Корми демонов по расписанию

Дазай сильно нервничает и много шутит. Он прячется за диваном, как маленький ребёнок, которому обещали страшного стоматолога, который использует вместо своих инструментов плоскогубцы из папиного чемоданчика с инструментами. — Дазай-сан, это несерьёзно! Мне нужно осмотреть вас, — Ацуши строго ловит Дазая у самого выхода из комнаты, с нечеловеческой силой хватая поперёк туловища и насильно возвращая на диван. Сопротивляясь чужой заботе, Дазай откровенно нервничает и прячет взгляд. Отнекивается, сворачивается в калачик в углу дивана. Ацуши не выражает удивления, уже давным-давно смирившись с тем, что чем старше человек в агентстве, тем больше в нём ребячества. — Ацуши-кун, я полностью здоров! Замечательная Йосано-сенсей поправила мне плечо, и уже завтра я буду в по-олном порядке. Моё тебе слово. Ацуши разучился верить словам Дазая. А потому с совершенно каменным выражением лица присаживается напротив него на корточки, скептично осматривая двадцатидвухлетний комок человека под два метра ростом, свернувшийся на диване и отказывающийся контактировать и получать заботу. Ацуши наблюдает, как на полосатой изорванной ткани проступают багровые следы крови. Он думает, каково лететь через стену, усеянную колючей проволокой и повреждать в процессе своего неудачного побега плечо. Дазай — катастрофа и болезненная заноза в пятке. Дазай — утренний апокалипсис и не очень удавшийся камикадзе. Глубоко вздыхая и постигая душевное спокойствие, Ацуши протягивает руку, мягко касаясь раскрытой ладонью здорового участка спины. Дазай крупно вздрагивает от прикосновения и поднимает голову. В его карих глазах плещется неизвестная Ацуши эмоция, и он только слабо улыбается, доверительно склонив голову на бок. Дазай глядит уставшим и потерянным щенком, усиленно вынуждая себя развернуться и подрагивающими руками — не без помощи всколыхнувшегося Ацуши — снять испорченную рубашку. Бинты не спасли кожу от ранений и пришли в совершенную негодность. У Осаму невероятно стучит сердце и подрагивает виноватая улыбка. Ему не хочется. Он не должен. — Это так мило с твоей стороны, что ты заботишься обо мне, Ацуши-кун, — пытается придать ехидства своему голосу Дазай, слабо замечая, как от волнения он стал несколько более хриплым, — Но я вполне могу справиться с- — Дазай-сан, пожалуйста, помолчите хотя бы немного. Неоспоримая решимость в голосе и глазах Ацуши заставляет виновато вжать голову в плечи. Вооружившийся ножницами Ацуши действует осторожно и мягко, снимает пропитанные кровью бинты деликатно, не беспокоя глубокие царапины. И Дазай не знает, что он должен чувствовать. Он мог бы сам, но будь неладно его только вправленное плечо. Он мог бы справиться со своими бинтами сам, когда сбежал от пристального внимания Йосано-сенсей. Но у его подопечного замечательная тигриная упрямость и очень нежные руки. Лишаясь своей физической защиты, Дазай чувствует себя как никогда уязвлённым и открытым. Он горбится-съёживается, не смотря на Ацуши. Под рёбрами разгорается непонятный чувственный пожар, тысяча чувств вспыхивает огненными цветами, что душат его день и ночь, что слепят своим светом, что обжигают своим невероятным жаром. Он знает названия чувств, но никогда не произносит их вслух. Прячет горе и одиночество под плотными бинтами. И теряет способность дышать, когда обнажённых предплечий касаются заботливые руки — в этот момент Ацуши даже не представляет, насколько же очаровательно вырисовывается излом его бровей при беспокойстве и страхе. Ацуши как заворожённый очерчивает путь-паутину от запястья руки Дазая вверх до сгиба локтя. Гладит неровные и рваные, будто бы незаконченные шрамы. Старые, едва видимые. Ещё совсем свежие, со следами аккуратных стежков, пытающихся скрыть и выровнять продольный рисунок кисти Смерти. Рядом с ними покрывшиеся кровяной корочкой царапины от колючей проволоки и нещадных веток деревьев. Ацуши думает, что цвет запёкшейся крови очень напоминает темноту глаз Дазая. Подушечками пальцев он касается коротких горизонтальных линий на плечах, остро отпечатывая в сознании картину чужого одиночества и ярости. Дазай задыхается и пытается отстраниться, когда прохлада кожи чужих рук повторяет уродливый синюшный узор странгуляционной борозды. Он слышит прерывистый вздох Ацуши, переполненный страхом и интуитивного желания помочь. — Ацуши-кун, достаточно. Не стоит на это смотреть. Это было очень давно и… — скользнувшая вверх рука не даёт договорить, практически невесомо касаясь дрожащих и пересохших от волнения губ. Он не понимает, за что пытается оправдаться перед этим светлым и солнечным человеком. Он бы не хотел показывать эту чёрную и грязную сторону себя. Он не видит бесконечное понимание в глазах Ацуши, когда тот ведёт путь другой рукой под его ключицами, касаясь клякс-шрамов от старых пулевых ранений. Одно под ключицей, а другое совсем рядом с сердцем. Не может прочитать мысль Ацуши о том, сколько раз сам Дазай лез под свинцовый дождь. А Ацуши не мог подобрать слов, чтобы описать красоту и ужас шрамов Дазая. Он хочет показать свой уродливый шрам от раскалённого прута, который не скроет ни одно тигриное исцеление. Такой же неправильный, _неполноценный_, фантомно обжигает бок. Остро напоминает Ацуши его место. О чём говорит отчаянный рисунок на коже Дазая? Почему он ранит себя, почему останавливается на полпути? У Дазая прохладная и приятная кожа, будто бы лично оцарапанная Смертью, но лишённая её поцелуев. Ацуши запоздало подбирает с пола антисептик и упаковку новых бинтов, которые он неосторожно уронил с дивана, пытаясь отловить это чудище. Дазай всё молчит, практически крупно дрожит, когда пытается поднять голову или неловко отводит взгляд в сторону. Ему было даже стыдно. Неполноценный человек. Никогда не может закончить свой рисунок, всё никак не покажет полный танец острых лезвий на коже и изящные узлы верёвок. Оттого намного сильнее он позже тянется к Ацуши, будто бы мягко мерцающему изнутри. Собранному заботливо по частям, изнеженного девчачьей любовью и вниманием. Дазай заводит вторую руку за спину, тщетно пытаясь скрыть от этих умных глаз старые шрамы от сигаретных ожогов. Самые болезненные, самые уродливые, не признающие бинты и зудящие иногда настолько, что хочется лезть с воем на стену. Ацуши влажным кусочком бинта смывает кровяные корочки, вздрагивая каждый раз, когда слышит со стороны шипение или едва слышимый вздох. Сложно накладывать новые повязки, когда человека под твоими руками колотит с нечеловеческой силой. Ацуши что-то заботливо шепчет, прижимается к чужому колену своим собственным и уверяет, что почти ничего не запомнил, смотрел только на царапины. Дазай не верит, мотает головой, неосторожно отбирая забинтованные руки и уверяет, что перевязку шеи он может сделать и сам. У него даже не хватает сил отобрать бинты, когда на самое мгновение Ацуши касается губами следа на шее, мажет затем ими неловко по скуле и щеке, чтобы прижаться ко взмокшему лбу. Дазай не знает, как называется чувство, что дарит ему Ацуши. Он болезненно прижимает его к себе заботливо обработанными руками, утыкаясь побитым псом в его плечо. Его чувства неправильные. В груди болит и горит пожар, всё скручивается в животе от чужого живого тепла, от чужих рук, мягко прикасающихся к изуродованной шее. Дазай не хочет понимать, что это просто забота. Он хотел бы прыгнуть в самый омут и зарево пожара, хотел бы сорвать с шепчущих слова успокоения губ жалящие поцелуи. Упиться чужим теплом, утонуть, забыться и потеряться. Перестать чувствовать вину за собственную трусость и нерешительность. Старые шрамы вспыхивают дискомфортом и жгучим импульсом, заставляя Дазая прятаться в складках стиранной рубашки. Запах цветочного порошка, чего-то землистого и специй для карри совершенно не помогают привести чувства в порядок. Перед глазами влажная и липкая пелена, когда Ацуши отстраняется, чтобы закончить свою перевязку. К горлу подкатывает тошнота, сжимает неприятным комком, когда Дазай чувствует, как его треплют по волосам. Таким жестом обычно Ацуши подбадривает редких бродячих псов, греющихся на солнечном берегу реки. Не этих чувств хотел бы Дазай. Не этих прикосновений. Он хотел бы что-то, что чувствует он сам. Что-то откровеннее и чувственнее, жарче и почти болезненней. Не эту саму собой разумеющуюся заботу. Ацуши не знает, что творится у Дазая между третьим и четвёртым ребром, забирая с собой непригодную рубашку и накрывая напряжённые плечи смявшимся от долгого лежания в противоположном углу дивана пледом. Он бодрым голосом обещает вернуться черед пятнадцать минут с другой одеждой и чашечкой кофе. И Дазай, криво улыбаясь, обещает его ждать. Заново научившиеся любить псы всегда с нетерпением ждут своих хозяев у самого порога дома.