9
Никогда не думал, что буду прятаться по углам и стоять под окнами, как мелкий придурок, стараясь увидеть тень в окне, силуэт за гардиной. Три дня сразу после работы как на посту, наверное соседи меня стали узнавать, один даже поздоровался.
Кажется его мама меня засекла. Спалился, однако. Стояла у окна , смотрела через стекло. Но не движения, ни намёка в мою сторону - посмотрела и исчезла.
Ну слава всем Богам, что есть у него такой классный друг, с тяжёлой рукой (челюсть до сих пор болит и синеет). У него, видимо, хватает и здравого смысла, и нервов, раз решился позвонить и поставить меня на место. Сказал, чтобы больше не маячил у дома. Это мама Лисёнка просила передать. А ещё сказал не попадаться ему на глаза и ждать, пока он сам, Алексей, не сообщит, когда можно будет увидеться.
Теперь открываю всё чаще мобилу, чтобы найти сообщение от него, и может быть от Кира. Всё-таки надежда не умирает.
Не выдержал — сам набрал номер. Сухо спросил, что нового, как там наш Кирилл. Алексей ответил, что у него уже получше, даже пошёл на поправку настолько, что напросился на прогулку по злачным местам. В голосе Алексея прозвучала тень насмешки, но я только облегчённо выдохнул. Звучит так, будто он почти вернулся к себе.
Через пару дней Алексей сообщил, что Кир устроился на подработку — заправочная станция. Теперь у меня появилась хоть какая-то возможность его увидеть, хотя бы мельком. Только одна мысль не даёт покоя: может, стоит подойти и поговорить? Всё-таки не чужие люди. Но едва поделился этим с Алексом, он сразу оборвал: «Не время. Оставь всё как есть».
Жду. Уже целую неделю из своей засады наблюдаю за усталым, поникшим Лисёнком, когда он возвращается домой после смены. Смотрю, как голодный кот на мышку. Как мышка на сыр, заточённый в мышеловке.
И вот этот день настал. Вернее, час. Глубокая ночь, три утра, и короткая смс — всего одно слово: «Позвони». Не задумываюсь ни на секунду, мгновенно набираю номер. На том конце — тихий шёпот. Голос его едва слышен, но я ловлю каждое слово: к семи утра жди у двери. Адрес — вот он, наконец, всё, что мне было нужно.
С шести утра я уже на месте. Сижу на ступеньках, этажом выше, стараясь сдержать волнение. Минута тянется за минутой, и вот, без пятнадцати семь, из его квартиры выходит мужчина — отец, наверное. Сразу за ним через десять минут — женщина. Родители ушли на работу.
Наконец подхожу к двери. Стою, не дышу, будто любой звук может всё испортить. Через мгновение дверь открывается — передо мной стоит Алексей. Лицо у него помятое, тёмные круги под глазами, и он выглядит так, будто ночь у него была не менее напряжённой, чем у меня. Молча кивает и указывает в сторону комнаты. Я прохожу, стараясь не шуметь и не отвлекаться. Только чувствую, как бешено колотится сердце.
— Дальше сам, — бросает Алексей, оставляя меня в спальне и закрывая за собой дверь. На кровати передо мной лежит мой Лисёнок. Сбоку на тумбочке — стакан воды и таблетка, кажется, Алка-Зельцер. Ну что ты с собой делаешь? Малолетний алкоголик? Нет, это не про тебя. Неужели всё настолько плохо, что даже себя не жалеешь?
Я любуюсь им недолго, сдерживая желание обнять, коснуться, прижать к себе. Авантюрная мысль перехватывает инициативу. Сбрасываю обувь, майку, спортивки, осторожно забираюсь под тонкое одеяло, придвигаясь к стенке. Ложусь рядом, осторожно кладу руку на его тёплое, едва подрагивающее во сне тело. Ближе, так, чтобы чувствовать его дыхание и этот запах, смесь шампуня, табака и алкоголя. И всё же где-то здесь, под этим коктейлем, проступает его родной запах. Пахнет моим Кириллом.
Боюсь шевельнуться, чтобы не разбудить. Просто лежу, слушаю его дыхание, смотрю, как движется грудная клетка. Думаю о том, что скажу, когда он откроет глаза и обнаружит меня рядом. В одних трусах, нагло устроившегося, положившего руку туда, где ещё не разбудил чувства. Что услышу в ответ? Упрёки, обвинения, оскорбления? Может быть. И я готов их принять, молча выслушать, не пытаясь оправдаться. Или всё-таки скажу. Скажу, что без него мне уже не жить. Вот уже несколько лет не живу.
Он зашевелился. Кажется, проснулся. Ну что ж, Никита, готовься, соберись, сил тебе и удачи.
Я ещё не успел подготовиться, как он начинает говорить. Его голос слегка хриплый, не до конца пробудившийся, и... он думает, что говорит с Алексеем. С Лёшей, а не со мной. Пять минут — он говорит обо мне, искренне, с дрожью в голосе. О том, как любит, как ему без меня плохо, о том, как он скучал и ждал. Хочет, чтобы я наконец понял, чтобы осознал, насколько важен для него. А я слушаю и понимаю, что он не знает, что его слова уже достигли адресата.
Сдерживаться становится всё труднее. С каждой фразой, с каждым вздохом Лисёнка тело будто цепенеет, парализовано его признаниями. О том, как он хотел бы меня видеть рядом, как жалеет о времени, что упущено. Говорит, что ему трудно дышать без меня. Да это я сейчас вообще забыл, как дышать.
Вот закончит он свою исповедь, и тогда рядом с ним будет валяться уже не его Никита, а труп от переизбытка эмоций. Я не могу этого допустить.
Сжимаю его ещё крепче, всем телом прижимаюсь, зарываюсь носом в его шею, где всё тот же родной запах, и… сердце скачет: моё мужское начало выдаёт меня с головой.
Всё. Он почувствовал.
— Лёха, эй, у тебя что, эрекция? — удивлённо произносит он, ещё сонно потирая глаза. — А что это у тебя за парфюм такой? Когда ты успел его поменять?
Но внезапно он замирает, и, кажется, соображает, что да к чему. И в это мгновение я понимаю, что он начинает осознавать, что перед ним вовсе не Лёша. Не даю ему времени обдумать ситуацию. Быстро поднимаюсь на одну руку, другой разворачиваю его лицом к себе и смотрю прямо в его глаза. Эти огромные, испуганные и родные глаза.
— Возвращался, ждал и караулил, — срывается с губ. — Следил за тобой, хотел до хруста сжать в своих руках, чувствовать твой запах, знать, что ты рядом. Проклинаю себя за каждую секунду, когда мог, но не подошёл, когда смотрел, но не прикоснулся. Каждую ночь только о тебе и думал. А днём ждал вечер, чтобы увидеть хоть на секунду — увидеть, как ты возвращаешься домой, уставший, но здоровый. Кир, прости меня. Прости дурака непутёвого. Не могу без тебя. Слышишь? Не могу. Схожу с ума, сдохну, если тебя не будет рядом.
Я выдохнул и, почти не дыша, ждал. Кирилл молчал, пристально смотря мне в глаза. Брови его нахмурились, выражение становилось всё более суровым, но он не отстранился.
— Ты! Пока я тут распинался о своих чувствах другу, ты молча слушал? Ты! Как ты мог? Я тут душу изливаю, а ты молчишь? Слушаешь и молчишь?
— Лисёнок, прости. — Я протягиваю к нему руку, стараясь сгладить это недоразумение. — Я не мог упустить шанс услышать от тебя такое признание. Когда бы это ещё случилось?
— Убери руки, ты куда это лезешь? — Он толкает меня, но, похоже, ещё больше сердится на собственную вспыльчивость. — Кому сказал?! Мммм…
Его слова тонут в поцелуе — просто не могу больше ждать. Наслаждаюсь вкусом, вбирая каждую секунду близости. Даже запах вчерашнего алкоголя не мешает ощутить знакомый, родной аромат. Но он не был бы моим хитрым Лисом, если бы просто смирился. Толкается, кусается, царапается — не больно, но ощутимо. Сдаюсь, отстраняюсь, пока он ворчит что-то под нос.
Но оставлять его просто так? Нет, это не в моих правилах. Подхватываю его вместе с одеялом и несу, крепко прижимая к себе, пока он, закутанный, возмущённо трепыхается. Прямо в ванную, где ставлю на кафель и предлагаю:
— Выбирай, что хочешь — умыться или сразу в душ?
— Нет, сначала туалет. — Он моментально хватает меня за плечо и выставляет за дверь, не оставляя выбора.
Жду, глядя на Лёшку, который, судя по усмешке, слишком рад всему, что происходит. В голове у него наверняка крутится целый ворох насмешек, но он молчит. Проходит время, а Кир всё не выходит. Я возвращаюсь в спальню, чтобы собраться, попутно собираю его вещи, аккуратно неся их к ванной.
— Кир, я твои вещи принёс. — Стучу, и приоткрытая дверь на секунду приоткрывается, оттуда появляется его рука, забирая джинсы и футболку.
— Чай будешь пить? — зову, зная, что он может отреагировать на запах свежеприготовленного завтрака.
В конце концов он выходит, а Лёшка уже сварганил омлет и салат, которые Кир буквально поглощает, голодный наверное со вчерашнего дня. Вижу, как они шушукаются, переглядываясь, и Лёха, со своей обычной ухмылкой, выталкивает его прямо ко мне в руки, будто зная, что нам нужно время наедине.
Когда мы выходим, на лестничной клетке я резко разворачиваюсь, и Кирилл натыкается на меня, едва не падая от неожиданности. Обнимаю его, чувствуя, как он поддаётся моему прикосновению.
— К тебе или ко мне? — задаю вопрос, и он замирает, оглядываясь.
— Хочешь выслушать мою маму? — усмехается, но в его голосе слышится нотка беспокойства.
— Думаю, мы найдём общий язык. Ну не убьёт же она меня?
— Прибьёт. Её единственный сын несколько дней не ел, переживал и изводил себя, а ты думаешь, она простит того, кто во всём этом виноват?
Сгибаюсь, целуя его в лоб, нежно прижимаю к себе, касаясь губами его щёк и подбородка. Он хмурится, но поддаётся.
— Мой Лисёнок так страдал? Чем мне искупить свою вину?
— Целуй уже, а то никогда не искупишь, — ворчит, тянется ко мне, а я нарочно оттягиваю этот момент, чтобы сделать его желание сильнее.
Но он не выдерживает, хватает меня, как голодный, жадно впиваясь в губы, и я отдаюсь этому порыву, позволяя ему брать всё, что захочет, пока он рядом. Довольно болезненно прикусывает мне губу, и отстраняется едва не смеясь. Молчу. Понимаю, что заслужил.
— Ладно, пойдём на наше место, — говорит он тихо. — К двум мама уйдёт на работу, тогда сможем завалиться ко мне.
Ещё немного — и мне не нужно будет смотреть издалека, ждать, мучиться. Я здесь, я с ним, и я его не отпущу. * — Надо по дороге зайти в аптеку, — бросаю, как бы между прочим, вроде как в сторону, но достаточно громко, чтобы он услышал. Никита дёргается, уставившись на меня, словно у меня вдруг хер на лбу вырос. Его глаза расширяются, и он почти шёпотом: — Ты… Мы… Может быть. — Валидол для мамы купить, — не выдерживаю и фыркаю от смеха, едва сдерживая себя. — А ты что подумал? У него такое лицо, будто все его надежды рухнули. Жалко даже немного, но удержаться невозможно. — Знаешь что, я не собираюсь с ней объясняться. Этот пикантный вопрос — к тебе. Как ты, справишься? — наклоняюсь к нему, еле удерживая серьёзное выражение. Он снова меняется в лице, а мне хочется хохотать в голос. Боже, ну и вид у него — в этом его растерянном выражении есть что-то настолько милое, что просто не оторваться. — Ладно, не дрейфь, — кидаю, толкая его в бок. — Вместе поговорим, как-нибудь. Никита от неожиданности пошатнулся, будто сейчас бы и упал, и только потом улыбнулся в ответ, смущённо отводя взгляд. Сквер встретил нас тихой прохладой, только вот наша лавочка уже занята — какой-то мужик обложился газетами, вокруг валяются пустые бутылки. В голову сразу пришёл Андрей Викторович, наш общий знакомый, который всё подшучивал над моими планами и мечтами. Усмехаюсь, представляя, как бы он отреагировал, если бы узнал, что у меня, наконец, всё сложилось. — Ну что там, ещё не время? — Никита уже не первый раз смотрит на часы, нервничая. — А куда ты торопишься? — усмехаюсь, хитро прищурившись. — Приспичило? Так вон кусты, милости просим. — Я сейчас в эти кустики тебя затащу, и поверь, мало не покажется, — он делает шаг ко мне, изображая серьёзное намерение. Не удержавшись, смеюсь и отступаю, оборачиваясь, чтобы проверить, не заметил ли кто нашу "дуэль". Удивительно, как он с лёгкостью может разрушить мою привычную сдержанность, заставляя смеяться даже в такие моменты. Его нетерпение было почти осязаемым: как только мы увидели, что наша укрытая зеленью скамейка занята, Никита помрачнел. Мои язвительные шутки лишь подогревали его нетерпение, и, если честно, мне стало даже любопытно, что он сделает, когда мы окажемся наедине. Хотя, нет, пожалуй, это ему стоит бояться! Как только мы зашли в подъезд, Ник схватил меня за руку и потащил вверх по лестнице с такой скоростью, словно от этого зависела его жизнь. Я ещё никогда не поднимался так быстро на свой третий этаж, как в этот раз. Вырвав ключ из рук, потому что я не торопился его вставлять в замочную скважину, он быстрым движением открыл дверь, как будто всю жизнь именно её и открывал. Затолкал меня внутрь, ногой захлопнул, а руками вцепился в меня, видимо боялся, что я выйду через окно. Кеды разлетаются в стороны. Наши руки в нетерпении хватаются за края футболок, дергая их то вверх, то в сторону, но движения сбиваются, мешая друг другу. Я сдаюсь и оставляю его майку в покое, быстро стягивая свою. Остался только в брюках. Снова тянусь к его одежде, на ощупь, ведь мы не прерываем поцелуя, начавшегося сразу после захлопнутой двери, — он становится все жарче, как и мы. Наконец, вторая футболка присоединяется к первой. Губы саднят, горят. Я на мгновение отрываюсь, чтобы сделать глубокий вдох, и прижимаюсь лицом к его груди. Он подхватывает меня, без усилий поднимая, и несёт в спальню. За стеной у соседей гремит тяжелый рок, но я слышу только наш, ещё более тяжёлый, прерывистый выдох и громкий стук сердца, который, кажется, вот-вот вырвется следом за брошенной одеждой. Останавливаться не хочется — да и зачем? Лежу спиной на кровати, чувствуя, как немного пружинит под нами матрас. Ник нависает сверху. Его дыхание совсем рядом, и пальцы едва ощутимо касаются меня, когда он пытается расстегнуть пуговицу на моих джинсах. Я улыбаюсь и помогаю, приподнимаю бедра, позволяя джинсам и боксерам сползти до колен. Мы оба замираем. Его глаза впиваются в мои, как будто он ищет там что-то, что давно хотел найти. Несколько секунд — и время будто замедляется. Его губы касаются моих, легко, на секунду, словно примериваясь. Затем, совсем близко, скользит по моим векам, сначала одному, потом другому, нежно, как будто закрывает меня от всего мира. Я закрываю глаза и не хочу их открывать. Его губы оставляют мокрую дорожку по моей шее, каждая секунда ожидания пульсирует под кожей. Он поигрывает с ухом, и, когда его зубы слегка касаются мочки, разряд тока пробегает по всему телу. От этого невесомого прикосновения мне невыносимо хочется притянуть его еще ближе, вдыхая запах его кожи, чувствуя, как дрожь от его прикосновений сливается с биением сердца. Рука, что свободна, скользит где-то рядом, сначала у губ, медленно играя, как будто дразнит. Затем опускается ниже, скользя по оголенной коже. И вот — пальцы замыкаются вокруг моего напряженного стояка, сжимаются кольцом, слегка приподнимая, обнажая мокрую головку. Я шумно втягиваю воздух, и всё внутри будто замирает. Теперь хочется смотреть, хочется видеть, как он это делает — медленно, искусно, ни на секунду не теряя контроля. Встречаюсь с его взглядом, и он ухмыляется, хитро, будто знал, как именно зацепить, и притягивает меня к краю пропасти. Затем склоняется, проводит языком от основания к самой головке, заставляя тело напрячься. Удерживает этот миг на несколько секунд, и, когда его глаза из-под пушистых ресниц поднимаются, смотрят на меня — я уже за гранью. Вдох не получается — только прерывистый хрип. Падаю затылком на подушку, закатываю глаза, и мир взрывается где-то вдали. Со стоном погружаюсь в это, улетаю, и всё, что остаётся, — только ощущение бесконечной пустоты и одно: "Прощай, земля..." Ник, не торопясь, дает мне погрузиться в это состояние, словно смакуя каждый миг моего беззащитного уноса в беспамятство. Я чувствую, как его рука осторожно убирает прилипшие к лбу пряди волос. Пальцы едва касаются, но от этого прикосновения по телу снова проходит волна жара. Кажется, будто каждая клетка оживает. Я пытаюсь ухватиться за реальность, но Ник только усмехается и наклоняется ближе, пока его губы не касаются моего уха. — Как ты там, земной житель? — шепчет он с мягким смехом, заставляя кожу покрыться мурашками. Его голос тянет обратно, в реальность, но он же и удерживает меня в состоянии, где всё размыто. Поворачиваюсь к нему и ловлю его за руку, притягивая ближе, обнимая, чтобы почувствовать его вес, его тепло, его дыхание на своей шее. Хочу что-то сказать, но слова застревают где-то между сердцем и горлом. Вместо этого просто целую его, долгим, глубоким поцелуем, который, кажется, соединяет нас ещё крепче. Он медленно отвечает на этот порыв, наши движения замедляются, переходя в тихую, но уверенную страсть. Мы теряемся друг в друге, не спеша, позволяя моменту длиться, пока мир за пределами этой комнаты не перестаёт существовать.
