Новый праздник

      В далеких странствиях Артемию Бураху встречалось многое, странное и страшное, дивное и чудное, гнусное и полезное. Рецепт приворота он отнес к категории «ерунда какая-то», а ведь гляди, пригодилось! Слишком ясным, слишком пристальным был взгляд Даниила, слишком громким — ток крови в его жилах, слишком желанной — душа.       «Дабы приворожить к мужчине мужчину, потребно взять свежее сердце быка и 13 игл, которые ночь провели на свежей могиле с именем любимого. Следующей ночью ступай на пустырь, неся в мешке сердце быка, а в грудном кармане — иглы. Далее коли сердце иглами, читая заклинание, и закопай всё на той же могиле, в которой лежали иглы. Заклинание следующее: «Я, такой-то, заклинаю такого-то силой трех имен бесов братии Альмале Итлено Свиалего заставить выбранную мной жертву воспылать ко мне грязной бесовской похотью».       Ритуал, право же, прост был донельзя, хоть кое-что в тексте и пришлось переменить (бесам-то все одно), однако проблемы и без того возникли сразу же.       — Не дам, — сурово заявил Артемий. Девочка, заглянувшая в его лабораторию, чтобы поделиться свежей новостью, ковырнула дощатый пол носком, словно невзначай поглядывая на пригоршню блестящих иголок.       — А там у Костика собака рожать будет совсем скоро… Помните, пятнистая такая? Дядя Бурах, а зачем вам эти иголки? У вас же свои, особые есть, гнутые такие. Давайте меняться?       — Самому мало. Ну, кыш, кыш. Едите вы их, что ли… — досадливо пробормотал Артемий, на всякий случай смахивая иголки в ящик стола. Девочка фыркнула:       — Вот еще. Если есть, они заржавеют — внутри же сыро! А в магазинах все иглы скупает дядя Бакалавр, они даже с тетей Галиной поругались третьего числа, а знаете, как она его назвала?       — Принесешь две иголки — выслушаю.       — Ну, так не честно!       …В общем, худо-бедно, но иглы были собраны. Артемий тщательно проверил, чтобы среди них не было гнутых или тронутых ржавчиной. Дело было за могилой с именем любимого, непременно свежей.       Единственный на весь Горхонск Даниил, Ольгович Щекочихин, в прошлом месяце отметил юбилей — пятьдесят лет, пережил обе вспышки Песчаной Грязи и множество других интереснейших явлений и, поговаривали, к зиме собирался жениться. Иными словами, на свежую могилу в ближайшее время можно было не рассчитывать — и как врач Артемий знал это совершенно точно. Он раскинул мозгами и нашел, что в инструкции не сказано, что могила должна непременно принадлежать кому-то другому, но вот это внезапное преображение пустыря…       С другой стороны, все логично: могилу можно устроить и там. Рассудив так, Артемий заказал у знакомого камень — хороший, солидный! — и повелел выбить на нем пока только имя, без точных дат.       — Мать честная степная! — вскинулся резчик. — Неужто без дохтура остаемся, помирает голубчик?       — Это подарок, — брякнул Артемий, едва не выронив кошелек. — На День Рождения.       И, вооружившись лопатой, он отправился сперва на кладбище, а там и на пустырь, копать могилу вдали от любопытных глаз. Ну, как вдали…       — Дядя Бурах, а мы вам иголок принесли, вдруг еще надо!       Артемий вздрогнул и поднял голову. На краю в меру глубокой уже ямы толпилась стайка детей. В каком-то смысле их можно было понять: в маленьком городе за развлечение вполне мог сойти и врач, пытающийся закопаться в землю.       — Не надо больше, хватит мне.       — Ага, — кивнул один из мальчишек. — А что это будет?       — Яма будет, — буркнул он, — обряд такой, редкий, чтобы Бакалавр в Городе остался.       — Не… — протянула девочка, заглядывая внутрь — можно подумать, там уж так глубоко! — и скептически разглядывая дно. — Не станет дядя Бакалавр в этой яме жить.       К собравшимся на пустыре неторопливо приближалась пара Мясников и детей как ветром сдуло — до ближайшего угла. Ласка, которую Бурах прихватил на кладбище и которая с тех пор сидела рядышком, напевая что-то под нос, замахала на них незаконченным венком из сухой травы.       — Кыш, кыш! Я яму рою. Когда-нибудь в нее ляжет достойный человек…       Мясники озадачились.       — Она сама лопату не поднимет, — объяснил Бурах. — Я у нее заместо лопаты.       Когда ушедших Мясников сменили любопытные дети, Ласка нежно улыбнулась им, не открывая глаз.       — Это такой обряд… Тайна, но не совсем тайна…       Артемий постарался не вслушиваться. Он закончил с ямой, укрыл в ней иглы и отвел Ласку домой. Забрал и поставил камень с именем Даниила. Но когда на следующий день собрался идти к могиле с сердцем, его на пороге перехватил Спичка.       — У Костика собака никак разродиться не может, — объяснил он, тяжело дыша после бега. — С утра мается. Пока там взрослые решают, звать ли кого, может и умереть, спасете ее? Самая лучшая в Земле крысоловка!       Оставлять собаку в беде было никак нельзя. Сменив мешок с сердцем на сумку с травами и инструментами, Артемий двинулся на помощь — чтобы вернуться домой глубоко за полночь и ни мешка, ни сердца не обнаружить.       — Да вы не беспокойтесь, — пожал плечами Спичка, провожавший Гаруспика. — Мы все так и поняли, что с собакой — это надолго, вот и помогли вам.       — Как это?!       — Известно, как. Ласка нам вчера все понятно объяснила про обряд, как его проводить и вообще. Мы все и сделали. Бумажка со словами у вас на столе лежала, и хоть написано на врачебном языке…       — Это латинский, — поправил обескураженный Бурах.       — Во-во, я и говорю — врачебный язык. Специальный. Вы видели, чтобы на нем кто-то еще говорил? Но буквы понятные, так что Мишка все прочитала, что нужно.       Артемий устало кивнул, решив для себя, что завтра все повторит. Могила точно еще должна сойти за свежую, да и найти бычье сердце относительно не сложно.       С этой мыслью он и провалился в сон, как в яму.       …Ранним утром он все еще крепко спал — в отличие от некоторых других.       — Чудные дела творятся, — пробормотал выпивоха, привычно перехватывая брошенный бандитом камень (с восстановлением мира в городе ножи в деле грабежа стали предельно дурным выбором — Гриф позаботился об этом сразу же, при полной поддержке Сабурова и Уклада).       — Тебе, конечно, вредительская твоя натура велит обобрать меня до монетки последней, но сейчас ты уж дай ей отпор, раз горе такое произошло, — гуляка повернулся к бандиту и широким жестом указал на пустырь, где среди желтеющих трав ярко выдавалась охапка зелени. — Только вот, значится, обнаружил доктора нашего могилку, а она осесть еще не успела. Неужто он ночью отошел, да с ним так никто проститься и не дал добрым горожанам?       Безымянный бандит лично вчера вечером видал, как Бакалавр хлестал на берегу твириновую настойку наперегонки с близнецами Стаматиными.       — Я к Грифу, — буркнул он и поспешил к Северным Складам.       — Вот оно как, оказывается. И владетель мира преступного не в курсе трагедии. А это значит что? — спросил сам себя гуляка и сам же ответил: — А что никто не знает о несчастии, нас постигшем.       Очень скоро, однако, город узнал и, казалось, весь собрался у многострадальной могилы. Кто-то плакал. Кто-то рычал (в основном Мясники). Кто-то (Ласка) пересчитывал лепестки в цветочном венке. Кто-то (Спичка) чуял, что быть ему биту. Кто-то (на самом деле, много кто) отказывался верить в смерть Данковского, ибо еще не получал подходящего видения. Кто-то гневался. Сабуров и Виктор Каин кривились так, словно всю предыдущую неделю ели одни лимоны. Юлия нервно курила, Лара нервно кашляла, так как тоже попыталась закурить, в надежде немного успокоиться. Мимохожий Червь искренне не понимал, в чем дело, так как человеческой крови в земле не чуял (а жаль!), попытался донести это до избранных, получил по ушам, обиделся и ушел прочь, переживать людскую неблагодарность.       — Да кто ему разрешил-то! — надрывался Большой Влад. — Как деньги за месяц получать, так доктор здесь, а как работать, так нетушки?!       Внезапно он умолк и принялся хватать ртом воздух. Стах Рубин, утирая глаза ладонью, бросился к нему, и ему вовсе не помешало мгновенно разлившееся над пустырем молчание.       Стояли, покачиваясь, близнецы Стаматины, между ними подобно якорю располагался Даниил Данковский, в мятом плаще и с травой в волосах. Духом вчерашней настойки от них шибало так, что Катерина Сабурова уверенно отплыла на другую сторону пустыря и лишь там свалилась без чувств на руки Марии Каиной.       — Шабнак? — неуверенно предложил кто-то из рабочих?       — Который из них? Да и не выпьет столько шабнак…       Троица нетвердо и не по прямой приблизилась к могиле, их пропустили.       — У духа степи нет ног, — нараспев произнесла Ласка. — Ко мне он приходил, я точно знаю. Косточки одни…       — Доктор, — откашлявшись, попросил Влад-Младший, — Не могли бы вы, я извиняюсь, снять обувь?       — С кого? — очень трезвым голосом осведомился Данковский, не отрывая взгляда от могильного камня.       — Э… Вашу собственную.       — Извольте. Только подержите Петра и Андрея… или хоть положите их.       Петр улегся среди могильных цветов и вписался в картину, как родной. Андрей продолжил спать стоя, прислоненный к Стаху. Данковский вручил Младшему Ольгимскому свои ботинки, изрядно пыльные, и осведомился, пристально глядя в глаза:       — Но почему?       На счастье Влада, рядом оказался вчерашний резчик, присоединившийся к веселью минут десять назад, и пояснил, окончаельно всех запутав:       — Дык, подарок это вам, от доктора Бураха. На День Рождения.       — Он зимой.       — Так зимой и землю копать тяжелее, мерзлая она, лопате не поддастся. Не дурак же доктор!       — Ну почему же… — отозвался Данковский, оглядываясь.       — Это такой обряд, — певуче объявила Ласка и протянула ему бережно сложенный листочек. — Тайный. Я сейчас все объясню…       К концу ее речи Данковский вовсе отмер. Улыбнулся дергающимися губами, потрепал по голове сперва Ласку, потом Мишку, занес было руку над стоящим рядышком Грифом, но вовремя опомнился, развернулся на пятках и удалился по дороге к бывшему дому Исидора, до побелевших костяшек сжимая кулаки. Провожали его молчанием, Петр Стаматин — сладким храпом.       — А дохтуров-от у нас, чую, все равно поубавится, — буркнул кто-то невидимый. — Больно уж зол господин Бакалавр, удавит Бураха-младшего и все, поминай как звали.       — Да где ему, — неуверенно возразил кто-то еще.       — Ну да, — хмыкнул Гриф, — молодчиков мо… всяких разных он, значит, резал, как свиней, а тут рука дрогнет? А может и дрогнет, сердце-то у нашего доктора доброе, жалостливое. — Он хихикнул: — Я бы еще один обряд провел, для Гаруспика. Чтоб с ним наверняка ничего не случилось. Эй, мелкий!       Дети собирались было улизнуть, но Гриф вовремя ухватил их предводителя за ухо.       — Обряд знаете?       — Да что там знать! Воткнуть иглы сперва в могильную землю, потом в бычье сердце, наговор прочесть, зарыть, вот и всего-то.       Виктор Каин грозно нахмурился:       — Так чего же стоим! Ну, ты, ты и ты — копайте рядом еще одну яму, да поскорее. Я хотел сказать, Ласка. Ласка, копай еще могилу!       — А я камешек вытешу с именем, — обрадовался резчик, — к вечеру и управлюсь. Только пусть мне его донести помогут. Старые мои кости, сам не подыму уже…       — Грифовы молодчики подымут, — утешил его Виктор.       — Два камешка, — неожиданно для всех вмешался Андрей Стаматин, который до этого не проявлял особых признаков сознания, и сладко зевнул. — Стаха забыли. Или хотите, чтобы он куда-то делся?       — Хорошо бы, — мечтательно вздохнул Гриф, к которому из прозекторской иногда доносились весьма подозрительные запахи, не имевшие ничего общего ни с кровью, ни с твирью. — Да кто ж даст-то? Ладно, притащим два камешка. И ройте тогда уж две ямы. Привяжем докторов наших драгоценных к земле покрепче.       Толпа одобрительно загудела. Большой Влад долго сопел, косился по сторонам и веско уронил, наконец:       — Раз так, то и мне никак не можно отрываться от опчества. Два сердца выдам. Бычьих. От своего, можно сказать, отрываю!       — И самих быков тоже, — резко заявил хмурый Сабуров: он не успел ни позавтракать, ни хотя бы выпить кофе, поднятый с постели истошным воплем «Дохтур померши совсем, закопали уже!». — Пожарим их и устроим вечером праздник. Одного, так и быть, оплатит управа.       — Да, — несколько тише заметил Большой Влад. — Это, пожалуй, можно. Это я понимаю… Но выпивка чтоб у всех за свой счет!       Это возражений ни у кого не вызвало. Гриф снова дернул мальчишку за ухо:       — Наговор помните? Вот и славно…

***

      Гаруспик проснулся куда раньше, чем собирался, от невыносимо прекрасного запаха кофе. Кофе пил Даниил, замечательно освоившийся в чужой кухне и очень сердитый. Еще почему-то босой.       — Делиться не буду, — мрачно предупредил он, и помахал перед носом Артемия знакомым листком. Артемий испытал малодушное желание спрятаться обратно под одеяло, а может быть даже под кровать, подозревая, чем Даниил так недоволен, но жажда была сильнее. Он высосал полбутылки воды, прежде, чем заглянуть в ковшик, заменявший Исидору настоящую джезву, и обнаружить, что там и вправду пусто. Впрочем, в мельнице оказалось еще достаточно свежесмолотого порошка — а ведь Артемий никогда его не оставлял.       — Спасибо.       — И тебе спасибо! — вскинулся Даниил, отчего Артемий едва не расплескал воду. — Твоими стараниями меня чуть заживо не похоронили, и ладно бы еще… — Он стиснул зубы и резко тряхнул головой. — Придумал тоже. Заговоры какие-то, иглы, сердце… На пустыре толпа народа стенает над моей могилой, цветы везде, Георгий трясет Стаха, что недосмотрел, сам Стах рыдает в плечо Грифу… А живого меня чуть не приняли за шабнака! Ботинки отняли!       Он прихлопнул рукой бумажку с текстом, так что посуда на столе подпрыгнула.       — Я только потому тебе лицо не бью, что дочитал до конца. «Заставить выбранную мной жертву обдумать, не достоин ли я ее благосклонного внимания.» Ты серьезно это?       — Да, — просто ответил Артемий. — Принуждать, что силой, что ритуалом, не дело, а так — понадеялся, что ты хоть подумаешь обо мне.       — Я подумал, — ядовито оборвал его Даниил. — Я много чего о тебе с утра передумал, что ни при детях, ни при дамах сказать не смогу, да и при рабочих постесняюсь.       Он коротко и резко выдохнул, словно перед прыжком в воду:       — Ну и устроил же ты цирк! Хорошо, что я все равно тебя люблю.       Артемий где стоял, там и сел. И даже не сразу сообразил ответить, когда Даниил поцеловал его.       …И кофе убежал у них, правда, недалеко.

***

      Надо ли говорить, что новый праздник в Городе прижился?