мог, однако совершать глупость и оставаться под прицелом не намеревался, потому терпел. И проводя в обществе прислуги двадцать четыре часа в сутки, Сиэль начал задаваться вопросами несколько странными: всегда ли его слуги были такими раздражающими? Даже бредовый лепет сразу двух существ в голове казался куда толковее и вразумительнее, чем все, что ему могли предложить слуги. Привычный распорядок дня катастрофически сбился. Сиэль вечно слышал голоса, мерзкое шипение, ужасные вопли и давящий звон каждый раз, когда пытался уснуть, и по этой причине перестал высыпаться — с этим бороться было невозможно. Обилие настолько жутких звуков, беспрестанно звучащих в голове, сводило с ума. Юноша противился, отчаянно пытался противостоять наваждениям и разрастающемуся безумию, и появление Айдена неожиданно облегчило эту задачу. Но ночи оставались бессонными. Себастьян не появлялся в качестве присмотра, совсем, несмотря на его же слова. Слуги должны были заменять его, когда понадобится, но по итогу они выполняли всю работу сами. Ни своего дворецкого, ни Эмили Сиэль вообще не встречал, хоть и находился в одном с ними поместье. Для него открывалось больше возможностей, но за считанные разы встреч с Себастьяном юноша смог понять, что и голос демона, и голос Айдена умолкают, когда он рядом. С этого момента дворецкий стал дежурить по ночам, не особенно понимая причины, но не возражая. Находиться с господином было некомфортно, но терпимо. Об общении никакой речи не шло, необходимо было просто всю ночь быть рядом, поэтому жаловаться не приходилось. А было на что. Себастьян угасал. Его силы исчерпывались с каждой минутой, ночи без сна только добавляли нагрузки на и так ослабленное тело. Короткий дневной сон — последняя роскошь, которую он мог себе позволить. И совсем скоро дворецкий возымел возможность слушать глупые шутки и назойливые замечания о темных синяках под глазами и выпадающих волосах. Через пять дней к Сиэлю вернулась возможность шептать. На пятый день Себастьян не пришел сторожить его ночью. Демон не нападал, но раз господин продолжать требовать оставаться ночью, то отступал перед присутствием дворецкого, а значит — еще был способен что-либо сделать. И это же значило, что Себастьян будет жить еще точно неделю, а состояние его будет ухудшаться еще сильнее. Только он не представлял, куда еще хуже. Стена между ним и юношей только крепла. Теперь, имея возможность нормально построить полноценный разговор, они избегали друг друга еще старательнее. В конце концов, первой, кому надоела эта игра, стала Эмили. Дворецкому становилось хуже с каждым днем. Изредка тревожащий кашель превратился в раздирающее изнутри безудержное удушье, и один Дьявол знает, каких сил ему стоило держаться прямо перед господином, никак не выказывая недомогание. Себастьяну было тяжело принять даже сам факт того, что у него серьезные проблемы, напрямую связанные с его сущностью. Звучало полным бредом и на деле им и было, но эпизодический бред имеет свойство перетекать в помешательство. Настоящая кровь из носа, которую нельзя было объяснить господину иллюзией, потому что она оставляла на его белых простынях ярко-красные неотстирывающиеся пятна. По мере того, как восстанавливался Сиэль, угасал дворецкий. И Эмили поняла, что пора взять на себя роль «нелегкой» и свести этих двоих к нормальному диалогу. Это вряд ли спасет ему жизнь, но значительно упростит и наведет на решения, которых он упорно добивался. Чтобы устроить разговор, девочка решила перво-наперво обсудить это с Сиэлем: при хорошем раскладе, большего от нее не потребуется. В руках юноши власть, которой он до конца не осознает, но которая подчиняет Себастьяна даже без контракта. Важно донести до него простые истины. Найдя слуг, Эмили не нашла самого Сиэля. — Он отошел в уборную. Это к лучшему. Будет возможность перехватить его по дороге и завести разговор с глазу на глаз. Эмили направилась к ближайшему к кабинету туалету, но вот незадача: он открыт и никаких юношей там не наблюдалось. В уборную, значит? Он никогда ни с кем не был полностью честен, это не открытие. Но лгать о чем-то подобном? Таким был единственный способ избавиться от сопровождения слуг, — следовательно, у него есть дело, не допускающее посторонних глаз. Связано ли оно с тем выстрелом в демона неделю назад? Эта ситуация ведь так и осталась неразъясненной. Сиэль вышел из комнаты напротив, — кажется, там была бильярдная? — через несколько секунд и держал в руках небольшой флакон с жидкостью странного цвета. Увидев Эмили, он едва заметно вздрогнул и поспешил принять наиболее серьезное выражение лица, которое только имеется в его арсенале. — Это что? — с любопытством спросила девочка. — Не твое дело, — да, с таким холодным тоном и гордой поступью разговора не построишь. — Что ты здесь забыла? — Грубо, — вздохнула Эмили и пошла вслед за Сиэлем. — Поговорить пришла, насчет Себастьяна. И тут же напряглась, потому что внезапно стало холодно. Точно стая мурашек пробежала от позвоночника до рук, но кожа ее оставалась гладкой. Ощущения не физические явно. — Насчет? Есть о чем разговаривать? — ему было вкрай не интересно — Эмили чувствовала. Однако он вдруг остановился. — Стой тут. И тут же скрылся за дверью. Эмили не знала, куда она вела, но решила послушать юношу и не заходить. Мало ли, что он может сделать в таком состоянии, если она ослушается. Ее никто не защитит от спятившего ребенка, который за свои-то действия не факт, что отвечает. Не было гарантии, что даже Себастьян, сейчас только ее к себе и подпускающий, встанет на защиту: Сиэль все же в приоритете. Наверное. Если судить по ситуации с церковью, так точно. Вышел юноша уже без флакона с жидкостью, враз смерив взглядом и не дав вставить ни слова, ни вопроса. Эмили смолчала. Но комнату запомнила. — Так что там с Себастьяном? — начал Сиэль и невозмутимо пошел дальше. — Ну, много чего, на самом деле, — девочка растерялась. — А если конкретнее? Они подошли к кабинету, где господина дожидалась прислуга, которая оттеснила Эмили от юноши. Нехорошо, конечно, но оправданно. Сиэль быстро настиг стол, выудил из верхнего ящика все тот же злосчастный револьвер и наказал прислуге оставить их наедине. С оружием переговоры пройдут, вероятно, менее просто и непринужденно, но у этих двоих всегда все вверх дном. — Слушаю, — отчеканил Сиэль и расслабленно занял свое кресло. А вот Эмили этой расслабленности не чувствовала, когда замечала, с каким упоением бледные пальцы поглаживают рукоятку револьвера. На столе ярким блеском также слепил наконечник пера, тщательно начищенный, и он тоже почему-то раздражал взгляд. Но, сделав глубокий вдох, она была обязана собраться с мыслями, чтобы действительно свести их к диалогу. Иначе Себастьян так и закончит свою жизнь в сожалениях о несовершенном и невысказанном. — Ты же в курсе состояния Себастьяна? — Если ты о том, что он умирает, то да. Тон, кажется, звучал даже пугающе ровно. Эмили двинулась вперед, заняла кресло напротив и решительно подняла взгляд, вспоминая всю свою убедительную речь. Однако сосредоточенный на оружии Сиэль тотчас выбивал прочь всю решимость. — Неужели тебе совсем все равно, как у него дела? — она не понимала, не знала, что стало с невыносимыми надменностью и холодом, исходящими от защитного образа Сиэля. Потому что теперь это безразличие сбивало с ног по-настоящему чистым льдом. — Заботиться о нем — не моя работа. К тому же, он нарушает контракт и собственную клятву, поэтому у меня есть все основания, чтобы забыть о его существовании, — голос не дрожал, не срывался, звуки плавно собирались в столь кошмарные слова. От начинающей бушевать злости Эмили сжала руки, потому что даже слышать такое в адрес дворецкого ужасно больно. Наверное, Себастьяну было бы куда больнее услышать это. — Не говори так, — непроизвольно прорычала она и сделала глубокий вздох. Успокоиться… — Ладно, давай не затягивать. Вам нужно поговорить. Вопросительный взгляд Сиэля с долей насмешки требовал ответа, потому Эмили еще сильнее впилась ногтями в ладони. Пришлось продолжать: — У тебя к нему очень много вопросов, можешь даже не отрицать. А у него к тебе их и того больше. Я понимаю твое недоверие к нему, но Себастьян действительно о тебе беспокоится, знаешь ведь, — ответа не последовало, и она непроизвольно начала углубляться в собственные рассуждения. — Он теперь чувствует. Живет уже как неделю, пытается понимать, что с ним происходит, учится справляться с этим… Говорит, что ему нравится. Но он ведь совсем не чувствовал ничего хорошего. Один лишь страх, боль и вина, никаких проблесков. Невооруженным глазом прекрасно видно: Эмили тоскует. Но, кажется, одной ей не все равно на жизнь дворецкого. — Трогательно, — сухо согласился Сиэль, спуская затвор револьвера и снова поднимая, — но это все еще не мое дело. Очень рад, что он познает суть чувств на практике и учится жить, но мне безразличен процесс его очеловечивания. — Что? — как-то сломленно выдала девочка, замерев на пару секунд для осмысления сказанных юношей слов. — Ты глупец… Глупец, глупец, глупец. Полноценный, самый настоящий и трагический глупец, непроходимый и катастрофический. Несчастный глупец. Хотя нет. Глупцы не бывают несчастными. У Эмили странно содрогнулись плечи от одной только мысли, насколько бесчеловечен и ужасен сидящий перед ней мальчишка. Младше, но уже критически пессимистичен и циничен, он просто загнал сам себя в сплетенную из страданий, притворств и жестокости клетку, сам похоронил под сотней неподъемных стеблей верный вход, а теперь точит ножи, которые наугад будет бросать меж стеблей — вдруг хоть один долетит до виновника и свершит месть за семью. Он всегда знал, что может поступить иначе. — Ты ужасен, Господи, просто… Тебе дали одну-единственную роль в этом мире, — ты человек! — но и с этим ты не справился! Поздравляю, ты впечатлил этим одного демона, но и тот умрет с минуты на минуту, и знаешь что? Ты останешься один. Совсем, окончательно, бесповоротно один, потому что единственный, кто по-настоящему восхищался тобой и ценил тебя настоящего, умрет от этого, а тебе и дела нет! Тебе не прожить в этом обществе с таким отношением, а вне социума ты умрешь, — голос Эмили подчас срывался от накрывающих эмоций. Она не могла сидеть, контролировать громкость своего голоса, смотреть на вызывающего презрение юношу. И едва удержалась от сильного удара, когда на лице Сиэля не отобразилось ничего, кроме непомерной скуки и легкого раздражения, скорее, от причиненного шума. Он невыносим. Он не глупец и даже не дурак — чудовище. Бесчеловечное, бессердечное и жестокое чудовище. Чертов Себастьян. Почему именно этот мальчишка?! — Закончила? — устало поинтересовался Сиэль деланно равнодушным тоном. От возмущения девочка едва не подавилась. — Угомонись и сядь обратно. Если хотела пробудить во мне совесть — не получилось. Пришла сказать, что он умирает? Опоздала. Останусь один, говоришь? Замечательно. Я повторю еще раз: мне все равно. То, что ты находишься в этом поместье, — целиком и полностью моя благосклонность, но если начнешь досаждать — я отдам приказ выставить тебя за дверь. И ты знаешь, что он меня послушает. Твое отношение к Себастьяну и мое — вещи абсолютно разные, и не тебе меня упрекать. Ты взрастила в нем презрение, я взрастил человека — понимаешь? Идиот. Безмозглый, самозацикленный идиот! Проклятый самодур. Эмили была готова ударить его, — конечно, Себастьян заставит потом об этом пожалеть — назвать вслух самым ужасным образом пару-другую раз, но все до единой мысли разбились о представшую перед глазами картину: разрастающийся сгусток черни в углу комнаты, за креслом юноши. Ярость на время отступила, ее место занял ледяной, сковывающий страх. Сиэль заметил потерянный взгляд. Обернулся через плечо и тут же понял, что есть это марево тьмы. Пальцы плотнее обхватили револьвер. Тени с удушающе-холодной аурой быстро сплетались, материализовывая самый противоречивый и ненавистный облик. Уродство в глазах смотрящего. Образ дворецкого, составленного из миллиардов частиц тьмы, окончательно добил Эмили. Он. Это он. Она набрала вдруг потяжелевший воздух в легкие с намерением закричать что есть силы, когда Сиэль внезапно заткнул ее. Эмили дернулась укусить ладонь, закрывающую ее рот, но юноша вдруг шикнул: — Не открывай рот. В руках был так плотно зажатый револьвер, что костяшки на руке заметно побелели, но Сиэль безотрывно смотрел чудовищу прямо в глаза. Он точно идиот. — Как много уверенности в таком хрупком и беззащитном теле. Я уже говорил вам, милорд, вы глупец. И не так уж разительно вы от нее отличаетесь, — демон поднял полыхающий огнем насмешливый взгляд, но и в нем была какая-то особая снисходительность, будто к непутевому дитя. И Эмили точно почувствовала, как ладонь на ее рту сжалась сильнее, а взгляд юноши стал пытливее. Бесстрашно смотря чудовищу в глаза, он выглядел удивительно невозмутимо, хоть и знался с его непомерной жестокостью и непередаваемой угрозой. Но демон стоял, не порывался напасть, держал зрительный контакт с Сиэлем, и в алом гнете взгляда Эмили не узнавала Себастьяна. Это был он. Безошибочно воссозданный образ, если бы не взгляд. — Ваша общелюдская склонность к сравнению всего с собою вас погубит. Давно одолевший все человечество порок, отождествление Человека и мира… Как же нелепо, — «Себастьян» запрятал руки за спину и чуть склонил голову в легкой усмешке. — В Себастьяне вы не взрастили человека. Только чувства. И это приравнивание всего сущего к своей сути — почему же? Вы будете отрицать и земную твердь, коль не сможете понять ее, отрицаете Бога и Дьявола, притом даруя им облик человеческий. Полно людству, сколько можно все очеловечивать? Сочились сквозь голос его и едкость, и желчь, и характерная снисходительность к глупцам. А Сиэль усмехался. Уверенно, храбро. Его страх перед демоном теперь размылся до самых прозрачных красок. Бездушная тварь, чудовище, упивается страданиями, чрезвычайно жесток и кровожаден, но все же так слаб. — Лик человеческий лишь Божье порождение, — Эмили возмущенно дернулась, когда юноша зачем-то продолжил мысль существа. — «И создал Всевышний человека по Своему образу и подобию». Чудовище, начинающее обретать истинную форму, с громким звоном каблука сделало шаг вперед, заставив Сиэля плотнее сжать револьвер. Девочка была уверена, что в прикрытых глазах горит невыразимо ядовитая насмешка. Обстановка ощутимо сгустилась смогом. Ослепительный блеск наконечника пера меркнул в темном мареве, и черепную коробку эхом ломил давящий шум, отчего Эмили рефлекторно зажмурилась. — Тогда, — голос демона, звучавший отовсюду, пробирал до костей, — даруя Дьяволу лик человеческий, вы его обожествляете. Это ли не грех? Дышать стало по-настоящему тяжело. Плотно закрытых глаз не хватало, чтобы избавиться от стесняющих, ужасных ощущений, хотелось забиться в угол и сжаться. Эмили сделала шаг назад, борясь с головокружением, и закрыла уши руками. Жуткие, пробирающие до мороза звуки вместе с адским голосом творили самые нестерпимые ощущения, от которых хотелось бежать как можно дальше. — Нужно звать Себастьяна, — она схватилась за рубашку Сиэля, — закричи! — Нет. Сиэль отмахнулся. — Какая самоубийственная, гордая отвага, — демон звучал неестественно довольно. — Откуда такая уверенность, милорд? Эмили не понимала. Не понимала действий существа, действий Сиэля, но одно знала: Себастьяна нужно звать, пока они вдвоем не полегли. Ее внезапный крик утонул, оставшись невыраженным. Девочка уверена, что закричала во все горло, связки напряглись, но ни звука не сорвалось. — Какая жалость, — протянул демон. Вокруг Эмили сгустился холодный, устрашающий, парализующий мрак. Он сковывал руки, проносился от поясницы до затылка, грубо стиснул в нематериальную, метафизическую клетку, куда прочнее и нерушимее. Ужас. Эмили сглотнула слюну, начиная метать потерянный мутный взгляд, но непроглядной, беспросветной оказалась завеса тьмы. Это смерть? Она умрет здесь? — Нет, — девочка зажмурилась и сжалась, чувствуя жар слез на собственных щеках, — нет… Сиэль напряженно обвел взглядом черное скопление, вслушался в дрожащий девичий голос и нахмурился. Дура. Сказано же было не открывать рот. Звать сейчас дворецкого и бесполезно, и опасно, и невыгодно. От револьвера тоже толку не будет, пока демон не примет физический облик. Через плотную вуаль тьмы донесся отчаянный рев Эмили. Но, кажется, больше от страха. И какой же смысл ему будет убивать девчонку? Сиэль огляделся вокруг, пытаясь ухватиться взглядом за покрывшиеся дымкой очертания предметов, но безуспешно: тьма сливала все в единое Ничего. Себастьян обычно вытаскивал его из всех безвыходных клеток. — Прекрати, — твердо произнес Сиэль, но ответной реакции не последовало. — Это приказ! Бледная, заплаканная Эмили приземлилась на пол, панически всхлипывая, и поджала под себя ноги. Однако сразу перевернулась и поползла в сторону различимой теперь двери, на ходу пытаясь встать. Боже. Да чем же она думает? — Не двигайся! — рявкнул Сиэль уже девочке, но та за накатывающей истерикой не разобрала ни слова. Только выбраться. Позвать Себастьяна. Но было поздно. Отданный приказ лишь отвлечет демона на мгновение, но не остановит. Прежде, чем все тело Эмили с чудовищной силой встретилось с полками книжного шкафа, она успела издать завопить как можно громче. И утихнуть, упав на пол. В комнату распахнулась дверь, являя испуганную прислугу. Низринутый демон исчез. Провал. Полный провал, думал Сиэль, вот же дура! Сама пострадала, его лишила возможности узнать что-то полезное и все поместье всколыхнула. Сдался ей дворецкий. Юноша остался нетронутым, хоть прислуга и порхала над ним неуемно в переживаниях, а вот Эмили… Добавится Себастьяну работы. Впрочем, если он будет обхаживать девочку, то Сиэль получит больше свободы. — Я в порядке, — отмахнулся он, — лучше ее осмотрите. Небольшой кивок в сторону Эмили, и прислуга обеспокоенно ринулась к неподвижно лежащей девочке. Хоть бы живой осталась, неизвестно, сколько силы демон вложил в удар. Он совершенно вне твоего контроля. Нужно контратаковать. Айден, всегда возникающий в самые острые моменты, любил давать советы. Он никогда не подчинялся и не брал бразды правления в свои руки, лишь предлагал наотмашь тысячи вариантов, оставляя их Сиэлю на выбор. Почти отличный союзник. Но они условились не считать друг друга как напарниками, так и врагами — абсолютный нейтралитет. У них лишь общий противник. Сиэль повел плечом, давая понять, что услышал Айдена. Затем в дверях появился Себастьян. Тяжело дыша, он бегло прошелся встревоженным взглядом по телу Эмили на руках слуг, а потом нашел господина, тут же направляясь вперед. — Вы в порядке? — спросил он, необдуманно хватая юношу за плечи. Тот вздрогнул. Он хотел было ответить «да, в отличии от нее», вот только нормальный голос вдруг пропал — вернулся шепот. Тихий и безликий шепот. — Что произошло? Себастьян еще раз взглянул на Эмили, которую пыталась привести в чувство прислуга, и свел брови. Жаль, утратил свою силу: мог бы почувствовать, сколько жизненной силы в ней осталось. И осталось ли вообще. Сиэль прикрыл глаза и снова повел плечом, скидывая руку дворецкого и подавая Айдену знак. Есть причины лгать? — так обычно трактовался этот жест. Но ни слова Сиэль в ответ не услышал. Снова ушел, черт. — Она жива? Он ушел от ответа. Если Эмили придет в себя, то сама ему все расскажет, а пока лучше держать рот на замке. Себастьян искоса посмотрел на девочку, пытаясь уловить хоть какие-то признаки жизни, однако не смог. Пришлось подойти ближе. Кровотечения и открытых ран не было, лишь несколько ссадин, но это напрягало только больше: высока вероятность внутренних повреждений. А с ними без помощи врача уже не справиться. Дворецкий осторожно коснулся девичьей шеи, забирая ее из рук прислуги, и постарался нащупать пульс. Облегченный вздох — он был. — Жива, — подтвердил Себастьян. Сиэль заметил, в какой нерешительности тот прикусил губу, словно борясь с желанием задать вопрос. Он переживал. Может быть, даже сильнее, чем нужно. И Сиэлю это было на руку. Но что-то не так. Юноша противился странным ощущениям, схожим с простой тошнотой, однако затягивающийся в узел желудок и мерзкий ком в горле отдавались невыносимо скверным теплом в груди. Сиэль схватился за край стола. Себастьян придерживал тело Эмили и о чем-то переговаривался со слугами, из-за звона в ушах было не расслышать. До господина никому не было дела. Черт побери, даже присутствие дворецкого не помогало. У Мэйлин на платье оторвалась кружевная рюшка, прямо у подола. Этого бы никто не заметил при повседневной обстановке. На фраке Себастьяна его же волос. Длинный, черный. С челки, наверное. Попытки отвлечься, переключить внимание потерпели крах: звон в ушах перетек в настоящий давящий, непереносимый писк. Плохо. Шум звучал в голове, но воздействовал на все тело, проникая под кожу. По ощущениям — состояние близилось к контузии. Черт! Ноги перестали держать, от чего Сиэль бессильно упал на пол, прислонившись к столу, и в попытках хоть как-то уменьшить силу шума закрыл уши руками. Кажется, он слышал собственную кровь. Схватило и дыхание, сердце билось точно в агонии. Это не белый шум, которым его донимали все это время, и, наверное, открой он глаза — из них бы кровь и потекла из лопнувших сосудов. Черт!!! Через натиск оглушающего писка Сиэль смог почувствовать, как его подхватили на руки. Он был почти уверен, кто это. Ради всего грешного, Себастьян, лишь бы ты знал, что делать! Юноша неосознанно выгибался, пытаясь уйти от разрывающегося шума, теперь напоминающего больше рокочущий вой. Кровь словно сворачивалась. Сиэль потерял тактильные ощущения. Совершенно полностью, больше он ничего не чувствовал. Рев так сильно разошелся по телу, что отрезал его от всего внешнего и осязания прежде всего. Плоть растворилась в шуме и слилась с ним воедино. Собственное тело стало вибрационной отдачей. Ему уже не плохо. Нет, пожалуй, даже вполне привычно. Болезненное покалывание тоже перестало причинять дискомфорт. Все закончилось? Или, может, тело не выдержало такой нагрузки? Все же настигла контузия? Или Себастьян постарался? Все переменилось резко. Сиэль растерянно распахнул глаза, не разбираясь в ощущениях и что вдруг случилось. Это… тишина? Или шум настолько громкий, что уже не улавливаемый? И ощущения, кажется, вернулись. Вернулись же? Теплый отпечаток на плече — рука Себастьяна, вроде. И что-то прохладное там же, стекло напоминает. Колит еще. Потревоженное зрение заново фокусируется, и на этот раз на до боли взволнованном лице дворецкого. Будто испугался, надо же. Совсем как человек. Они молча смотрели друг другу в глаза некоторое время, а затем Сиэль отвел взгляд в сторону. Зацепился за что-то. — У тебя… рука… — сожжена? Изъедена? Себастьян мимолетно взглянул на нее. — Знаю, — облегченно вздохнул он и отнял вторую руку от плеча Сиэля, в которой держал флакон с водой. — Это святая вода. Господин пытался осмыслить сказанное несколько секунд. Уловить суть собрания звуков, мерного шума. Тон Себастьяна ровный и спокойный, наверное, не о чем волноваться. Тоже стоит расслабиться. — Святая вода? — сухо повторил он. В этих звуках есть смысл? С-в-я-т-а-я в-о-д-а. Звук «с» противный. Будто змея шипит. «А» напоминает дыхание, громкое, тяжелое. У Себастьяна такое было, когда он примчался в кабинет. В его имени столько «с»… И только один выдох. С-е-б-а-с-т-ь-я-н. Забавно звучит, хоть и шипит постоянно. Но заканчивается мягко, тягучей и осторожной «н». А само имя слишком резкое, дворецкий для него вельми грациозен и плавный. Сиэль про себя еще пару раз повторил «святая вода», после чего смог провести несколько аналогий. В-о-д-а. «В» существовало отдельно. Процесс погружения. «О» напоминало круг. Как круги на воде после погружения. «Д» звучало резко — внезапно, точно всплеск. «А» было дыханием, которого так не хватало под водой. «С» было шипением, противным, оглушающим, отталкивающим. «В» погружало. «Я» означало личность. «Т» было похоже на крест, верно, сломанный. «А» — дыхание. И снова «я», как вторая личность. Точно. Б-о-г. — З-а-ч-е-м, — звучало вовсе не так. Не то. — Это… — несколько потерянно отозвался С-е-б-а-с-т-ь-я-н, — отогнало демона. Как Вы себя чувствуете? Вот оно что. Вопрос. Вопросительная интонация, чтобы дать понять, что тебе нужен ответ, конечно. Один черт и то, и то шум, зачем так усложнять? Сиэль кивнул головой, скорее, самому себе, как ответ на свой же вопрос. Кажется, начал приходить в себя. Говорить… не сложно. Он не раздумывает так долго над каждой буквой, но и не бросается словами попусту. Не ведет светские беседы, не пустословит. Он знает цену слову, и без разницы, из каких букв оно состоит. — Нормально, — юноша помотал головой и потер зачесавшийся глаз. Не лжет, кажется. Или стоило? — Твоя рука восстановится? Себастьян отложил в сторону флакон, выпрямился и устало вздохнул. — Не знаю, господин. Скорее всего, нет. Н-е-т. Звучит мягче резкого «да». Но бездыханно. Сиэль огляделся вокруг: мрачно, однако достаточно, чтобы понять обстановку — комната Себастьяна. Тут всегда пусто и прохладно, все отдает бездушным, замогильным ознобом. Хотя сейчас весьма сносно, дрожь не берет, даже постель, на которую его усадили, чуть смята. Никакой безжизненной идеальности. — Нужно помочь Эмили, — сказал Сиэль. Но он ничего не чувствовал. Без разницы, помогут ей или нет. А Себастьян переживал. Переживал по-настоящему, даже без контракта. Не за душу. Совсем по-человечески дорожил. — Обязательно, — согласился Себастьян и, запрятав флакон в ящик тумбочки, встал на колено у подножия кровати. — Но сначала, господин, нам нужно поговорить. — Это важнее, чем ее жизнь? Он знал: нет. Не для дворецкого, который проводит с ней так много времени и который только ее к себе и подпускает. Но хотелось какого-то тщеславного, эгоистичного подтверждения того, что он важнее, словно всей этой ситуации недостаточно. И он, кажется, даже понимает почему. Для Себастьяна всегда имел значение только Сиэль, и он уделял ему все свое внимание, и господин свыкся, что так будет до самого конца. Юноша никогда не был избалован ничьим вниманием, пока не появился дворецкий, заверяющий в том, что существует только для господина и принадлежит только ему. Сиэль не велся, кажется. Но привык. Себастьян немного оторопел от такого вопроса. Из его уст он должен звучать упрекающе, но не звучит. — Конечно, нет, — ответ ожидаем. Юноша даже не знает, было бы ему лучше, если бы Себастьян ответил «да». Резкое, импульсивное, зато здесь бы потешило. — Но ей помогут. А за нас с Вами никто не поговорит. Сиэль кивнул: хоть так. Хоть не сорвался с места, чтобы её обхаживать. Черт, сам ведь планировал действовать, пока дворецкий будет заботиться о девочке, откуда это недовольство? — О чем? Разве тут есть, что обсуждать? — У меня к Вам точно есть пару вопросов. Неужели Вам не интересно, отчего я умираю? Сколько мне осталось? — Умираешь из-за чувств, я знаю. — Откуда? — Себастьян нахмурился. Точно. Он ведь не говорил этого господину. Зря он так бездумно ляпнул, конечно, надо все же поиграть дурачка. — Это очевидно, да и Эмили проговорилась. — Так и знал, что ей ничего нельзя доверить, — дворецкий тихо усмехнулся. Под стать Сиэлю, говорящему шепотом, он тоже старался понизить тон. Негоже ведь дворецкому ставить себя выше господина. — Оборвала твой сюрприз с признанием в любви, — юноша пожал плечами и так же усмехнулся. А вот с лица Себастьяна улыбка спала. — Милорд, я надеюсь, Вы всерьез не думаете, что это любовь? — А? Разве нет? Похоже, Айден умолчал и приукрасил в паре фраз. Или Себастьян снова лжет. Дворецкий покачал головой, на лице снова вырисовалась снисходительная улыбка, но она все же не отдавала таким высокомерием и жалостью, как было у демона. Возможно, дело в помотанном виде, при котором сложно выражать столько самодовольства. — Понимаете, господин, любовь — это все же химический процесс. Демоны — материя более сложная и высокоорганизованная, нам уже не присущи низменные потребности. Это сложно объяснить доступно, мы в целом не принадлежим этому миру и имеем совсем другие возможности, строение и процессы. Любовь — чувство полностью Земное, человеческое, в первую очередь, химический процесс. Недолговечный, сравнительно слабый, если сравнивать с другими чувствами, хотя людям нравится считать иначе. Наверное, потому что это единственное, что испытывать может лишь человечество. Себастьян прокашлялся, когда в горле назойливо запершило, и Сиэль вдруг сообразил. Сдвинулся в сторону, освобождая место на кровати, и кивнул. Удивленному, дворецкому оставалось лишь повиноваться и сесть рядом. Как… странно. И совершенно непозволительно. — Так вот, наша природа сама по себе не допускает таких примитивных процессов, поэтому любви нам не видать. — Что тогда с чувствами? Откуда они взялись? — Сиэль развернулся боком и согнул ногу, положив ее на кровать. Себастьян усмехнулся. Как не по-графски, милорд. — У них не химическая природа сначала. Это перво-наперво вопрос интереса и уважения. Мы пресыщены ощущениями, не имеем чувств и естественным образом страдаем от невыносимой скуки. Мы движимы чаще интересом в погоне за чем-то новым, что разбавило бы серость. И чаще всего это что-либо невозможное или недоступное. Так, если человек превосходит наши ожидания или действует не так, как мы предполагаем, это простой интерес и уважение. Это ассоциативная параллель: этот человек может удивить. Все, что дарит нам непривычные ощущение, вызывает тягу. — Но это редкое явление. Все ведь не так просто? — Верно. Дальше выступает вопрос силы демона. Обычно демоническая сущность через время приедается и этими ощущениями, поэтому цепь прерывается. Когда сущность ослаблена или голодна, она напротив жаждет этих ощущений сильнее. Мы получаем удовольствие при поглощении душ, но при длительном голоде она восполняет отсутствие душ ощущениями. Но она продолжает ослабевать, голод не утоляется, лишь притупляется, а жажда ощущений становится сильнее. Чаще всего демон в итоге срывается и поглощает души, пока не пресытится. Но есть и другой исход, при котором избыток новых ощущений скапливается в сгусток энергии, напоминающий душу, и он взращивает нечто вроде человеческой сущности. И она, как правило, сильнее демонической. А поскольку они противоположны по своей сути, то борются. И это вопрос времени: когда человеческая сущность окончательно поглотит демоническую, демон умрет. Единственный способ предотвратить это — избавиться от причины появления чувств, его источника, который подпитывает человеческую сущность, потому что тогда она погибнет и демон вернет себе контроль. Себастьян ненадолго замолк, глядя на задумчивое лицо Сиэля. Нужна пауза, чтобы тот смог осознать этот поток информации. Человеку, наверное, намного сложнее принять это так слету. — Продолжай, — через пару секунд кивнул Сиэль. — Я просто пытался визуализировать это. — Лучше не надо, — дворецкий коротко посмеялся, а затем уперся руками назад и расслабился немного больше. В конце концов, обстановка точно не официальная. — Я должен был понять это, когда на Вас напали впервые: демон старался избавиться от причины, чтобы не умереть. Но ему нужна не жизнь. Человеческая сущность цепляется за то, что дарит ей ощущения. Как правило, личность — душа и характер, они взаимосвязаны. Их нужно в корне изменить, чтобы демон потерял интерес и жажду, а человеческая сущность перестала получать подпитку и умерла. — Почему просто не поглотить душу? — Один исход. Появляется чувство вины такой силы, что его не каждый смертный выдержит. Но это все же чувство, притом новое, и оно подпитывает человеческую сущность, усиливает ее, а она в свою очередь поглощает демоническую. Сиэль понимающе кивнул. — А почему демон не может пересекаться с… тобой? Юноша понимал, что слова Себастьяна все же не стоит принимать за чистую монету, он способен лгать. Но причин не слушать тоже не было. — Если бы я его увидел, то сразу бы все понял. А это может, в первую очередь, ускорить процесс смерти. Теперь же, когда я знаю обо всем, даже не представляю, что им движет. Сиэль про себя посмеялся даже: их противник доппельгангером, может, и не был, но известие приносил все же о смерти. — Сейчас все так очевидно. Демон пытался опорочить Вашу душу, чтобы Вы стали другим человеком, и тогда умерла бы человеческая сущность. Но он не успел и теперь медленно гибнет. Когда умрет он — не станет и меня, — Себастьян возвел взгляд к потолку, и еще тише заговорил: — Я не чувствовал для Вас опасности, не желал Вашей души, беспокоился, потому что становился человеком. Кровь из носа, слабость и кашель были предупреждением. — Если бы ты понял это раньше, ты бы смог это предотвратить? — Если бы я понял это намного раньше, когда чувства еще не овладевали мною, когда все только началось, я бы лично уничтожил Вашу душу, — дворецкий прикрыл глаза. Уничтожил… Верно. Что ещё ждать от демона. — Эмили говорила, тебе понравилось жить, — скептично бросил Сиэль. — Откуда в вас такое желание продолжать существование, если вы так от него страдаете? — Это унизительно для всякого демона, милорд. А для высшего особенно. — Почему же ты сейчас не пытаешься опорочить душу? — Теперь я привязан к Вам крепче, чем можно представить. К сожалению, умереть для меня легче. Просто волшебная сказка, не иначе. Как только это возможно… — Это все звучит, как бред. Ты же понимаешь? — за этими словами Себастьян скосил на господина взгляд. Наверное, для понимания человека это действительно скопление небылиц. Но этим они живут. — Это деструкция, господин. Мы предали Творца. Как наказание, для нас не существует действительно теплых, светлых чувств, не существует наслаждения, поэтому мы научились находить его в муках и кровопролитии. Как наказание, нам дали вечную жизнь. Как наказание, нам позволили чувствовать всего лишь раз за все свое существование. Единственное теплое, что для нас доступно, убивает, но это то, чем мы живем. Сиэль усмехнулся. — И сколько тебе осталось? — как-то даже слишком холодно спросил он. Надо же. А Себастьяну казалось, лед растапливался. — Не знаю. Я думал, не больше недели, но, вероятно, если демон все еще прячется, то до сих пор имеет силы, чтобы навредить. — Что ж, — Сиэль прикрыл глаза и спустил ноги с кровати, — очень трогательно. Себастьян напрягся и нахмурился сильнее. Нет, точно мертвенный холод. И дело, кажется, не в демоне. Увидев, что юноша уже направлялся к двери, дворецкий опомнился: — Мы не договорили, господин, Вы не ответили на мои вопросы. Сиэль в проеме оглянулся, и Себастьяна едва ли не пробрала дрожь от лица, полностью непроницаемого, после всего, что он сказал. — Memento mori, Себастьян. Последним, что дворецкий запомнил из этого пугающего разговора, — ухмылка юноши, пробирающая морозом до костей.
