Корми демонов по расписанию

— Ацуши-кун, тут такое дело… — Что такое, Дазай-сан? — Не мог бы ты меня немного, м-м, освободить? Ацуши заинтересованно поглядывает на шлёвку ремня, пытаясь с помощью неё закрепить нехитрую конструкцию. Тонкие и костлявые запястья Дазая удалось поймать и сцепить друг с другом в четыре крепких оборота ремня. Но даже так конец весело свисал с его рук и периодически попадал по носу, когда он ими слишком активно шевелил. Всякое сопротивление Ацуши пресёк на корню, заняв стратегически важную позицию — худые бёдра Дазая были не самой удобной позицией, но потому и стратегически важной. Ацуши находит приятные плюсы в том, что грубая кожа ремня не натрёт чужие запястья, плотно укутанные в марлевую броню. — Это часть наказания и воспитательного процесса, Дазай-сан. У вас нет выбора, — в итоге отвечает Ацуши, хмурясь и снова переделывая обвязку: теперь надоедливый конец ремня крепко зацеплен за всей конструкцией, усложняя задачу по освобождению. Определённо, Дазаю бы пригодилась _тигриная_ сила, чтобы устроить побег. Но вместо этого он выглядит даже несколько смущённым ситуацией. Идея подобрать удобную одежду для Ацуши при их первом знакомстве была полностью инициативой Дазая, и она же была бодро подхвачена агентством. Каждый выбрал себе часть гардероба, который приобретёт для нового сотрудника. Сочетание в итоге выходило весьма забавным, поскольку никто не говорил, что именно купит. Дазай думает, что у него есть некоторая болезненная тяга к вещам, которые обязательно помогут в самоубийстве. Длинный ремень, которого хватит для целой прощальной петли, подходил для этого как никогда кстати. Худенького и недоедающего Ацуши на тот момент этим ремнём можно было обхватить несколько раз, отчего тот впоследствии болтался как хвост. Дазаю кажется это забавным, ведь кожистый хвост больше всего напоминал ему о звериной природе Ацуши. Солнечный и тёплый ребёнок, как он думал. И жестоко ошибался. — Я сожалею обо всём на свете! Пожалуйста, освободи меня, грозный-палач-Ацуши-кун, — хнычет Дазай, неловко дёргая заведёнными над головой руками. Вины, конечно же, он не чувствовал. Наивно подозревал, что этого Ацуши точно не заметит. Строил из себя оскорблённую невинность, дулся на Ацуши и в целом вёл себя немного неподобающе своему возрасту и статусу. Ну подумаешь, решил изобразить падающий на дно реки камень. А какая сегодня красивая вода была, загляденье просто! Реки после дождя всегда самые глубокие и манящие. Бодро перемахнувший через мост Дазай не подозревал, что вслед за ним рванёт и Ацуши — что злой, мокрый и недовольный будет тащить за шкирку на берег распоследнего оболтуса, смешливо отфыркивающего забившуюся в носоглотку воду. От неудачного столкновения с водой Дазай повредил лодыжку, отчего Ацуши, состроившему самое мученическое выражение лица, пришлось буквально на себе тащить смеющегося как ни в чём не бывало Дазая до самого агентства. Уже тогда Ацуши принял решение, что за все грехи Дазаю придётся отплатить стыдом и позором. Ацуши отыграется за каждую потраченную нервную клетку. Способ, кажется, он выбрал весьма любопытный. Ацуши не слушает мольбы Дазая, не слушает его увещевания в своей невиновности, методично расстёгивая на нём рубашку. Пребольно сжимает коленями чужие бёдра и смотрит грозно, мгновенно сбивая всю шутливую спесь. Хороший и славный ремень, думается Ацуши. Он никогда не придавал значения странности своей одежды, радуясь, что ребята из агентства в принципе буквально приютили его и одели. Но всё чаще и чаще Дазай наталкивал на раздумья этим своим: «Хороший я подарок придумал тебе, да, Ацуши-кун? Этот ремень отлично подойдёт для двойного самоубийства!». Ремень хороший. А Дазай не очень умный, очень шумный и надоедливый. Дазаю невероятно идёт быть связанным и лишённым права голоса. Ацуши испытывает целый спектр непонятных ему самому эмоций, когда он обнажёнными ладонями касается потрепавшихся от трения с одеждой бинтов. Оглаживает их по пути круговой перевязки, отодвигая рубашку и чутко улавливая чужое напряжение. Запоздало теплится в голове мысль, что этот ремень — потрясающе удобное орудие плена. Дазай поджимает губы, теряя всякий интерес к мольбам и сопротивлению. Он осторожно следит за руками, которые щекотно прикасаются к коже, лишённой бинтов. Кажется, в наказании Ацуши было что-то своё странное, практически пикантное. Дазай, в чьём чернильном сердце буйным цветом раскрывались неозвученные чувства, буквально ощущал, как кровь приливает к лицу, а из подкорки рвутся дурацкие неприличные мысли. А может быть всё происходящее — часть его хитроумного плана по провоцированию одного юноши-тигра? Голова и мысли Дазая — непролазная и смертельная трясина. А его тело странным образом отзывается на чужие прикосновения: по спине вверх бежит жгучая волна мурашек, а дыхание волнительно перехватывает. Взгляд Ацуши напротив совершенно нечитаем, но Дазай задерживает мысли на тёплых пальцах, скользнувших к его беззащитной шее. — Если надавить сюда посильнее, — говорит Ацуши, большим пальцем прикасаясь к дёрнувшемуся кадыку, — то вас может затошнить, а если ударить — лишитесь дыхания и сознания. Насколько дорога вам жизнь сейчас? В голове набатом стучит липкое и почти неприятное предчувствие, умело перемежаясь с туманными мыслями о том, что у Ацуши красивые руки: ровные, сильные и по-своему грубовато-изящные. Пульс опасно подскакивает, отдаваясь беспокойным стуком в висках. Как раз в тот момент, когда к ним прикасаются эти замечательные руки. — Куникида-сан говорит, что височная кость очень хрупкая и тонкая, а под ней предостаточно артерий, чтобы лишить вас жизни одним точным ударом. Ах, кажется, вот здесь он совершенно прокололся как наставник. Стоит отдать должное Куникиде-куну, который вытачивает из этого угловатого мальчишки что-то смертоносное и как никогда уверенное в себе. Он ревнует, чёрт возьми. Дазай судорожно вздыхает и шало улыбается на совершенно серьёзный взгляд Ацуши. Его несколько колотит от собственной обездвиженности и самой настоящей опасности, что исходит от его протеже. Он на мгновение закрывает глаза и представляет, как на горле с влажным хрустом смыкаются массивные клыки, а тигриная лапа вспарывает его грудную клетку. А ещё бёдра Ацуши так славно соприкасаются с его бёдрами, что ни о какой ценности жизни и речи быть не может. Чтобы задержать это ощущение, Дазай был готов прямо сейчас ляпнуть предложение о скорейшей смерти в объятьях друг друга. Но Ацуши, словно прочитав его мысли, недовольно хмурится и продолжает: — Моя жизнь бессмысленна и ничтожна, я не заслуживаю жить, пока не могу хотя бы кого-то спасти, пока не могу найти своё место. Дазай-сан, любая жизнь — хрупкое стекло, но свою вы не цените сильнее всего. Меня это злит, — в его голосе отчаянно слышится смятение и прохлада, горькая печаль и что-то, что ещё непонятно Дазаю. Дазай на периферии воспалённого острым возбуждением сознания замечает, как темнеют аметисты в глазах Ацуши, наполняясь звериной желтизной. Что-то животное внутри него отрицало ненависть к жизни и нежелание идти с ней рука об руку. И вот это, наверное, будоражило связанного Дазая сильнее всего. — Ты такой красивый, когда злишься, Ацуши-кун, — мурлыкает только в ответ Дазай напрочь охрипшим голосом, упрямо натягивая ремни на своих руках. Будто бы хочет поддаться-прижаться, но Ацуши с неприятным изумлением давит на его грудь, возвращая в исходное положение. Мягко ударившийся лопатками Дазай только нахально щурится. Его хитрость и ехидство не длятся долго: пальцы, которые опасно давили на шею, давят теперь на место, где предположительно мог находиться средний бицепс. — Движение — ваши руки парализует, Дазай-сан. Я могу в любую секунду лишить вас жизни, раз вы так страстно желаете окунуться в небытие. Только попросите. И Дазай готов просить о чём угодно, не придавая серьёзного значения словам Ацуши. У него голова забита этим твёрдым, но чуть хриплым от ощутимого волнения голосом. Как жарким наваждением сознание сосредотачивается только на этих руках, что обещают его уничтожить и превратить пепел — не гладят, не ласкают. Запоздало понимая, что наказание и воспитательные меры Ацуши совершенно не несут в себе сексуального подтекста, он осознаёт в полной мере, насколько одержим им. Его протеже далеко пойдёт. Можно прямо сейчас спуститься вместе с ним в катакомбы Портовой Мафии, и Дазай выдаст любую тайну как послушная собачонка. Ацуши, светлый и хороший мальчик, даже не подозревает, как много у него власти над таким жалким человеком. — Вы идиот, Дазай-сан. Ацуши раздражённо вздыхает, а Дазай посылает ему самую обольстительную и манящую из своих улыбок, судорожно желая, чтобы вот эти руки-лапы сомкнулись на его шее и лишили дыхания. Но надо признаться, что и без них Дазай немного не в порядке: дыхание его сбито, тело прошибло нечеловеческим волнением и адреналином, а следовательно, и возбуждением. Кажется, эти две вещи были особенно взаимосвязаны в его понимании. — Нужно ли мне что-то вам доказывать, если вы не усвоили урок? Ацуши, поджимая губы, больше спрашивает это у самого себя. Дазай под ним совершенно лишён здравого рассудка, тело его слабо вздрагивает от малейшего прикосновения. И это станет ему наказанием — он не получит то, чего сейчас так страстно желает, игнорируя чужое беспокойство за свою жизнь. Дазай даже не успевает прийти в себя, как с него резче, чем нужно, снимают перетянутый ремень. Он всё ещё остаётся частью сознания в ощущении тёплых пальцев Ацуши на своей шее. Не без сожаления он провожает взглядом его, когда тот встаёт с бёдер, которые почти сводит судорогой без понравившейся тяжести. Под рёбрами колит что-то острое и тоскливое. Что-то неправильное, живое и человечное. Осознание «воспитательных мер» в действительности стучит в затылке тонким долотом. Может быть, желание навредить себе только подстёгивается чужим беспокойством. Может быть, желание прикоснуться к Ацуши так велико, что практически отторгает его. Может быть, он совсем потерял голову ещё тогда, когда смахнул с ресниц речную пелену и увидел перед собой исхудавшего мальчика-сироту, который вытащил его из омута. Может быть, он хотел бросаться в реку снова и снова, чтобы потом, задыхаясь от колющей лёгкие воды, видеть перед собой мутнеющий силуэт и чувствовать руки, которые бесконечно вытягивают его со дна. Запястья ноют от прилива крови так же сильно, как ноет что-то в подкорке Дазая. Глубоко вздыхая в давящем одиночестве, он думает, что не против повторить что-то такое без нравоучений. Лишившись навеки спокойного сна, он хочет ещё раз увидеть этого серьёзного и повзрослевшего ребёнка. Но, кажется, теперь Дазай действительно серьёзно наказан.